Цена короны

Уцелевшие защитники заставы добрались до переправы той же ночью. Двое пошли дальше, меняя коней. Первое донесение Барс получил через три дня; о числе нападавших в нём ничего достоверного не было.

Он послал приказ ближайшей пешей части, стоявшей в одном переходе от реки: занять переправу. Следом велел вести стрелков. Распорядился провести два обоза до переправы под усиленным прикрытием, остальным ждать на южном берегу. Лумику принесли карту, когда он ещё завтракал.

— Они далеко? — спросил мальчик.

Иара назвала переходы до заставы. Он загнул пальцы, сбился, начал снова.

Барс показал реку.

— Здесь их встретят, Ваше Величество. У нас есть время.

— А если не встретят? Если они пройдут?

— За рекой собирается ещё одна часть. Я буду получать известия каждый день.

Девятилетний Лумик смотрел на пустую дорогу между отмеченными местами. Хотелось спросить, можно ли сегодня спать в комнате рядом с Иарой, но при Барсе он не спросил. Отодвинул недоеденный хлеб и попросил не убирать карту.

Радан узнал о подкреплении от дозорных. С юга подходила пехота, но мост ещё не заняли. Он оставил пеших подтягивать обоз и пошёл вперёд с конными.

К полудню северный стяг стоял на другом берегу. За рекой дорога расходилась между убранными полями; по одной ветви шли южные повозки. Передние конные уже растянулись вдоль низкого каменного ограждения, а позади ещё гудел настил моста. Радан оглянулся: пешие не вышли на свободное место за переправой. Впереди охрана торопливо отводила повозки к ограде; над камнями дёргались лошадиные уши, мелькали головы возниц. Он дал знак ударить, пока не выстроились копейщики.

Первые северяне прошли вдоль ограды, захватили две повозки. Возницы бросились к полю. Несколько всадников погнались за ними; кони понесли остальных дальше, чем велели. Радан услышал победный крик за собственным плечом и обернулся.

С южной дороги уже спускались пешие. Не прятались, шли под своими знамёнами; ещё можно было собрать конных и уйти за мост. Но северная пехота подходила, до неё оставалось совсем немного. Радан велел вернуть преследователей и держать дорогу.

Собрать всех не удалось. Копейщики успели дойти до ограды; стрелки развернулись возле повозок. Конные северяне подавались назад, оставляя на поле тех, кто упал. Радан послал за своими пешими. Когда они вышли к дороге, пришлось вводить их по частям, чтобы прикрыть отходивших.

К вечеру мост ещё оставался открытым. Южане теснили к нему, но обхода за спиной не было. Радан сам вернулся на поле с последними конными, пока пешие подбирали раненых. Две захваченные повозки бросили; своих вынесли на щитах. У одного из рядов осталось слишком мало людей, и воевода поставил рядом тех, кто ещё мог держать копьё, не спрашивая, из какого они города.

За мостом он пересчитал вернувшихся. Приказал перевязать раненых и поставить охрану у настила. Впереди, на южном берегу, всё ещё были видны его люди — те, до кого не удалось добраться.

Радан сидел на земле возле раненых. Принесли последние донесения: с юга подходит конница. Северная дорога пока свободна.

Один из сотников попросил дать ему людей, чтобы снова выйти на тот берег.

— Они тоже устали! Дайте мне людей, воевода. Заберём наших и вернёмся.

Радан посмотрел на руки, которыми тот держал шлем. Пальцы дрожали.

— Повозки под раненых. Всё, что мешает, бросить.

Сотник не сдвинулся.

— Воевода…

— Отходим на север. Для тех, кто остался там, пришлём выкуп.

Отступали ночью. На заставе задержались только затем, чтобы забрать своих и вывести пленных. Защитить и её, и дорогу от подходивших частей Радан уже не мог. Северный стяг свернули. Зерно из захваченного склада досталось прежде всего тем, кто лежал в повозках.

Обратно он привёл меньше людей. У городских ворот семьи шли навстречу, заглядывали под пологи. Радан приказал остановить обоз и сам стал называть погибших. Одно имя пришлось повторить: женщина не расслышала, хотя стояла близко. Потом спросила, где его оставили. Воевода ответил и показал место на дорожном листе.

Эдра дождалась вечера. Пришла с записью расходов и перечнем недостающих упряжек. Он сидел над списком пленных, которых предстояло возвращать с юга.

— На лекарства нужно ещё, — сказал Радан.

— На лекарства отложено. И семьям тоже. Я обещала, что получат, — значит, получат.

— А если к осени?.. Собрать людей ещё раз?

Она положила бумаги рядом с его списком.

— Прежнюю ссуду ещё не вернули. Раненые до зимы не встанут. Кто будет работать вместо тех, кого вы привезли?

— Если бы пешие успели утром…

— Но ведь не успели, воевода. Теперь нужно считать тех, кто вернулся.

Он поднял на неё глаза.

— Я там был!

Эдра подвинула ему чистый лист.

— Тогда напишите, что нужно раненым. Вот это я повезу в города. Нового сбора на поход я просить не стану.

— Вы тоже были у южного короля.

— Поэтому и собирала выкуп. А эти деньги мы брали на один поход. Вы это подписали.

Радан отыскал свою запись. Провёл пальцем по имени.

— Но Громогрив там остался, Эдра.

— Остался.

Она села напротив, не забирая листов.

Через некоторое время Радан отложил перечень оружия, которое потеряли за рекой, и начал писать, сколько повозок нужно для раненых и кому до зимы не выйти на работу. Эдра считала на свободном краю. За окном всё ещё стояли люди: ждали, пока прочтут следующий список.

К осени два города, оплатившие поход, прислали посланцев с просьбой о перемирии. Радан приехал с ними по охранной грамоте. У входа опять пришлось отдать меч; он снял пояс и сам положил его на стол караульного.

В малом зале Иара развернула две записи. В одной города обязывались прекратить нападения, отвести отряды от границы и вернуть пленных июльского похода. Другая содержала просьбу о Громогриве.

— О Громогриве ответ прежний, — сказала Иара. — Просьбу я приму отдельно. Сейчас нам нужно договориться, чтобы больше не посылали людей к заставам. Давайте сначала это.

Эдра подала полномочия городских советов. На этот раз каждый отдельно указал, что разрешает своим послам подписать. Поручительства за остальные северные земли не было.

Лумик долго смотрел на пустое место возле названия одного города.

— Здесь должно быть, что они мне присягают?

— Такой строки нам не поручили, Ваше Величество, — ответила Эдра.

— Но он же отдал мне корону!

Иара придвинула к мальчику прежнюю грамоту.

— Громогрив подписал отречение в вашу пользу уже в плену. Уцелевшие в Чаше сложили оружие. Три города зимой прислали вам отдельные присяги. Эти два к ним не присоединились и дали Радану людей для похода.

Лумик посмотрел на воеводу.

— А теперь?

— Теперь они поручили мне вернуть живых и закончить этот поход, государь. За весь Север я присягнуть не могу.

— За свои города можете, — сказала Иара.

— Их советы пока не согласились.

Барс положил на стол донесение с переправы.

— Застава снова наша, государь. Переправу удержали. Если продолжать войну, придётся идти к их городам. До снега раненых оттуда не вывезем, обозы ещё не собраны. Я советую принять перемирие. Караулы на границе останутся.

Лумик загнул пальцы, считая города, потом опустил руку.

— Значит, эти двое ещё не мои?

— Они дают вам слово не нападать, — ответила Иара. — О признании короля ещё будут договариваться. За остальных старшины прежние грамоты не подписывали.

Эдра попросила открыть дорогу для мирных обозов после первого обмена пленными. Барс назвал посты, на которых их будут проверять. Радан долго читал строку об отводе отрядов, затем спросил, когда южане передадут список захваченных у переправы.

К вечеру условия переписали и прочли Лумику ещё раз. Он уточнил, где останутся северные отряды, и согласился на перемирие. Просьбу о Громогриве отправили отдельно; освобождения пленника в соглашение не внесли.

До второй зимы обменяли первых пленных, через заставу снова пошли обозы. Три города признавали власть Лумика; два других соблюдали перемирие, откладывая присягу. Остальные земли просили о торговле или отказывались прислать выборных. Общей северной грамоты ещё не было.

Громогриву условия перемирия прочли при караульном; увидеть Радана или послать ему ответ не позволили.

Глава 5. Нижняя калитка

Только осенью он разглядел лицо человека у нижней калитки. Это был Варн. Обожжённая в молодости щека потемнела, волосы возле шрама почти не росли. В северном обозе Варн ухаживал за вьючными лошадьми; Громогрив помнил его спину над упряжью лучше, чем лицо. После первой войны возчик женился на южанке и остался возле столицы. Теперь возил для дворца зерно и дрова.

Первую зиму плена Громогрив запомнил по запертым дверям. К следующей уже различал за ними голоса, мог по стуку колёс угадать, кто въехал во двор. У телеги Варна не хватало железной скобы: заднее колесо постукивало коротко, через равные промежутки.

Почти месяц они виделись издали: Громогрив мыл лестницу, когда возчик передавал накладную и уходил к конюшне. Иногда Варн поднимал глаза на окно — Громогрив ждал этого движения и сердился, когда не дожидался.

В начале второй зимы во дворе прорвало трубу. Воду носили из колодца. Громогрива поставили наполнять вёдра; караульный под навесом спорил с кладовщиком, кто подпишет получение мокрых мешков.

Варн подвёл лошадь к водопою.

— Государь, — сказал он почти беззвучно.

Громогрив дёрнул ворот. Ведро ударилось о каменную стенку.

— Тише там! — крикнул караульный.

Варн уже занимался лошадью. Громогрив вытащил ведро, перелил воду, снова опустил цепь. Он выпрямился, впервые за долгое время ощутив ширину собственных плеч.

— Ты здесь работаешь?

— У перевозчика.

— Давно?

— Четвёртый год.

Кладовщик закончил спор. Караульный подошёл к колодцу и велел отнести воду.

До вечера Громогриву казалось, что все видят перемену. Ночью составлял вопросы о Северном дворе, о гарнизонах, о тех, кто остался верен. К утру от этих вопросов почти ничего не осталось. Варн женился здесь, работал у перевозчика, дальше окрестных мельниц не ездил. Громогрив рассердился на него за бесполезность.

Следующий случай выпал через девять дней. В старом коридоре меняли оконные рамы; Громогрив носил снятые рамы к телеге, пока караульный держал рабочим лестницу.

— Не смотрите на меня так часто, — сказал Варн, принимая раму. — Ну что вы… Заметят ведь.

— Здесь есть выход к реке?

Рама качнулась.

— Отсюда все дороги к реке.

— Ты понял, о чём я.

Варн отвернулся. Громогрив подождал, пока рабочие закричат друг другу наверху.

— Я не останусь здесь до смерти.

— У меня семья.

— Я отплачу.

— Чем? Простите, но вам сейчас нечем.

От прямоты у Громогрива перехватило дыхание.

— За Лозовым перевалом, в охотничьем доме, осталась казна. Не всё попало в книги.

— Кто теперь держит тот дом?

— Я вернусь и получу своё.

— А меня возьмут раньше, чем вы доберётесь до перевала.

— Ты служил мне.

— Я возил овёс. Потом вы отпустили обозных. Я женился.

— Присяга от этого не исчезла.

Варн осторожно поставил раму: за разбитое стекло вычли бы из платы.

— А Нелла? Она без меня телегу не поведёт. Двое детей, старший ещё ремень на хомуте не затянет… Вы кому обещаете золото — мне или им?

Караульный отошёл от лестницы. Громогрив взялся за другой край рамы. Больше они не заговорили.

Той ночью ему всё слышалось: «Ты служил мне». Он попробовал представить Неллу, которая ждёт телегу, слышит чужие колёса и выходит к воротам. Лица у неё не было. Вместо лица он всякий раз видел нижнюю калитку.

Через неделю у Варновой телеги лопнула ступица. Громогрив держал под осью деревянную подпорку; караульный ушёл за кузнецом.

— Не начинайте опять о присяге, — произнёс Варн.

Громогрив промолчал.

— Думаете, мне легко смотреть, как вас с ведром гонят? Я помню, как вы перед войском сидели. И тогда, у колодца… Хотелось хоть государем назвать. Думал, легче вам станет.

— Стало.

Варн потянул колесо. Оно не поддалось.

— А потом вы потребовали остальное.

Громогрив помог сдвинуть его. Несколько мгновений они удерживали тяжесть с двух сторон.

— Помоги мне выйти. Только выйти! Я об этом прошу.

— Сегодня только. А там опять позовёте.

— Не поведу тебя на войну.

— А Неллу? Её на Север не потащите? И детей?

— Я поклянусь, если тебе нужно.

— Нужно.

Громогрив поклялся именем Ильмы. Договорив, сердито посмотрел на колесо. Варн поставил его на землю.

— За калитку проведу. Дальше не поручусь. Если доберётесь, пришлёте серебро перевозчику за мой долг. Иначе он у Неллы дом отберёт.

— Сколько?

— Одиннадцать серебряных. И три за лекаря. Она зимой болела.

Громогрив чуть не обещал сотню, но Варн слишком внимательно ждал ответа.

— Четырнадцать. С долгом разберусь первым.

— Я из-за ваших слов рискую всем, что есть.

Вернулся караульный. Варн нагнулся к ступице, словно весь разговор был о колесе. Громогрив остался держать подпорку.

Они готовились всю зиму. Варн ездил на дальнюю мельницу, менялся караул, выпадал снег. Иногда неделями удавалось только увидеть друг друга. Громогрив хранил следующий вопрос до новой разгрузки.

В комнате он чертил маршрут пальцем на одеяле. Поставить короб, обойти навес, не свернуть к большой дороге. Утром склад оказывался совсем другим: в проходе стояла бочка, возле нужного угла разгружали уголь. Один раз там сидели двое мальчишек с мисками, и пришлось пройти мимо. Он злился на них, как на выставленную против него стражу. На другой день мальчишек не было; зато вернулся караульный, который любил сам пересчитывать короба.

Громогрив перестал спрашивать Варна при каждой встрече, скоро ли. Но, когда возчик долго не приезжал, опять начинал искать его из окна.

В феврале они разбирали отсыревшую солому в сарае. Стражник грел ладони над жаровней снаружи. Варн присел и провёл щепкой по пыли.

— Нижняя калитка здесь. На большой дороге вас увидят из караульни. Сразу за зерновой навес.

— Перелезть стену у конюшни нельзя?

— Там псарня и решётка внизу. К четверговой разгрузке пустые короба относят на наружный двор. Привратник считает возы, смотрит накладную. Кладовщик обычно зовёт караульного к весам; тогда пойдёте с работниками. У дальнего навеса поставите короб и повернёте за угол.

— Если караульный пойдёт со мной?

— Несите короб обратно. Он один крикнет — до угла не дойдёте.

— Ты его купишь?

Варн поднял голову.

— Нет. И на лошадь денег не достану. Мы с вами о чём договорились? Вы каждый раз ещё кого-нибудь добавляете.

Стражник кашлянул. Оба замолчали; через щель в досках виднелась его рукавица.

Позднее Варн объяснил: после последнего дневного колокола смена относит ключи в караульню. Калитку не оставляют, но несколько минут возле неё один привратник, занятый накладными.

— Я надену твой плащ.

— Старый, с заплатой. Оставлю на колышке за коробами. Только капюшон до носа не натягивайте. Наши так не ходят.

На следующей разгрузке Громогрив пронёс короб, повернулся к проходу.

— Куда понёс? Здесь ставь, — окликнул караульный.

Он поставил. До вечера ждал вызова к Барсу, но никто не пришёл. На другой день Варн сказал:

— Рано повернули. Сначала кладовщик должен позвать стражника к весам.

— А если не позовёт?

— В тот день не пойдёте.

В начале марта пропали два мешка муки; неделю досматривали каждую повозку. Варна всё не было. Когда он приехал, Громогрив загородил ему путь у бочек.

— Ты передумал?

— Да меня с ночи обыскивали! Мешки перетрясли. Что я вам должен был показать — стражника в кузове?

Варн отодвинул его с такой сердитой осторожностью, что Громогрив отступил.

В марте возчик спрятал в связке ветоши кусок кожи. Углём на нём были обозначены стена, навес, пустая мельница, развилка, старая переправа. За рекой — квадрат.

Что означал квадрат на схеме, удалось выяснить через три дня. Они стаскивали мокрую попону с больной лошади; конюшенный старший ушёл за тёплой водой.

— Угольный шалаш, — сказал Варн. — Под лежанкой оставлю мешок. Сухие обмотки, хлеб. Восемь медяков.

— На восемь я до перевала не дойду.

— До ближайшего торга дойдёте. Больше нет.

— Одолжи.

Варн перестал тереть лошадь. Громогрив отвёл глаза.

— Хватит и восьми. Перед мостом куда?

— На развилке направо. Слева свет из деревни. После шалаша утром выйдете к восточному тракту: на Северной заставе вас будут спрашивать прежде всего.

— Если в шалаше кто-нибудь будет?

— Ждите в орешнике. Хоть до следующего вечера. Ничего не объясняйте. Вас и за стенами дворца знают.

— Мост проверял?

— Каждую неделю хожу. Две доски сняты, телега не проедет. С краю балка; рыбаки ставят туда ногу, когда спускаются к воде. Держитесь за перило. У ближней сваи каменная полка. Если на дороге фонарь — переждёте там. Только при большой воде полку заливает.

— Проверишь в день побега.

— Да как я успею? На переправе, у перевозчика, при вашей калитке… За день или два съезжу. Потом мне к семье надо.

Громогрив начал пробовать ходить по жерди возле конюшни. Два шага давались легко; на третьем дрожала нога. Он сходил, будто только переносил жердь, ждал, пока работники отвернутся, и начинал снова.

За две недели до выбранного четверга Варн застал его за этим занятием.

— Может, ждать, пока починят мост?

— Когда починят мост? А потом — когда караул с дороги уберут? Так и состарюсь, пока будем ждать!

— Я не заставляю идти.

— Ты всякий раз находишь причину остаться.

Варн помолчал, вытащил из-за пояса кожаную полоску.

— Обмотайте ладонь. На перилах щепа торчит — в темноте всю руку раздерёте. Полоску оставьте себе.

Громогрив взял её и убрал, не поблагодарив.

Окончательно условились в конце мая, после второй зимы плена. Со дня присяги прошло полтора года. У Лумика стали коротки старые рукава; Громогрив заметил это, когда король потянулся за книгой, и целый вечер считал месяцы.

Знак был обычный: два удара деревянным колышком по ободу телеги при снятии подпорки. Один удар или отсутствие плаща — остаться работать.

— Даже если я уже вынес короб?

— Поставите в дальнем навесе и вернётесь.

— Если задержишься?

— Догоню у пустой мельницы. Передам флягу, скажу, что видел у переправы.

— А если не придёшь?

Варн перебирал конец верёвки.

— До сумерек подождёте. Дальше сами. Только к моему дому не идите. Ни тогда, ни позже. Дайте слово.

Громогрив дал. Варн заставил его повторить маршрут. Услышав про левый поворот, выругался вполголоса.

— Направо, говорю! Слева деревня. Каждую свою печать помните, а здесь опять налево…

— Не забуду.

— Уже забыли.

Ночью Громогрив представлял развилку. Свет слева. Идти от света. Потом переправа, шалаш, восточный тракт. До перевала оставались недели пути.

За перевалом кто-нибудь должен был открыть ему дверь. Радан ходил за него на войну и вернулся ни с чем; теперь Громогрив хотел сам добраться до тех, кто ещё поможет. Варн о них ничего не знал, и в условленный маршрут они не входили. Громогрив перебирал имена, отбрасывал мёртвых, вспоминал тех, кого обидел незадолго до войны. В прежних расчётах такие люди тоже оставались верными. Теперь он не мог решить, с какого двора начать. Отодвигал эту часть дороги до утра, а утром опять ждал стука Варновой телеги.

За три дня до побега он зашил два куска хлеба в отрезанный рукав старой рубахи. Свёрток собирался спрятать под рабочей рубахой и придержать поясом. Сидел с иглой и впервые не сердился на мелкую работу: от шва зависела его дорога.

Накануне вызвали к королю. Лумик сидел над письмом. Он вёл пальцем под строкой и сердился, когда палец обгонял слово. За полтора года после присяги мальчик вытянулся, но большие печати на письмах всё ещё любил рассматривать раньше текста. Громогрив исполнил приветствие, поднялся, затем повернулся к креслу боком и опустился на четвереньки перед ним.

Сегодня было легче. Завтра, думал он. Пусть ещё сегодня.

Он старался дышать как всегда. Когда Лумик снял ноги с его спины, не шелохнулся, хотя плечо свело судорогой.

— Ты слышал, что я сказал?

— Нет, Ваше Величество.

— Воды. Я же велел подать воду.

Громогрив поднялся и наполнил чашу. Лумик взял её, не глядя, а Громогрив смотрел на детское лицо и представлял, как больше никогда его не увидит.

На другой день грузчики опоздали. Распорядитель задержался у накладных; караульный искал потерянную застёжку. Под рабочей рубахой, за поясом, намокал свёрток с хлебом. Дождь кончился к полудню, со скатов текло, колёса оставляли глубокий след.

Портрет он оставил под матрасом.

Когда первый короб стоял у телеги, он пошёл обратно за портретом.

— Куда? — окликнул караульный.

— За ветошью. В ящике вода.

Показал мокрый рукав. Тот махнул рукой.

Громогрив схватил дощечку, прижал к груди и спрятал за пояс. Оглядел кровать и полку. Хотел разбить что-нибудь напоследок; вместо этого поправил одеяло и вышел.

Колокол отзвучал. Плащ висел на колышке. Громогрив надел его за коробами. Одну руку прижимал к поясу: портрет мешал нагнуться, перепрятать было некогда.

— Подойди к весам! — позвал кладовщик стражника.

Снаружи сцепились возчики. Варн ругался громче всех и вдруг умолк. Раздался деревянный стук.

Громогрив замер с коробом в руках.

Второй удар пришлось ждать мгновение. Он успел подумать, что Варн передумал. Потом колышек снова ударил по ободу.

Громогрив пошёл вслед за грузчиками. Привратник смотрел на колёса застрявшей телеги. Караульный остался у весов. Короб бился о колени.

Калитка осталась за спиной.

Он ожидал окрика. Прошёл ещё шесть шагов, поставил короб в дальнем навесе. За углом, где начиналась тропа к пустой мельнице, оглянулся.

Впервые за полтора года за ним не шёл караульный.

Глава 6. Ночь на переправе

Варн догнал его у пустой мельницы. За прогнившей стеной капала вода с колеса. Громогрив держал руки под плащом, пряча дрожь.

— За вами никто не вышел?

— До поворота не было.

Возчик прислушался. За углом фыркнула оставленная с телегой лошадь.

— Поздно получилось. Скоро хватятся.

— Застёжку искали. А потом я… Мне пришлось вернуться.

— Зачем?

Громогрив прижал руку к поясу.

— За вещами? Вы ещё и за вещами возвращались?

— Это подарок жены.

Варн вынул флягу. Громогрив приготовился отвечать на упрёки, но возчик молчал.

— Хлеб под обмотками, чтобы мыши не добрались. Деньги в узелке.

— А мост?

— Был позавчера. Перило держалось.

— Вчера шёл дождь.

— И сегодня шёл. Если вода на нижней поперечине, под мост не суйтесь.

— Другой путь есть?

— Через деревню до каменной переправы. Ещё полдня. Вас там десятки увидят.

— Значит, старый мост.

— Пока темнота не легла, можно назад. Скажете, что я отправил вас за бочками. За лишний час накажут, а не за побег.

Громогрив схватил его за рукав.

— Я уже вышел. Ты понимаешь? Вышел!

Возчик отшатнулся. Громогрив разжал пальцы.

— Тогда идите. У развилки направо. На дорогу до рассвета не выходите.

— Пойдём со мной. Хоть через мост проведи.

— Мы о другом говорили.

— Только до балки. Покажешь — и назад.

— А телега? Мне её здесь бросить? К Нелле уже не успею. А если нас вместе возьмут?

Громогрив хотел прибавить к обещанному серебру. Посмотрел на заштопанный ворот и промолчал.

— Я дал слово к твоему дому не идти.

— Вот и сдержите. Если мост не пройдёте, здесь меня тоже не ищите.

Варн проверил пробку на фляге. На прощание Громогрив поднял руку к его плечу — прежним жестом, которым награждал за службу. Возчик уже отступил.

Громогрив оставался под навесом, пока не стихла телега.

Первые шаги давались трудно. Он оглядывался, прислушивался к дороге за спиной. Потом вышел из низины и остановился: над деревьями лежало открытое небо.

Из дворцовых окон его было мало — между крышами, над стеной, возле трубы. Здесь Громогрив задрал голову, сделал несколько шагов и снова остановился. Никто не велел продолжать.

Он выругался. Потом ещё раз, громче. Слова ушли в мокрые деревья. Громогрив засмеялся и тут же умолк: вдруг услышат.

На развилке он чуть не свернул налево.

Там мерцал огонь. Можно попросить хлеба, высушить одежду. Он уже шагнул к свету, когда различил над ним покатую крышу. Деревня. Он стоял, вспоминая Варнову сердитую поправку, затем свернул направо.

Под водой на старой дороге прятались корни. Громогрив оступился, ударился коленом и сел в мокрую траву. Пока боль отпускала, достал из-за пояса свёрток с хлебом. Шов выдержал, корка отсырела. Он разорвал нитку, развернул ткань и взял кусок. Потом вынул портрет: краска у края стала липкой. Громогрив положил дощечку на сухую середину отрезанного рукава и завернул вместе с оставшимся хлебом.