Цена короны

Александр Комаров

Цена короны

Глава 1. Шестнадцатая осень

В ту ночь Громогрив заплакал потому, что не смог вспомнить голос жены.

Слова он помнил. Как Ильма велела закрыть окно, как звала его ужинать, как однажды, рассердившись, сказала: «С тобой нельзя разговаривать, пока ты король». Она могла произнести это и уйти, не дожидаясь разрешения. Он помнил даже свой ответ — злую, ненужную фразу. За неё-то память и держалась с ненавистной точностью. Но самого голоса не было. Громогрив повторял её слова, менял интонацию, делал паузу перед последним словом и всякий раз слышал себя, только тише.

Он сидел на краю кровати в комнате под лестницей. Ему было пятьдесят семь. Дощечка с портретом лежала на коленях; за годы плена её углы округлились, краска на одном плече стёрлась от пальцев. Молодой мужчина с тёмными волосами смотрел куда-то за край дощечки, чуть приподняв подбородок. Ильма заказала этот портрет перед первым северным походом, а на обороте написала: «Вернись до снега».

В тот раз он вернулся.

Громогрив придерживал дощечку за нижний край. На ладони белела толстая мозоль от ведёрной дужки; возле ногтя темнела трещина, которую никак не удавалось отмыть. Он провёл большим пальцем по нарисованному плечу и остановился, заметив, что опять стирает краску.

Сходство сохранилось в линии носа, в тяжёлых веках. Он знал это по маленькому кухонному зеркалу, в которое изредка смотрелся, прежде чем идти к королю. Щёки опали, и нос казался резче; у рта залегли складки, спускавшиеся к подбородку. Седина уже уходила от висков к затылку. Порой она казалась в мутном стекле светом из окна, и он невольно поворачивал голову, проверяя. Глаза узнавал сразу, но смотрели они теперь как-то исподлобья: даже возле зеркала он прислушивался, не зовут ли из коридора. Подбородок поднимал с усилием. На портрете мужчина держал голову так, словно ему и в голову не приходило, что её можно опустить.

Громогрив перевернул дощечку. Захотелось выйти во двор, постоять с непокрытой головой, пока холод не проймёт до кожи. Нужно было позвать караульного, объяснить, для чего ему это, дождаться ответа. Он остался на кровати, прикрыв ладонью надпись.

Наверху хлопнула дверь. Громогрив перестал плакать.

Плечи напряглись, ладони упёрлись в край кровати. В коридоре прошли двое, разговаривая. Один задержался у лестницы, переспросил что-то и засмеялся. Смех удалился. Только тогда Громогрив вытер щёки.

Лумика он узнавал даже сквозь сон. Теперь король ходил спокойнее и тяжелее, чем мальчик, которому пятнадцать лет назад вынесли на подушке северную корону. Но перед предпоследней ступенью по-прежнему замедлялся. Там когда-то качнулась доска. Доску давно заменили.

Комната тоже изменилась. На третью зиму перебрали дымоход, на пятую столяр удлинил старую кровать. Громогрив помог вынести её в коридор, а потом поставить обратно. Он помнил первую ночь после переделки: наконец можно было вытянуть ноги. Теперь возле кровати стояла полка для двух книг и лекарственной мази. Трещина над дверью спустилась до притолоки.

На внутренней стороне кроватной доски оставались зарубки. Сначала он делал по одной каждую ночь, потом объединял в недели. После второй зимы перестал. Иногда, перестилая постель, он задевал пальцем вырезанную дорожку и замечал, как далеко она не дошла до конца доски. Первые месяцы заняли столько места. Все остальные годы можно было бы уместить в горсти стружек. Он снова заправлял простыню, прятал зарубки под ней. Однако день присяги не забывал.

Пятнадцать лет исполнилось вчера.

В тот день для караула пекли пироги. Громогрив почувствовал их запах, когда мыл заднюю лестницу, и не сразу сообразил, отчего его замутило. На родине так пахло в доме, когда Ильма объявляла повару, что осень наступила и хватит кормить всех летней зеленью.

Теперь, сидя на кровати в своей комнате, он заметил на рукаве засохшую полоску мыла и начал соскребать её ногтем.

После короткого стука вошла Лада, принесла лампу и миску. Возле её глаз за эти годы появились глубокие складки, в висках — седина. Он долго этого не замечал. Ему всё казалось, что меняется здесь только он.

— На кухне сказали, вы так и не поужинали.

— Не хотелось.

Она поставила миску на табурет. Громогрив уже смотрел, сколько в похлёбке хлеба, и оттого не потянулся за ложкой.

— Поешьте хоть немного. Остынет ведь, — сказала Лада.

В первый год она оставляла миску у порога. Он не брал, пока шаги не стихали, потом ждал ещё, позволяя еде остыть: ей не следовало видеть, как он голоден. Однажды она вернулась за пустой миской раньше времени. Он сидел с нею на кровати; оба сделали вид, что ничего не произошло. Теперь Лада ставила табурет поближе, чтобы ему не пришлось тянуться.

Ему хотелось попросить её посидеть. Совсем недолго, пока он ест. Она могла бы говорить о кухне, о какой-нибудь заевшей двери. Он даже подвинулся на кровати, словно освобождал место, но Лада поправляла фитиль и не увидела.

— Когда ты последний раз была дома?

— В конце лета.

— Надолго?

— На девять дней.

Девять утр без звонка. Можно проснуться и не вслушиваться, подождать, пока станет светло. Можно выйти из комнаты, потому что захотелось. Он почти спросил, что она делала в первое такое утро, но удержался: Лада, наверное, перечислит какие-нибудь дела. Не поймёт вопроса, а объяснить его он не сумеет.

— Там теперь новый мост, — сказала Лада. — Старый совсем осел.

— Дубовый?

— Сосновый. Дуб-то дорого.

Она проверила воду в кувшине и взялась за ручку двери.

— Лада, погоди.

Она обернулась.

— Голос того, кого давно не слышишь… Ты его помнишь?

Громогрив опустил глаза. Лада молчала, и он уже искал, чем заменить вопрос.

— Не всегда, — ответила она. — Иногда кажется, вспомнила. А потом кто-нибудь говорит, что он совсем иначе смеялся.

Он поднял голову. Спрашивать, брата ли она вспомнила, не стал. Её рука ещё лежала на дверной ручке.

— Спокойной ночи, — сказал он.

Лада кивнула и вышла.

Хлеб успел размокнуть, пришлось придержать его ложкой. Прежде Громогрив не любил такого хлеба. Теперь легче было жевать: болел дальний зуб. Лада предлагала позвать лекаря, но он откладывал. Сегодня даже мысль о том, что придётся открыть рот и сидеть неподвижно, пока ему велят, отнимала последние силы.

Ильма однажды принесла ему такую похлёбку сама. Северный дворец ещё не достроили, на кухне неделю не могли справиться с дымящей печью. Он сказал, что королеве незачем носить миски. Она поставила миску ему на колени и спросила, неужели теперь придётся звать кого-нибудь, чтобы отнести её на стол.

Он помнил, что они смеялись. Помнил горячее дерево под пальцами. Ильма сидела рядом, завернув ноги в его дорожный плащ; у неё мёрзли ноги даже летом. Он говорил о новом мосте, она слушала, прислонившись к плечу. Плохая печь, кривое окно, ещё не покрашенная дверь — он мог перечислить каждый изъян той комнаты. Ильма хотела светлую дверь. Он сказал, что сначала нужно окончить зал совета; она ответила, что не собирается прожить всю зиму на складе строительного леса. Наутро дверь сняли. Потом совет так и заседал среди опилок, а Громогрив раздражался, когда ему об этом напоминали. Сейчас он напрасно пытался восстановить порядок их слов: она сначала засмеялась или уже потом, увидев, как он держит миску?

Пустую миску Громогрив поставил на пол. Лёг, не раздеваясь, положил ладонь на портрет.

Разбудил его свет за дверью. Караульный что-то негромко объяснял; затем ответил Лумик, и Громогрив уже сидел, не успев окончательно проснуться. Портрет съехал с одеяла. Он подхватил его прежде, чем дощечка ударилась об пол, положил возле подушки надписью вниз. Об этом движении он подумал лишь потом: всё ещё успевал беречь её слова.

Король вошёл без мантии, в простой тёмной куртке. Он возвращался из малого совета. Светлые волосы были зачёсаны назад, лицо вытянулось, исчезла детская округлость щёк. В двадцать три Лумик уже носил меч без той заметной осторожности, с какой мальчики держат первое оружие. Но маленькую фигуру на троне Громогрив помнил слишком ясно; она всякий раз вставала между ними. Караульный вошёл следом и прикрыл дверь.

Громогрив спустил ноги на пол, встал с кровати и повернулся к королю. Постель осталась у левого бока. Он начал опускаться, перенося вес на левую ногу: правое колено болело. Потянулся рукой к кровати, но у двери скрипнул ремень, и Громогрив остановил руку. Не просить опоры. Край одеяла был совсем близко: можно ухватиться, никто не запретит. Лумик даже, вероятно, подождёт. Именно это и останавливало. Громогрив опустил левую ладонь на половицу возле кровати и, опираясь на неё, встал на колени. Потом нужно будет подняться. Только бы не задеть ногой миску у кровати; разобьётся — придётся извиняться, и все станут смотреть, как он поднимает черепки.

Он положил на пол вторую ладонь и склонился, коснувшись лбом досок. Затем приподнял голову и поцеловал ноги короля, каждую по очереди. Из-под двери тянуло холодом. Он задержал дыхание, чтобы оно не прозвучало всхлипом.

Караульный был молод, недавно поступил на службу. Громогрив видел нижний край его мундира, аккуратно начищенные сапоги. Этот юноша помнил войну разве что ребёнком. Может быть, и тогда кто-нибудь поднимал его к окну: смотри, ведут северного короля.

— Встань, — сказал Лумик.

Громогрив попробовал подняться без помощи, но больное колено не держало. Пришлось ухватиться за край кроватной рамы. Выпрямившись, он отпустил опору и торопливо спрятал дрожащую руку за спину.

— Подожди за дверью, — сказал Лумик караульному.

Тот вышел. Король посмотрел на миску.

— Лада сказала, ты заболел.

— Нет, Ваше Величество.

— Утром тебя не было в кабинете.

Громогрив вспомнил звонок. Или ему показалось, что вспомнил. Со вчерашнего дня всё слилось: лестница, пироги, вечер, когда исчез голос Ильмы. Сказать об этом значило бы ждать, что король ответит.

— Я… не расслышал, Ваше Величество. Простите.

Лумик помолчал. Ему было тесно: пришлось повернуть плечо, чтобы не задеть косяк. Раньше помещался свободно. От этой мысли у Громогрива снова защипало глаза.

— Завтра после второго колокола. Придут из речных земель.

— Да, Ваше Величество.

Король заметил дощечку. Громогрив заслонил её бедром и тут же испугался, что движение сочтут подозрительным. Но Лумик уже отвернулся.

— Явишься вовремя.

Он ушёл. Громогрив остался у кровати; мог сесть, но всё ещё слушал шаги. Когда стихли и они, и голоса у лестницы, он осторожно разогнул правую ногу.

На полу темнело влажное пятно от его лба.

Вместо досок он вдруг увидел камень со светлой прожилкой. Тронный зал, людей по обе стороны прохода, собственную корону в чужих руках. Тогда он думал, что нужно пережить несколько минут. За ними должна была оказаться смерть, дорога в крепость, новые переговоры — что угодно, чего он ещё не знал.

Он не представлял, как будет помогать выносить кровать в коридор, чтобы её удлинили. Как выучит скрип ступеней. Как перестанет делать зарубки.

Громогрив поднял портрет и провёл пальцем по надписи. В темноте, уже погасив лампу, снова попробовал произнести её слова.

Ильма, подумал он. Просто позови меня ещё раз. Не надо прощать. Только позови.

Глава 2. Место у кресла

Утром Громогрив долго не мог застегнуть чистую рубаху. Петля растянулась, пуговица выскальзывала из негнущихся пальцев. Хотелось разорвать ворот. Вместо этого он достал иглу и стянул петлю тёмной ниткой. Светлой у него не было.

В коридоре пахло воском. К годовщине присяги дворец натёрли тщательнее обычного; Громогрив мыл заднюю лестницу, и спина ещё болела. Со дня присяги прошло пятнадцать лет и два дня. Он пытался представить число отдельно от себя, как расход муки в кухонной ведомости.

У галереи мальчик с корзиной дров посторонился и сказал «доброе утро». Громогрив ответил, уже миновав его. Оглянулся бы, но возле кабинета ждали послы.

Старший оттягивал цепь на дорожном камзоле, словно она была слишком коротка. Корвен. Он приезжал на Север договариваться о железе, подолгу сидел в приёмной, привозил Ильме серебряные ложки. Теперь волосы у него совсем поседели.

Корвен замолчал на полуслове.

— Неужели это… — начал младший.

Старший придержал его за локоть. Сам продолжал смотреть: на заштопанный ворот, на пустой пояс. Громогрив спрятал ладонь с ведёрной мозолью в складках рубахи и сразу пожалел об этом.

Дверь открылась. Терен поднялся от стола и указал гостям на стулья.

Лумик сидел у камина, в тёмной куртке, застёгнутой у горла. Справа от кресла стоял стол с бумагами; стулья послов поставили напротив стола, наискось от короля. Корона лежала на маленьком столике с другой стороны кресла. Он выслушал имена и титулы, принял верительную грамоту. Громогрив стоял у двери, пока не услышал:

— Сюда.

Громогрив пересёк комнату и опустился на колени прямо перед Лумиком, лицом к нему. Коснулся лбом ковра и исполнил приветствие. За спиной стало тихо. Поднимая голову, он увидел наполовину стянутую перчатку Корвена. Посол наклонился, чтобы подлокотник не закрывал ему происходящего.

— На своё место, — сказал Лумик.

Громогрив поднялся и расправил загнувшийся угол подушки на ковре перед креслом. Лада добилась её четвёртой зимой. Он повернулся к Лумику боком, опустил колени на подушку и поставил ладони на ковёр. Теперь он стоял на четвереньках поперёк перед креслом: головой и плечами к столу, со стороны правого подлокотника, коленями — перед левой половиной сиденья. Лумик вытянул ноги вперёд и положил их ему на середину спины. Громогрив немного раздвинул пальцы, принимая тяжесть; король взял верхний лист.

— Вы просите изменить плату за зимнюю охрану судов. Мы уже приняли половину расходов. Почему теперь моя казна должна платить и вашу долю?

Корвен снял перчатку.

— Ваши досмотрщики держат караван по пять дней. За это время нанятая охрана уходит с другим караваном, и нам приходится нанимать вторую. Мы согласились платить за один проход.

— В вашей просьбе об этом нет ни слова.

— Если обо всём написать, её и до весны не прочтут, государь! Столько сборщиков, столько застав…

Младший открыл папку. Корвен взял у него два узких листа и положил перед королём.

— Даты входа и выхода. Здесь зерно. Его разрешили везти без задержки, но зерновой трюм оказался на одном судне с маслом. Судно осталось у причала целиком.

Терен наклонился к бумагам.

— Причину задержки пристань указала?

— «Проверка груза». И всё! Больше капитан за свои деньги ничего не добился.

Лумик перечитал лист.

— За охрану берут один раз. Но если на судне разные товары, сборщик должен проверить каждый груз.

— Я прошу одного досмотра, государь. И одной платы за охрану. Ваш сборщик получает жалованье, пока сверяет книги. Мои люди в это время едят в долг.

— Терен, запроси пристань. Если задержали без причины, вторую охрану оплатят из нашего сбора. До ответа прежнее соглашение остаётся в силе.

Корвен кивнул, но бумаги убирать не стал.

— Надеюсь, ответ придёт до ледостава. Западная дорога ещё открыта.

Он развернул карту, положил линейку между двумя заставами.

— Здесь четыре дня. По реке с вашими остановками — шесть.

— Летом, — сказал Лумик. — Покажите зимний путь.

Корвен передвинул линейку к нижнему перевалу. Дорога делала там длинную петлю.

Громогрив чуть сжал пальцы. Когда-то он сам пугал Корвена этой дорогой. Там трижды перегружали бочки; верхний перевал закрывался с первым большим снегом. Сейчас посол внимательно сравнивал расстояния, будто впервые заметил петлю.

— Нет, не всё пройдёт, — признал он. — Дорогой груз — да. А вам останется брать сбор с дешёвого. Не хотелось бы начинать весну с нового торга.

— Тогда не будем начинать его зимой, — ответил Лумик. — Льгота на зерно остаётся. Железо, масло и вино под неё не подведёте. Теперь о двух задержанных судах.

Терен нашёл копию ведомости.

— По ведомости — двадцать восемь бочек рыбьего жира. При досмотре в двадцати двух оказалось масло.

— Недостающую пошлину подсчитали?

Терен подал расчёт.

— Приказчик ошибся, государь, — сказал Корвен. — Он составлял бумаги сразу на три судна. За торговый дом я ручаюсь.

— Вес и количество верны, — заметил Терен. — Порт отправления тоже.

— В названии, значит. Хорошо, пошлину мы уплатим. Но пристань внесла в счёт ещё штраф и восемь дней стоянки. Четыре дня из этих восьми капитаны ждали вашу канцелярию!

Лумик посмотрел на Терена, и тот придвинул к себе ведомость.

— Ответ отправили позавчера.

— С приказом ждать решения о штрафе, — сказал Корвен. — Опять ждать! Ещё неделя, и обе команды придётся кормить до весны. Приказчика для наказания я вам не привезу, государь. И домой не повезу признания, что мои купцы воры. Дайте мне точный счёт — его они оплатят.

Громогрив узнал этот тон. У Корвена так же неподвижно лежали руки на столе, когда он отказывался покупать северное железо по новой цене.

У него затекла левая ладонь. Под коленом сбилась ткань; поправить её можно было, только подняв спину. На ковре синяя птица вытянула неровное крыло. Громогрив знал её лучше, чем помнил некоторые комнаты своего дворца.

— За четыре дня ожидания счёт снимем, — сказал Лумик. — Остальное уплатите прежде выхода. Об умысле в ответе не будет. Если ведомости перепутают снова, торговому дому придётся искать другого поручителя.

Корвен потянул к себе расчёт.

— С таким счётом я могу вернуться, государь.

Дождавшись, пока младший посол закончит записывать, Корвен перевёл взгляд на Громогрива.

— Постоянство ваших установлений заслуживает уважения. Пятнадцать лет со дня присяги. Я слышал немало рассказов, но полагал, время смягчило здешний обычай.

Лумик положил лист.

— У вас вопрос об условиях его содержания?

— О порядке приёма. Я ведь не сразу понял, что приветствие уже началось. Мой спутник впервые при вашем дворе. Если бы бывший северный государь повторил его… Мы могли бы верно описать церемонию по возвращении.

Спина Громогрива напряглась.

— Послы не обязаны описывать моему соседу каждое движение при моём дворе. О ваших собственных поклонах вас уведомил распорядитель.

Корвен улыбнулся.

— Разумеется. Но мы привезли грамоту о союзе. Знак, который нельзя принять за простую вежливость, имел бы значение для моего владетеля.

— Грамоту заверяет печать. Терен, проверьте приложение о пристанях.

Младший передал свиток. Корвен придержал край, потом выпустил.

Громогрив ждал. Король отказывал послу, а значит, следовало оставаться на месте. Но Корвен просил так уверенно, словно прежде обо всём договорились. Иногда приказ передавал распорядитель. Иногда было достаточно слова гостя, которому велели подать чашу. Громогрив попробовал припомнить точную формулировку: выполнять просьбы или распоряжения?

— Я помню ваш северный двор, — заговорил Корвен, глядя на него. — Три дня вы не принимали меня. На третий позвали за обедом и спросили, не слишком ли жарко стоять у очага.

По вискам посла тогда стекал пот. Громогрив видел, как посол пытается незаметно отступить, и нарочно задавал ему новые вопросы. Сейчас Корвен ждал ответа, но Громогрив не мог спросить у него о цене руды.

— Времена меняются, — сказал посол.

Лумик снял ноги с его спины, поворачиваясь к столу. Громогрив убрал ладони с ковра и выпрямился на коленях, по-прежнему оставаясь боком к королю. Лицо Корвена оживилось.

— Вот теперь, государь, если позволите…

— Оставайся на месте, — сказал король.

Громогрив замер. Терен всё ещё разбирался с приложением.

— У меня есть полномочие уступить вам по оплате складов у Створа, — произнёс Корвен. — Мы можем включить это в соглашение. Наш владетель оценил бы свидетельство того, что северная угроза окончательно устранена.

— Север соблюдает мир. Вы торгуете там по моим грамотам.

— Торговым домам полезно видеть, на чём держится открытая дорога.

— Сколько вы уступаете?

Корвен назвал сумму. Младший поднял на него глаза и перевернул страницу, словно собирался что-то проверить.

— Запиши для следующего совета, — велел Лумик Терену.

— Сегодня, государь, — сказал Корвен. — Я предлагаю эту уступку сегодня. При известных условиях.

Король посмотрел на него. Посол выдержал взгляд, но повторять условие не стал.

У Громогрива дрожали руки. Хотелось сказать, что он сумеет повторить приветствие; главное, чтобы Лумик не решил, будто задержка происходит из-за него. Он уже однажды молчал, пока чужая просьба становилась его собственным отказом. Потом Барс велел подойти к двери.

— Есть ещё просьба моего владетеля. В конце осени свадьба его дочери. Среди гостей будут северные купцы. Если бы вы прислали пленника на несколько дней, под вашей стражей…

Громогрив посмотрел на край королевского стола. Другая лестница, незнакомые голоса. Чужому караульному придётся заранее объяснять, какое колено не гнётся, иначе он решит, что пленник медлит нарочно. Можно ли просить о подушке сразу? Или в первый день лучше не просить ничего?

— Мы оплатим дорогу и уход, — продолжал Корвен. — Доставим обратно в указанный день. Ему не причинят вреда. Лишь то, что он и здесь исполняет ежедневно.

— Для чего его везти?

— Ради союза, государь. Там будут северные торговые дома…

— Они получат приглашения с моей печатью. Пленника я не пришлю.

Посол провёл пальцем по краю папки.

— Тогда хотя бы сейчас! Единственный повтор. Больше я просить не стану.

— Вы ещё не назвали причины.

Корвен оглянулся на спутника. Молодой посол положил перо.

— Мне нравится это видеть, — сказал Корвен. — Да, нравится. Я стоял перед ним. Слушал, как он грозит закрыть дорогу, если мы не примем его цену. Ждал с теми, кому нечем было от него откупиться. Теперь он целует ваши ноги и ждёт разрешения поднять голову. Я хотел бы увидеть это ещё раз.

Громогрив повернулся на коленях к Лумику. Корвен сидел сбоку, у стола, чуть подавшись вперёд; возле рта ещё держалась улыбка, а взгляд уже скользнул к королю в ожидании согласия. Громогрив опередил ответ:

— Ваше Величество, я могу исполнить.

Слова вышли поспешно, почти радостно. Он услышал эту готовность в собственном голосе и всё-таки начал опускать ладонь на ковёр. Нужно было прибавить, что колено позволит, что он не станет медлить. Только бы не решили, что приём задерживает он.

— Я не приказывал повторять, — сказал Лумик.

Громогрив убрал руку.

Король повернулся к послам.

— Приём окончен. Ответ о пошлинах получите у Терена. О службе при моём дворе и моих пленниках вы больше не договариваетесь.

Корвен встал. Спутник поспешно собирал бумаги, пропустил одну; Терен подал её ему. Старший посол медленно натягивал перчатку.

— Всё же надеюсь, моя откровенность не помешает решению о судах.

— Решение вы слышали. Оно будет записано.

Корвен поклонился, и младший, прижав папку к груди, пошёл за ним.

Громогрив остался на коленях. Лумик молчал. Теперь страшно было, что он заговорил без дозволения, начал двигаться прежде приказа. За дверью распорядитель что-то объяснял гостям; слов было не разобрать.

— Поднимись.

Правое колено не разогнулось. Громогрив упёрся ладонью в подлокотник, увидел рядом руку короля и отнял свою. Со второй попытки встал, удерживая ногу чуть согнутой. Он смотрел на бронзовую застёжку занавеси. Спросить ещё раз о свадьбе значило потребовать, чтобы король повторил ответ.

— Ступай к Ладе. Скажешь, я велел осмотреть колено. Сегодня больше не придёшь.

— Да, государь.

За дверью Громогрив прислонился к стене. Хотелось добраться до комнаты прежде, чем дрожь станет заметна, однако велено было к Ладе. Он повернул в другую сторону.

Навстречу шли двое слуг со стеклянным футляром. На бархате лежала северная корона; её возвращали в сокровищницу после годовщины. Громогрив посторонился. Один попросил придержать дверь. Он пропустил обоих и всё держался за ручку.

Золото было знакомо до последней царапины. Пятнадцать лет назад корону тоже внесли прежде него, осторожно, двумя руками.

Громогрив отпустил дверь. Впереди была комната Лады, но мысленно он уже стоял на холодном камне у первой ступени чужого трона.

Глава 3. Перед чужим троном

В начале ноября, когда Громогрива привезли в столицу Лумика, шёл мелкий холодный дождь. Он почти не шумел, и топот толпы на мостовой слышался особенно отчётливо. Жители стояли вдоль улицы; кто-то поднялся на бочку, дети висели на ограде. Громогрив шёл между двумя рядами стражи. Если впереди замедлялись, приходилось останавливаться на виду у тех, кто пришёл посмотреть поближе.