Повесть о чистом небе

Командир полка довольно прищурил глаза, осматривая личный состав. Поводов для радости было несколько. Во-первых, наконец-то решился вопрос со снабжением частей, остро стоявший с первых дней войны: хватало и самолетов, и обслуживающего персонала, и запчастей. Во-вторых, были налажены бытовые условия: провианта в достатке, обмундирование новёхонькое, в общем, для жалоб повода нет. Случались, конечно, задержки с поставкой топлива и боеприпасов, приходилось воевать по старой солдатской присказке «Бей так: что ни патрон – то враг!», но штаб дивизии заверил руководство всех авиаполков, что и этот вопрос будет решён в ближайшее время. В общем, можно было воевать, тыл был крепок. Оставалось только произнести напутственную речь перед молодыми офицерами и смело вести их в бой. Вести их к победе, которая была так нужна их Родине.

Череду мыслей майора Боброва прервал его заместитель, подав знак, что к смотру всё готово. Командир полка сделал несколько шагов вперёд, последние из которых постарался отчеканить. После этого он, приложив ладонь правой руки к козырьку фуражки, выслушал рапорт заместителя о том, что личный состав полка к смотру построен. Командир сделал ещё два шага вперёд и как можно громче произнёс:

– Здравствуйте, товарищи!

– Здр-авия же-лаю тов-арищ май-ор! – пронесся хор десятков голосов над взлетной полосой аэродрома.

Бобров не спеша прошёлся вдоль строя, любуясь выправкой своих бойцов. Не зря всё-таки летчиков-истребителей прозвали «сталинскими соколами». Все как один поджарые, атлетичные, с решительным взором, горящим жаждой поскорее одолеть ненавистных врагов. Любо-дорого было глядеть на этаких отборных молодцов, похожих на былинных витязей.

Командир полка остановился в центре и обратился к личному составу:

– Товарищи офицеры, сержанты и солдаты! Боевые товарищи! Все вы знаете, что мы стоим накануне грандиозных событий. Мы славно потрепали врага, но он всё ещё силён и жаждет реванша. Однако его коварным помыслам не суждено сбыться! Все они разобьются в пух и прах о наш боевой дух, о нашу храбрость, выучку и сплочённость. О нашу непоколебимую волю и крепкое боевое товарищество. О нашу несокрушимую веру в дело Ленина и Сталина. О нашу любовь к социалистической Родине… Я знаю, вы с нетерпением ждёте того часа, когда мы сойдёмся с врагом в смертельной схватке и сокрушим фашистскую гадину. Я знаю, что так оно и будет. Верю в вас, в ваше мужество и героизм. Как сказал наш верховный главнокомандующий товарищ Сталин, «враг будет разбит, победа будет за нами!» Ура, товарищи!

В ответ послышалось раскатистое:

– Ура! Ура-а! Ура-а-а!!!

– Вольно, – сказал Бобров своему заместителю.

– Вольно. Разой-тись, – продублировал команду тот, и строй быстро рассыпался по аэродрому.

Ярко светило майское солнце, разбрасывая зайчики от стёкол кабин новеньких Яков. А кузнечики надрывно пытались перестрекотать птичью многоголосицу. Но почему-то, несмотря на ласковый безмятежный весенний день, на сердце у командира полка было неспокойно. Другой бы на его месте не придал этому предчувствию никакого значения, но Бобров был опытным летчиком-истребителем и знал, что порой природному чутью стоит доверять куда больше, чем сводкам и разведданным. Он направился к своему заместителю, чтобы отдать еще один приказ: поднять первую и вторую эскадрилью в небо для патрулирования прилегающих к линии фронта воздушных квадратов. Тот лишь пожал плечами и отправился исполнять неочевидный приказ командира, тревожность Боброва он, видимо, не разделял. Тем более что разведданные указывали на то, что если в ближайшее время и ожидается удар вермахта, то значительнее севернее от их позиций. Но спорить с командиром подчиненный не стал и уже через несколько минут в воздух стали подниматься один за другим новенькие советские истребители.

Дмитрий Тарасов, заместитель командира роты охраны аэродрома, а заодно и начальник караула, наблюдал за смотром со стороны, недалеко от столовой. Он вместе с нарядом по КПП и дежурными не участвовал в общем построении, их задача была охранять территорию аэродрома. Здесь, около столовой, его и нашла одна из штабных телефонисток Людмила, стройная девчонка лет двадцати, среднего роста и с двумя толстыми косами русых волос. Несмотря на свой веселый характер, сейчас она казалась мрачнее тучи.

– Что? Закончили смотр? – робко спросила она, одергивая гимнастёрку.

– Закончили, – лениво ответил начальник караула, держа в зубах стебелек пырея.

– А Гулаева с губы не отпустили? – задала вопрос девушка как можно спокойнее, пытаясь скрыть волнение в чуть дрожащем голосе.

– Кто ж его отпустит-то? С губы так запросто не отпускают. На то она и губа.

– Я просто подумала, что на смотр могли бы и отпустить.

– Ага. Как бы не так, – старшина с лёгким недоумением посмотрел на телефонистку, почесывая массивный подбородок.

– Слушай, ты же у нас по губе старший? – слегка понизив голос и опустив глаза, спросила девушка.

– Конечно, я. Замком роты охраны как-никак, – самодовольно ответил старшина и поправил пилотку.

– Тогда, может быть, ты… передашь пирожки Николаю? Я слышала, с кормежкой там не ахти, а у него аппетит такой… в общем, сможешь? – и она, запнувшись, протянула ему вкусно пахнущий небольшой сверток.

– Ого. Пирожочки… Пирожки я тоже люблю, – втягивая ноздрями приятный аромат свежей выпечки, ответил старшина, потом на секунду задумался и продолжил: – Хотя Коле…

Начальник караула посмотрел в грустные девичьи глаза, потом на передачку и, наконец, выплюнув на пол травинку, произнес:

– Ладно… В порядке исключения. Так и быть, передам.

– Спасибо тебе, Митя! Спасибо большое, – лицо девушки просияло, – а я тебе еще напеку, обещаю! Честно-честно! Ты какие больше любишь?

– Горячие, – улыбнувшись, ответил старшина и пошел мимо столовой в сторону находящейся за ангарами гауптвахты, сунув сверток себе под мышку.

В каждом полку была своя «губа». Место, где держали штрафников и особо провинившихся бойцов в качестве высшего дисциплинарного взыскания. Сооружать отдельную землянку или капитальное строение под эти нужды было накладно, поэтому под «темницу», как её называли солдаты, переоборудовали все, что угодно: сараи, хлева, небольшие склады и даже маленькие брошенные домики в окрестностях воинской части. В общем, удобством узников командование озадачивалось в последнюю очередь.

В 27-м авиаполку, внутри древнего, но добротного сарая сколотили две двухъярусные кровати, накрыли соломой, да заменили ветхую дверь на тяжелую, сколоченную из новых толстых досок. Для надёжности заменили засов и повесили крепкий навесной замок.

Заместитель командира роты охраны подошел к сооружению, выполнявшему роль изолятора, и поздоровался с часовым, седоватым мужчиной с винтовкой. Охранник, зевавший в кулак, облокотившись на саманную стену, переменился, заметив старшину. Мгновенно вытянулся, приподнял подбородок и изобразил стандартную стойку часового на посту.

– Здравия желаю, товарищ старшина, – отрапортовал тот и отдал честь старшему по званию.

– Как служба, Михалыч? Идёт? – спросил Тарасов, небрежно махнув ладонью к виску.

– Служба идёт, куда ж она денется.

– Как ведёт себя арестованный? Без происшествий? – дежурным тоном поинтересовался Тарасов.

– Тихо. Только иногда песни мурлычет, то про коня какого-то, то про весну… то как Дон разольется. Потом затихнет на часок-другой и по новой свою пластинку заводит…

– Ладно. Давай отойдём в сторонку, перекурим, – Тарасов легонько качнул головой в сторону.

– Не поло-ожено ведь, – растерянно протянул рядовой.

– Да ладно тебе. Давай вон присядем на том бревне возле липы. Тут шагов десять, не больше. Никуда узник твой не денется.

– Ну, так – значит так. С вашего позволения, – пожал плечами часовой.

– С моего, с моего… Закуришь? – Тарасов присел на бревно, достал из кармана мятую пачку «Беломора» и протянул Михалычу.

– Не положено. На посту-то, – смутившись, ответил тот.

– Разрешаю, закуривай. – Старшина небрежно махнул рукой и приземлился на крупное бревно. Часовой улыбнулся и присел рядом.

Они взяли по папиросе и, поочередно чиркнув спичками о коробок, закурили. После этого Тарасов достал ещё пару папирос и протянул часовому.

– Спасибо, не надо, балуете, товарищ старшина. – Смутился старик и замотал головой.

– Да не тебе.

– А кому?

– С трёх раз догадайся. Вот эти пирожки тоже передай, – он протянул рядовому сверток.

– Хорошо. Сделаю, – произнёс часовой, глубоко затянувшись крепким табачным дымом. – Правду, что ли, гуторят про казачка? Ну, про этого Гулаева? – после небольшой паузы спросил Михалыч.

– Смотря что гуторят, – передразнил подчиненного Тарасов.

– Говорят, кирдык ему, – часовой картинно провел указательным пальцем по шее чуть выше воротника.

– Поговаривают и такое. Что есть, то есть. Могут его в пехоту отправить дослуживать, а то, глядишь, и в штрафбат с лишением звания. Это уже каким местом судьба повернется.

– Да-а, – хрипло протянул Михалыч, – дело-то невиданное, чтобы офицера да на губу сажать.

Замком охраны, не докурив папиросу, бросил её на землю и затушил сапогом.

– Жалко его. Рубаха-парень про таких говорят… Да характер чересчур лихой, сгубил его характер энтот! – старшина тяжело вздохнул и продолжил: – Ну, промолчал бы или обматерил в ответ, тогда другое дело. С кем не бывает, повздорили да обложили друг друга… Ан нет, он Чугуну… – Тарасов запнулся и прикусил язык. Потом почесал затылок и продолжил: – Он лейтенанту Чугайнову так дал по репе, что тот часа два еще заикался. В себя прийти не мог.

Старшина вспомнил вчерашнюю потасовку. Как поверженного Николаем летчика обливали водой, потом усадили на стул и долго приводили в чувство. Несколько офицеров, включая командира эскадрильи Павла Чепиногу, пытались замять дело, чтобы оно не дошло до командования полка. Но тут вмешался заместитель командира полка по политической подготовке Пулковский, у которого везде были глаза и уши. Через пару минут после драки он уже был в курсе инцидента. А дальше всё как по нотам: Гулаеву выговор, следом рапорт, потом конвой и губа. Вот и всё. Хриплый голос рядового вытянул Тарасова из воспоминаний.

– А за что ж так? Дал-то? Зачем драться полез? – Михалыч смачно затянулся, с интересом посмотрев на собеседника. Тарасов смерил взглядом рядового и начал рассказ.

– В столовой они вчера сидели, уже к вечеру ближе. Гулаеву недопуск к полетам продлили. И вот сидит он смурной, всё одно как на похоронах, да чай с кружки попивает. Чугайнов же как раз с вылета вернулся. Ну и, как всегда, задиристо и надменно появился, широким шагом вошёл: локти в сторону, плечи в сажень расправил. Как петух на деревенском дворе, в общем. Здоровенная детина этот Чугун, еле в кабину самолётную помещается, ручищи как медвежьи лапы. Он давно с Колькой не в ладах, вот и начал над ним подтрунивать. Привык Чугун, что ему редко кто поперек что-то сказать осмеливается. Ну и начал он говорить, мол, сложный вылет у него был, а, стало быть, такие, как Гулаев, шибко в бой не рвутся. Все по столовым отсиживаются да с телефонистками заигрывают. Гулаев молчит, даже глаз не поднял, сидит себе сахар в кружке помешивает. Чугун раздухарился, заулыбался, почуял слабинку и давай дальше молотить, мол, слыхал, что казаки фрица особо бить не стараются, все больше по кушерям отсиживаются, и смеется. Весело так смеётся, раскатисто. Потом только рот открыл, хотел что-то еще добавить… да не успел. Больше в тот вечер мы от него ничего внятного так и не услыхали.

– Ну а Николай-то что? Почему не успел-то? – с нескрываемым интересом спросил Михалыч и развернулся к старшине, приоткрыв рот.

– Да ничего… Кружкой металлической Коля как припечатал Чугайнову в глаз! У Коли та кружка с начала войны, заводчане ему ростовские подарили, с кем он до войны трудился. Чугун пошатнулся, но на ногах устоял, такого с ходу не прошибёшь. Гулаев тогда подскочил, как пружина стальная, и бац ему в другой глаз уже кулаком. Тут-то громила наш и плюхнулся на пол. Смех да и только! Чугун в столовой на полу лежит, а под обоими глазами фонари. Руками водит вокруг себя, будто на еще один вылет отправился. Вся столовая в хохот, а он что-то сказать хочет, губами шевелит, старается, а как заговорит, так заикается на каждом втором слове. Всё «му» да «хрю» какое-то на выходе.

– Ну и ну-у-у-у – протяжно выдохнул Михалыч, – так что же его тогда к полетам не допускали, Гулаева-то? Коль лихость такая в нём? Чай, не трус какой-нибудь, – Михалыч вопросительно посмотрел на старшину.

Действительно, командир полка оформлял недопуск к полётам по двум причинам. Самая распространённая – недостаточная подготовка пилота. Формулировка, конечно, размытая, все пилоты были выпускниками авиашкол и училищ и, прибывая в полк, уже имели не менее тридцати часов налёта. Но большинство, попав в настоящий воздушный бой, мандражировали, пугались рвущихся снарядов и стрекочущих крупнокалиберных пулемётов. Страх этот нужно было перебарывать постепенно, вылетая с более опытными пилотами. Вторая же причина недопуска была достаточно редкой – дисциплинарная. С такой формулировкой в 27-м полку был отстранён от полётов только один пилот – Николай Дмитриевич Гулаев.

Тарасов тяжело вздохнул и продолжил:

– Да вот в том-то и дело. Больно крут у него нрав, даже чересчур. Командир полка говорит, что дисциплины не достает. В команде летать не умеет. Все в бой рвется – и с приказом, и без приказа. Случай был. Он раз ведомым вылетел. Прикрывал, стало быть, тыл истребителю, – пояснил старшина.

Хотя пояснения тут были излишни. Все обитатели аэродрома, от рядовых до старших офицеров, да что уж говорить, даже поварихи, телефонистки и девушки-официантки знали, что летчики перед боевым заданием делятся на пары. Более опытный зовётся «ведущим», старший в паре. Он выслеживает врага и принимает решение об атаке. «Ведомый» же держится позади и следит, чтобы в тыл напарнику не зашёл противник.

Старшина достал еще одну папиросу, подкурил, с удовольствием затянулся и продолжил рассказ:

– Вышли они, значит, на группу бомбардировщиков, «Юнкерсов» немецких. Ведущий не поверил, что есть возможность атаковать – численный перевес на стороне фашистов был, начал отворачивать, а Гулаев бросил его и напал на фрицев лоб в лоб. Рассеял их, а одного «Юнкерса» подбил…

– Во даёт! Молодчина, лейтенант! – восхитился Михалыч и взмахнул в воздухе кулаком.

– Да не перебивай ты! Дай договорить! – гаркнул на подчинённого старшина. – Что молодец-то, молодец… Но вот ты представь, если бы не подбил? Если бы его сбили? А то, что товарища без прикрытия оставил? Это дело разве? А? То-то и оно. Но это еще что… ты про его первый сбитый самолет слыхал? Про ночной?

– Не, не слыхивал. Расскажи, коль не секрет, да свободная минутка есть. Ох и скучно мне тут в карауле одному куковать… Стало быть, Коля тогда вовсе без опыта был? Раз первый сбитый? – часовой аж поерзал от нетерпения.

– Да-а, – начал рассказ старшина, – без опыта. Хотя слышал я байку, будто под Сталинградом были у него победы, только он с вылетов всегда один возвращался. Там такие бои шли… кутерьма, одним словом. Несколько раз всю пятёрку его сбивали, а он цел. Заговорённым его тогда прозвали. Но, сам знаешь, пока два других летчика не подтвердили, сбитый самолёт противника не засчитывается. В общем, опытный, неопытный – незнамо, неведомо. Но, как говорится, казак молодой, а сноровка старая. Дело было где-то на Волге, его часть там тыловые объекты прикрывала, промышленные предприятия какие-то. Однажды глубокой ночью, да такой темной, что хоть глаз выколи, налетели фашистские бомбардировщики.

Тарасов секунду помолчал, затягиваясь крепким табачком и продолжил описывать в лицах:

– Летуны наши стоят на взлетке, да гул моторов где-то за облаками слухают. Делать-то нечего: ночь, видимость нулевая. Да и боязно взлетать, опять же, приказа не было. Механик один задиристый какой-то тогда раздосадовано так говорит: «Нет у нас соколов, чтоб нечисть погонять». Ну а пилоты ему и объясняют на пальцах, что, так, мол, и так, на «ишаках» ночью взлететь-то можно, дело нехитрое, а вот приземлиться… Прожектора на аэродроме выключены были, чтобы не привлекать внимание врага… Ну и все молчат, и головами покачивают, даже старики бывалые. И вдруг один из молодых, ну сам уже понял, кто – Колька Гулаев – голос подаёт. «Можно, – говорит, – и погонять фашистов, было бы желание». Механик его смерил взглядом: молоденький паренёк, росточка невысокого, а бравады вагон и маленькая тележка. Он улыбнулся и ради смеха его подначивать стал: «Языком молоть все мастаки, а ты вон видишь, “Ишак пятёрка” стоит. Снаряженный, к вылету готов. Лично проверял. Садись-ка и покажи, как надо, раз такой герой». На слабо его, понимаешь, взять хотел. Сам уже лётчиков, кто рядом стоял, локотком пихает, посмеивается, мол, посмотрите, как я мальца приструнил. Но не тут-то было. Гулаев помолчал, потом рукой махнул и побежал к самолету. Поднялся в воздух и с первого захода… Представляешь? С первого захода не абы кого, а «Хейнкеля–111» сбил. После и приземлился удачно. «Ишак» целый, ни царапинки, как с хранения.

– Фу-ты ну-ты, так это ж здорово. Опять же молодец, получается, – удивленно развел руками рядовой и поправил сползающее с плеча ружье.

– Тут та же история… с какого угла глянуть да как посмотреть. Хорошо, что так закончилось. С победой вернулся. А если бы без… если бы при посадке самолёт разбил? Тогда точно в пехоте бы сейчас воевал.

– А сейчас взаправду его в штрафбат могут сдать? – поджав губы и пригладив седые волосы, спросил рядовой.

– Не знаю. Третье дисциплинарное взыскание уже… Короче, не нашего ума дело. Но капитан Чепинога, командир эскадрильи, за него крепко стоит, заступается. Командиру полка заявил, что если Гулаева ведущим поставить, то цены ему не будет. Так и сказал, слово в слово передаю. Сам слышал.

– И что комполка?

– Не знаю. Время покажет. Ладно, Михалыч, заболтался я тут с тобой. Давай заступай, а то мы, как две бабы за вязаньем, лясы точим. Так и вся война пройдет, повоевать не успеем.

Старшина встал, потянулся и зашагал в сторону штаба, а рядовой направился обратно к губе. Не успел он дойти до своего поста, и по привычке первый раз сладко зевнуть в кулак, как раздался протяжный рев сирен. Михалыч посмотрел вверх, но небо было чистым. Весеннее солнце все так же безмятежно освещало аэродром. Часовой отошел от здания гауптвахты, чтобы увеличить угол обзора, – несколько раз он стоял в карауле недалеко от пилотов, проводивших разбор полётов, и запомнил пару забавных выражений. Вроде «угла атаки» и «угла обзора». «Вот и пригодилось, – подумал он про себя, – сейчас посмотрим, откуда опасность».

Опасность он увидел почти сразу, сделав всего пару шагов. Оказывается, и угол обзора можно было не менять. Со стороны юга летела группа немецких бомбардировщиков. Прошло несколько секунд, и земля под ногами начала дрожать, послышались звуки разрывающихся авиационных снарядов. То ли от взрывов, то ли из-за перемены погоды налетел сильный ветер.

Бомбы, словно огромные градины, падали на аэродром, сметая всё на своём пути яркими смертоносными вспышками.

– Открывай! – раздался неистовый крик с гауптвахты.

– Не положено, – Михалыч хриплым голосом пытался перекричать сирену и гул рвущихся снарядов, а потом завалился на землю, прикрыв голову руками.

Еще три «Юнкерса» заходили прямо на них. Посыпались бомбы. Одна из них упала в нескольких метрах от губы: видимо, немцы приняли здание гауптвахты за один из командных пунктов. Земля содрогнулась так сильно, что Михалыч обнял ее руками, боясь, что его подкинет вверх. Стена старенького сарая покосилась, дверь слетела с петель и повисла на одном засове.

Тут же из проема выскочил летчик и одёрнул гимнастёрку.

– Во как складно вышло, и с замком возиться не пришлось! – Гулаев широко улыбнулся и подмигнул лежащему часовому.

Тот не успел и рта раскрыть, а Николай уже вихрем мчался в сторону взлетной полосы. Рядовой по-пластунски отполз под дерево и залег за бревном, на котором ещё пять минут назад безмятежно покуривал халявный табачок. Несмотря на угрозу жизни и перспективу получить нагоняй за упущенного узника, в голове у него крутилась только одна мысль: «Колька-то убежал, а я папиросы и пирожки не успел передать. Нехорошо получилось…»

Взлетную полосу бомбили первой, несколько самолетов были повреждены. Пробегая мимо штаба, Николай заметил нескольких раненых пилотов, которых уже успели оттащить со взлетки. Он подскочил к одному из раненых, молодому белобрысому младшему лейтенанту с окровавленной рукой и лбом. Видимо, посекло осколками от авиабомбы. «Но ничего, жить будет, – подумал Гулаев. – Кровотечение несильное». Николай огляделся: санитарный взвод уже бежал к раненым с носилками.

– Братец, ты как? Живой? – Гулаев взял лётчика за плечи.

– Живой, оглушило только чутка, и руку жжёт… – ответил пилот и поднял голубые глаза на Николая.

– Братец, ненадолго возьму, после полёта верну. Не в службу, а в дружбу, лады?

Раненый пилот закрыл глаза и легонько качнул головой. Николай снял с младшего лейтенанта портупею с пистолетом и сразу же нацепил на себя. Полноценного ответа дожидаться было некогда, нужно было бежать, бежать на взлётку.

«Ну, стервятники, держитесь, если пропадать, то с музыкой!» – подумал Гулаев и подскочил к первому механику, встретившемуся у самого края взлетного поля.

– Какие машины готовы к вылету? – нарочито командным голосом спросил он.

– Вон слева два снаряженных, и там, через поле стоят, – не оборачиваясь на лейтенанта, ответил механик.

Он высматривал в небе очередные бомбардировщики, заходящие на атаку.

– Благодарю за службу, – ответил Николай и ринулся к ближайшему Яку.

– Ты куда? Гулаев, ты что ли?! Не твой самолет! Вернись! – раздался вдогонку заглушаемый воем сирен и рвущимися бомбами голос.

Через минуту самолет уже набирал высоту. Два немецких «Мессершмитта» пролетели навстречу, открыли огонь, пытаясь сбить набирающий высоту Як, но промахнулись. Не попав в истребитель Гулаева, немцы зашли на «штурмовку». Частенько истребители не только сбивали вражеские самолеты, но и атаковали наземные цели, особенно если добирались до аэродромов противника. В это время высоко в небе первая и вторая эскадрильи советских летчиков встретили фашистскую авиацию на подлёте и навязали гитлеровцам отчаянный бой. Но этого было мало: – люфтваффе направила в район Гостищево не одну и не две группы самолётов. На этот участок фронта вылетела целая туча немецкой авиации.

Тем временем, сделав глубокий вираж на низкой высоте, Гулаев заметил группу немецких самолетов, пролетевших над аэродромом и направляющихся в глубь советских позиций. «Та-а-а-к, – подумал про себя пилот. – Три “Юнкерса” под прикрытием “мессеров”. “Мессеров” у нас, значит, раз, два, ага, вон еще два. Четыре. Хорошая группа, летят не на наш аэродром. Мимо. Будут бить по наземке. Понятно, танки хотят жечь, паскуды. Эх, ребята, видит Бог, не сегодня!» Лейтенант стал разгонять самолет на низкой высоте, выжимая максимум из двигателя.

Готовясь к битве по линии Белгород – Курск – Орел, советские войска стягивали в этот район огромное количество бронемашин. Как раз за селом Гостищево стояла одна из танковых бригад. Еще по прибытию в полк всем пилотам доносилась основная задача аэродрома, а, следовательно, и каждого служащего здесь лётчика – прикрытие наземных войск и бронетехники.

Немецкие самолеты, сверкавшие в лучах майского солнца черными крестами, явно не были готовы к неожиданной атаке. Первые вражеские группы и самолёты-разведчики докладывали в радиоэфир, что аэродром подвергся массированной бомбардировке, что советские летчики скованы боем, что путь до наземных целей свободен. Поэтому фашисты шли вальяжно и совершенно не ожидали атаки одиночного истребителя с низкой высоты. По всем правилам воздушного боя нужно было набрать высоту и сравняться с противником перед атакой. Но такую роскошь Николай себе позволить не мог. Счёт до бомбометания и так шёл на секунды. Бить врага он начал сходу, еще при наборе высоты.

«Вот и попался, голубчик», – Гулаев отчетливо увидел в прицел «пузо» пикирующего бомбардировщика. Последовала длинная очередь.

– Тра-та-та…

Выстрелы слегка оглушили пилота, но главное – результат: «Юнкере» задымился. Через секунду показались багровые языки пламени, тяжелая машина свалилась в штопор и понеслась к земле, оставляя за собой шлейф густого черного дыма.

Боевой порядок был нарушен. Вторая пулемётная очередь полетела в следующего фрица, повредив фюзеляж. Противник открыл ответный огонь. Тогда Николай заложил еще один крутой вираж, уходя от пулеметного обстрела, и вышел на третий бомбардировщик. Тот стал разворачиваться, пытаясь отвернуть в обратном направлении. «Мессершмитты» только сейчас заметили Як и стали пикировать сверху, чтобы зайти в хвост советскому истребителю.