Цена короны

Ещё до городских ворот он решил не опускать головы.

У него не было меча, короны, права выбирать дорогу. Пока оставалось хотя бы это, он следил, чтобы подбородок не дрогнул. У колодца женщина выкрикнула имя. Громогрив не расслышал, подумал, что зовут его. Крик повторился, надломился. Люди расступились, пропуская женщину назад. Он отвернулся на долю секунды — и рассердился: обещал себе смотреть прямо.

Дворец был меньше северного. Узкие окна, светлый камень, неровная пристройка у восточного крыла. Громогрив с коротким облегчением отмечал всё, что находил здесь бедным и неудобным. На подоконнике служебной комнаты сохли детские перчатки. Возле них его и остановили.

Барс, начальник южной стражи, снял дорожные путы. На запястьях остались тёмные следы. Громогрив потёр их, спохватился и опустил руки.

Барс протянул чистую тёмную одежду.

— Переоденьтесь.

— Где моя мантия?

— У казначея.

— Я предстану перед королём в своей мантии.

— Вы предстанете так, как указано в соглашении.

— Но об одежде там ни слова!

— Тогда я спрошу распорядителя. Но мантия останется у казначея.

Барс выглядел усталым. На шее из-под ворота белела повязка. Он ждал, не отнимая руки с одеждой, и Громогрив взял её.

За ширмой с нарисованными птицами стоял слуга. Помог застегнуть ворот, тут же отступил. В северном дворце одежду на Громогриве поправляли уверенно; здесь слуга боялся прикоснуться. Хотелось велеть ему не суетиться, но тот уже вышел.

Громогрив остановился у окна. В стекле отражался крепкий сорокадвухлетний мужчина с тёмными волосами и упрямо поднятым подбородком. Тесный ворот обхватывал широкую шею; под тяжёлыми веками глаза казались почти чёрными. Он повернул плечи, проверяя, как сидит чужая одежда. Всё ещё можно было заставить слугу отступить одним взглядом — за ширмой тот отступил. Громогрив задержался на этой мысли. Он пережил две тяжёлые зимы, три заговора, смерть Ильмы. Теперь пытался вспомнить, как прежде переносил беду. Всякий раз память возвращала его в собственный дом, к столу, за которым можно было распорядиться и остаться одному.

За дверью двигали стулья. Распорядитель пробегал по коридору, всякий раз поглядывая на пленника. Наконец всё стихло.

— Пора, — сказал Барс.

Громогрив сделал шаг и не смог вдохнуть. Тесный ворот. Он провёл рукой по груди, выпрямился и вошёл.

Тронный зал тянулся от дверей к высокому окну. По обе стороны прохода стояли люди, оставив середину свободной до самых ступеней. Ближние повернулись на звук открывшихся дверей; дальше головы начали оборачиваться одна за другой. Громогриву предстояло пройти между всеми.

На стенах висели длинные гербовые полотна. На синем поле белела ладья с поднятым парусом; на тёмно-красном золотой олень запрокинул ветвистые рога. У нижнего края ткань потемнела, бахрома местами оборвалась. Выше, под потолком, изображения терялись в полумраке. Пахло воском и сырым сукном: многие пришли во дворец прямо с дождя.

Слева широкое полотнище закрывало незавершённую кладку. Сквозняк приподнимал его край, открывая грубые камни и щель между ними. Громогрив задержал на ней взгляд. В собственном дворце он велел бы закончить стену до приёма.

Трон стоял в дальнем конце зала, на каменном возвышении. Над высокой резной спинкой был укреплён щит с золотым львом; в тусклом свете блестели его раскрытая пасть и поднятая передняя лапа. Из-за окна по краям трона лежали узкие полосы света, а само сиденье оставалось тёмным.

Лумика Громогрив различил не сразу.

Сначала увидел мантию, тяжёлыми складками заполнявшую кресло. Потом над меховым воротом повернулась маленькая светлая голова. Иара наклонилась к подлокотнику и поправила съехавшую корону. Мальчик поднял к ней лицо, что-то негромко спросил. Ответа Громогрив не услышал.

По мере приближения стали видны рука на широком подлокотнике, слишком свободный рукав, обитая тканью скамеечка под ногами. Лумик перестал смотреть на Иару и выпрямился.

В военном шатре его окружали карты и взрослые советники; за их голосами можно было почти не замечать мальчика. Здесь все молчали и ждали его.

У окна стоял Севран. В первом ряду Громогрив узнал Терена с раскрытой книгой. Старик не поднял головы. Ещё прошлой зимой он сидел за его столом, подбирал слова для его распоряжений.

Громогрив привык вспоминать речного короля в своей малой столовой, в серой одежде прислуги. Здесь Севран свободно опирался ладонью о спинку стула. Увидев пленника, не улыбнулся.

До первой ступени оставалось несколько шагов. Громогрив прошёл их под взглядами зала и остановился.

— Государь.

Распорядитель поднял ладонь.

— На колени.

Громогрив не двинулся.

Условия, подписанные в Каменной Чаше уже после пленения, он прочёл до последней строки. Склониться перед победителем. Передать знаки власти. Подтвердить обязательства при свидетелях. Тогда слова ещё можно было обсуждать: задержать палец на строке, спросить, что она означает. Здесь распорядитель ждал, и всякая следующая секунда становилась видна залу.

— Я пришёл подтвердить соглашение. Моя подпись уже стоит под ним.

Слова прозвучали громко и уверенно.

Лумик сжал подлокотник. Громогрив заметил это с внезапным злым удовольствием.

Барс наклонился к трону, произнёс несколько слов. Мальчик кивнул.

— Тогда подтвердите, — сказал он. — Вы в шатре так сказали.

На последнем слове голос стал совсем тихим.

Барс подошёл сбоку. Пока не прикоснулся, но Громогрив уже представил, как ему надавят на плечи. Как он дёрнется, как двое повиснут у него на руках, а Севран будет смотреть.

Он согнул одну ногу. Колено коснулось камня. Вторую опустил медленнее, всё ещё удерживая спину прямо. Лица в первом ряду оказались выше его головы. Громогрив заставил себя смотреть на трон. Если повернуться, придётся увидеть их снизу.

Он опускался на колени у раненых, у костра, возле сломанного колеса. Всегда можно было опереться рукой, поправить сапог, подняться, когда дело сделано. Сейчас ладони лежали на бёдрах, локти были отведены, словно он ещё держал их над подлокотниками собственного кресла. Эта неподвижность требовала всё больше сил. Пальцы вдавились в ткань; отпустить её он смог лишь по одному.

Теперь перед ним были край мантии и ступени. Позади кто-то шевельнулся. Громогриву послышался смех; он едва не обернулся, но остановил себя.

Распорядитель читал об отречении Громогрива, выводе гарнизонов, освобождении заложников, возвращении судов и зерна. Громогрив слышал отдельные слова. Терен, Севран, капитаны — все видели его таким. Даже тот, кто стоял в последнем ряду, сможет рассказать дома, что видел сам.

Казначей поднёс корону на подушке. Громогрив взял её обеими руками. На внутренней стороне обода оставалась маленькая вмятина. Ильма уронила корону, примеряя перед зеркалом, и смеялась, когда он сделал вид, что сердится. Исправить вмятину он не разрешил. Ильма потом вспоминала это каждый раз, когда он сердился на разбитую чашу: корону помнишь? Он отвечал, что корона его, а чаши казённые. Она называла его скрягой.

Большой палец сам нашёл вмятину. На секунду стало легче: застывший на золоте след имел к залу не больше отношения, чем её смех. Можно было смотреть туда, куда не заглянут остальные.

Распорядитель замолчал. Громогрив поднял корону; руки дрожали, и от попытки удержать их становилось хуже.

— Я передаю вам знаки северной власти, государь.

В приготовленной речи было больше слов. Он помнил их, но не мог произнести. Лумик посмотрел на Иару, затем протянул руки. Корона оказалась у него на коленях. Мальчик чуть согнулся под её тяжестью. Иара помогла удержать обод, пока казначей не принял его снова.

На этом всё могло закончиться. Северная корона лежала на подушке рядом с троном, руки Громогрива были свободны. Он прижал ладонь к бедру, потихоньку разогнул затёкшие пальцы. Казначей отступил, и в этом движении тоже послышалось разрешение. Можно подняться, выслушать окончание стоя. Потом его отведут за ширму, там лежит снятая дорожная одежда; можно будет спросить о следующем дне.

Громогрив начал подниматься.

— Личная присяга, — остановил распорядитель.

Ему прочли последний пункт. Жизнь сохраняется. До особого решения победителя Громогрив остаётся при его дворе в личном услужении. Не покидает дворца без дозволения, не принимает тайных посланцев, исполняет назначенную работу. Приветствует государя земным поклоном и целованием ног. По приказу принимает ту же службу у королевского кресла, которую прежде возлагал на своих пленников.

Лумик убрал ноги со скамеечки. Они скрылись под мантией, потом одна снова показалась. Мальчик глянул на Иару. Та положила руку на подлокотник возле его ладони.

Громогрив увидел это и поднял голову.

— Это необходимо, Ваше Величество?

Он ещё смотрел на Иару. Если она ответит, можно будет возразить ей, обратиться поверх её слов к королю; даже сейчас остаться среди тех, кто решает.

— Сир? — негромко произнёс Барс.

Лумик поправил край мантии. Поставил обе ноги на скамеечку.

— Да. Как записано.

Громогрив невольно оглянулся на Севрана. Тот остался у окна. Не вмешался, даже не переменил позы.

— Я уже отрёкся, — сказал Громогрив. — Приказы гарнизонам отданы. Я здесь.

— Личные условия входят в соглашение, — ответил Барс. — Вам читали их перед подписью.

— Я сам слышал, — добавил Лумик. — Вы сказали, что поняли.

Громогрив посмотрел на начальника стражи.

— Я понял.

На первых переговорах он спросил, можно ли ограничиться крепостью. После пленения — назначить срок. Потом потребовал убрать последние слова. За спиной стоял караульный; стоило писцу потянуться к черновику, и казалось, что ещё можно чем-нибудь распорядиться. Он снова брал лист: искал другое слово, оговорку, срок. Где-нибудь оставалась строчка, которую ещё можно изменить, и он отодвигал ту минуту, когда придётся дать последний ответ. Теперь списать случившееся на недоразумение не удавалось. Он торговался именно об этом пункте. Подписал именно его.

Громогрив помнил, как Севран стоял возле его кресла, пока гости допивали вино. Помнил, как подозвал гостя, который уже собирался уйти: погоди, я тебе ещё не всё показал. Воспоминание не помогало опустить руки. Они лежали на коленях, и он никак не мог отнять их от ткани.

— Присягните, — произнёс распорядитель.

Громогрив положил ладони на камень.

Спину ещё удавалось держать прямо, но для поклона пришлось согнуться целиком. Пол приблизился. На светлой прожилке камня лежала соринка. Он смотрел на неё, пока лоб не коснулся холодной плиты.

Над ним дышали и ждали. Он закрыл глаза.

— Ближе, — произнёс распорядитель.

Громогрив приподнялся. Лумик сидел неподвижно, с напряжённо сведёнными бровями. Опираясь ладонями о камень, Громогрив поднялся на коленях по ступеням и придвинулся к скамеечке перед троном. Ткань натянулась, мешая; колено зацепило край ковра на возвышении. Он высвободил одежду, ощутил на затылке чужие взгляды. От усилия кровь прилила к лицу, ворот сделался мокрым. Он попробовал сглотнуть, но во рту было сухо.

За спиной кашлянули. Громогрив услышал короткое эхо под потолком, затем собственное сердце — так близко и глухо, что несколько мгновений не различал других звуков. Он знал, кто стоит у окна и кто держит книгу. Знал, как попал сюда. И всё же ждал, что сейчас его окликнут сзади, он обернётся и увидит себя у дверей, ещё стоящего, ещё способного уйти.

Маленькие ноги стояли на скамеечке прямо перед ним. Громогрив смотрел на них, не наклоняясь. Он велел себе сделать это движение; ничего не произошло.

Не сейчас. Можно сказать, что всё остальное исполнено: приказы гарнизонам отданы, места содержания заложников указаны, корона у мальчика. Хотя бы попросить, чтобы отпустили свидетелей.

Громогрив приоткрыл рот. Позади сдвинулся распорядитель — просто переступил с ноги на ногу. Но Громогрив уже видел чужие руки у своих плеч. Перед Севраном он бороться не станет.

Он наклонился и поцеловал сначала одну ногу Лумика, затем другую.

Мальчик едва заметно качнулся в кресле, словно хотел отодвинуться вместе с ним. Громогрив видел только край мантии и маленькую руку, вцепившуюся в ткань. Поднять голову? Ещё не велели. Он замер, глядя на край скамеечки. Не развалился зал, не вскрикнул ни один из свидетелей. Всё заняло несколько ударов сердца. Рядом переступил с ноги на ногу казначей, подушка шелестнула в его руках. Кто-нибудь должен был заговорить.

— Я принимаю службу, — выговорил он.

Сглотнул и повторил громче:

— Я принимаю службу при вашем дворе, государь.

Барс поднял взгляд на трон. Лумик несколько мгновений молчал.

— Запишите, — сказал он Терену.

Громогрив смотрел на свои ладони, лежавшие на камне возле королевской скамеечки.

Ему разрешили подняться. Церемония продолжалась: подписи, печати, свидетельства. Терен подвинул книгу. В ней заранее оставили строку для имени Громогрива. Он написал слишком крупно, заехал за край.

Слуга взял у него перо. Севран всё ещё стоял у окна.

— Вы довольны? — спросил Громогрив.

Барс шагнул ближе: вопрос вышел громче, чем следовало.

— Вы спрашивали меня об этом, когда велели стоять перед вашими гостями? — ответил Севран.

Громогрив почувствовал, как зал притих. Тогда была другая война, другие обстоятельства; речные князья нарушили слово, он имел право требовать…

— Я спросил о сегодняшнем дне!

— Я тоже.

Громогрив отвернулся первым.

— Отведите его, — сказал Лумик.

В коридоре было светлее и холоднее. Громогрив остановился, будто не знал дороги. Барс коснулся его локтя.

— Сюда.

Громогрив вырвал руку. Караульные напряглись.

— Я сам!

Барс кивнул.

Комнату под лестницей приготовили заранее. Дверь открывалась внутрь и ложилась вдоль стены слева. Громогрив переступил порог. Справа, вдоль длинной стены, стояла низкая кровать; он отошёл к ней, чтобы пропустить Барса. Начальник стражи остался возле двери, караульные — в коридоре. Там ещё светлел каменный пол, здесь под ногами лежали доски. Одна прогнулась, когда Громогрив перенёс на неё вес.

Потолок косо опускался над кроватью. Громогрив шагнул к изголовью и пригнул голову. Постель занимала почти всю стену: грубая рама, тонкий тюфяк, подушка в небелёной наволочке. Серое одеяло подвернули в ногах. Он посмотрел на длину ложа и понял, что спать придётся с согнутыми коленями. Даже походную кровать ему делали длиннее.

У дальней стены, слева от изголовья, стоял небольшой стол. Правым краем его придвинули вплотную к постели. На двух широких досках темнел след от поставленной когда-то горячей посуды. У стены оставили пустую миску. Из-под стола выступали ножки табурета. Громогрив задел одну и задвинул табурет глубже, освобождая себе проход. Другой мебели не было.

Окно находилось над столом. Узкое, в глубокой нише, оно выходило в хозяйственный двор; через мутноватое стекло виднелись стена напротив и полоска мокрой мостовой внизу. Громогрив поискал задвижку. Рама была неподвижной, без петель. Слабый дневной свет ложился на стол, до порога почти не доходил.

Справа у входа из стены выступал кирпичный бок печи. Топочную дверцу Громогрив заметил ещё снаружи, в коридоре. Здесь пахло сырой известью, остывшей золой и соломой тюфяка. Над головой протопали чьи-то шаги; он поднял глаза. Скрип прошёл по потолку от одного края комнаты к другому.

В северных покоях он по утрам ходил от постели к окнам, пока ему читали письма. Мог повернуть, не глядя под ноги; слуга с тазом проходил мимо. Здесь от кровати до противоположной стены оставалось место лишь для нескольких шагов. Громогрив обернулся к Барсу и увидел, что тот всё ещё стоит у единственного выхода. За его плечом ещё виднелся кусок коридора. Громогрив не хотел, чтобы дверь закрывали.

Возле печного выступа стояло ведро. Громогрив почти с облегчением подумал, что ему принесут воды. Потом увидел прислонённую к ведру щётку.

— Здесь вы будете жить. О работе объяснят утром.

— Долго?

Барс помолчал.

— До особого приказа государя.

Дверь закрылась. Громогрив дёрнул ворот, расстегнул пуговицу. Вдохнуть до конца всё равно не получилось. Он снял рубаху, осмотрел её, словно в шве оставалось что-то стягивающее грудь. За дверью негромко сказали: «Смена в полночь». Он поспешно оделся, хотя никто не входил.

Громогрив постоял, разглядывая стену, одеяло, миску. Сел на кровать, сразу поднялся. Снаружи прошёл слуга; шаги удалились. Ему хотелось, чтобы кто-нибудь вернулся. Объяснил, что церемония окончена, разрешил хотя бы расстегнуть ворот.

Он вытер рот рукавом и замер. Посмотрел на ткань. Потом сел снова, закрыл лицо руками. Вместо северной спальни, которую он пытался представить, возникал камень со светлой прожилкой.

Вечером принесли еду. Он не взял.

Ночью взял миску и съел всё. Последнюю крошку, приставшую к краю миски, снял пальцем и поднёс ко рту. Заметив это движение, так и остался сидеть, сжав миску на коленях.

* * *

После того как Громогрива отвели в хозяйственное крыло, Лумик всё ещё оставался в зале. Слуги уносили стулья. Северная корона лежала на столе; без подушки и казначея казалась меньше.

Когда Барс вернулся, Лумик провёл пальцем по ободу и окликнул его:

— Барс!

Начальник стражи остановился у ступени.

— Он здесь останется?

— В приготовленной комнате, государь.

— Я не о комнате! Он теперь… он не сможет увезти меня?

Лумик сжал губы. Хотел спросить о караулах, как спросил бы отец.

— У двери будут двое, — ответил Барс. — В хозяйственном крыле сменили замки. Без вашего приказа его не выведут даже во двор.

Лумик посмотрел на нижнюю ступень. Думал, что после присяги больше не будет страшно. Однако, когда пленник заговорил громко, мальчик едва не отдёрнул ноги под кресло. Он помнил руки, державшие тяжёлую корону. Такие легко сомкнулись бы у него на запястьях.

Что бы папа сказал Барсу? Лумик помнил его ладонь на спине, когда отец нёс его на плечах. Сейчас хотелось, чтобы эта ладонь появилась снова. Можно было бы рассказать всё с самого начала: как тяжела была северная корона, как Громогрив посмотрел на него. Отец дослушал бы. Лумик попробовал угадать его ответ — и не сумел. От этого захотелось поскорее уйти из зала.

Когда Севран подошёл проститься, Лумик выпрямился и убрал руку с короны. Речной король поклонился и поблагодарил за приём. Мальчик кивнул; не знал, нужно ли благодарить в ответ. Севран ушёл с сопровождающим.

Иара стала снимать с Лумика тяжёлую мантию. Под ней рубаха прилипла к спине. Он отнял у неё рукав, пытаясь справиться сам, но застёжка зацепилась.

— Подождите, сир.

Лумик стоял, протянув руку. Вблизи было слышно, как на дворе кричат возчики. Там никто не ждал, пока он скажет.

— Ты вечером придёшь?.. Ко мне? — спросил он тихо.

Иара посмотрела на него.

— Приду, сир. Обязательно.

Лумик велел убрать корону в казначейство. Потом вышел вместе с тёткой, стараясь ни разу не оглянуться.

Глава 4. Первая зима

На следующее утро Громогрив решил, что не выйдет из комнаты.

Он повторял это, лёжа на слишком короткой кровати: не выйду. Пусть приведут стражу. Пусть сами поднимают. До рассвета оставалось много времени; можно было раз за разом представлять, как он отказывает им всем.

Первой пришла Лада. Больничную работу она не оставила, а дворцовые дежурства взяла ради лишнего заработка. Поставила воду и чистую рубаху, посмотрела на ведро.

— После завтрака нужно вымыть задний коридор.

— Барса. Позови Барса.

— Он у ворот.

— Ну, распорядителя тогда!

— Его нет.

Громогрив сел.

— Ты понимаешь, с кем разговариваешь?

Она посмотрела на него внимательнее. До этого он видел на её лице только усталость.

— Понимаю.

— Я не стану мыть полы!

— Вода остынет.

Она вышла. Громогрив слушал, как во дворце начинается день: таскают ящики, переговариваются повара, мальчишка роняет связку ключей в соседнем проходе. Через полчаса появился Барс.

Он закрыл дверь, остался возле неё.

— Вы получили распоряжение. Почему не выполняете?

— На такую службу я не соглашался.

— Вы согласились на службу при дворе.

— Вы тоже были на войне! Вам ли не знать, что говорят на переговорах и что потом делают на самом деле.

— Потому я и пришёл сам. Распоряжение не забудут, пока вы сидите здесь.

Громогрив поднялся. Они оказались почти лицом к лицу.

— Позовите короля!

— Нет.

— Я потребую встречи с ним.

— Требование передам. В коридор вы выйдете сейчас.

— А если я не пойду?

— Войдут двое караульных и выведут. Работы за вас они не сделают. Вы останетесь возле ведра, пока не решите исполнить приказ.

Громогрив взглянул на дверь. Барс не повысил голоса; за дверью скрипнул ремень.

— Ну что, вам нравится?

— Мне нужно, чтобы в служебном крыле был порядок.

— Да я не о крыле!

— А я о нём. Через коридор носят еду в лазарет. Вчера там растоптали грязь. Вы её уберёте.

Громогрив шагнул к двери и остановился вплотную к нему. Барс посторонился. Пришлось выходить, словно именно так они и предполагали закончить разговор.

Щётку Громогрив взял с ненужным усилием. Первый раз провёл по камню слишком сильно, обрызгал одежду и отшвырнул щётку. Караульный поднял щётку, положил рядом. Пришлось нагнуться и взять самому.

Потом он не знал, куда вылить грязную воду. Спросил проходящего слугу, услышал вежливое объяснение и переспросил: нужную лестницу уже заперли. Слуга поставил свою ношу, показал другой путь. Громогрив ждал раздражения, но тот лишь попросил не оставлять ведро посреди прохода.

К полудню заболела поясница. Громогрив выпрямился, упёр руки в бока и увидел Лумика.

Мальчик шёл с Иарой. Остановился возле окна, посмотрел на пленника, на мокрую щётку. Громогрив остался стоять.

— Ты должен поклониться, — сказал Лумик.

— Я не буду целовать ноги мальчишке!

Мальчик вскинул подбородок.

— Я король! Ты же вчера всё слышал!

Громогрив посмотрел на Иару. Она не отвела глаз.

— Вы приняли условия, — сказала она. — Государь не обязан напоминать о них при каждой встрече.

— Вчера я отдал ему корону. Сколько раз ещё вы хотите принять её у меня?

— Речь о том, что вы подписали. Позвать Барса, Ваше Величество?

Лумик посмотрел на караульного, затем снова на Громогрива.

— Позови Барса.

Громогрив не двинулся. Пока ждали, убрал руки за спину. Он решил, что не станет повторять отказ: услышали с первого раза.

Барс поднялся из нижнего прохода, выслушал Иару. Громогрив смотрел на него, не отступая от окна.

— Вы слышали приказ государя?

— Слышал.

— И отказываетесь?

— Да.

Лумик потянул рукав Иары и сразу отпустил.

— Барс, накажи его. Он специально!

— Двенадцать ударов, государь?

— Да. А потом приведи ко мне.

Громогрив успел увидеть, как Иара взяла мальчика за руку и повела к лестнице. Ему показалось, что теперь ещё можно потребовать разговора без ребёнка. Но Барс уже указал на нижний проход.

— В караульную.

— Я сам дойду. Уберите руки!

Караульные пошли рядом. Слуга с бельём прижался к стене, пропуская их. Громогрив смотрел прямо перед собой, пока за ним не закрыли дверь.

Пока приносили плеть, он стоял возле стола и подбирал слова, которыми прежде останавливал солдат. Здесь его слушали молча. Когда он велел не касаться его, один из караульных на мгновение замер; другой удержал крепче.

Первый удар оборвал слово.

Громогрив рванулся, и державшие его руки стиснулись сильнее. На миг он забыл, что хотел сказать. Потом нашёл прежнюю фразу, начал снова — и услышал собственный крик. Он отвернул лицо. Щека прижалась к рукаву караульного; от него пахло кожей и холодным двором. Громогрив попытался отстраниться, но следующий удар застал его в этом движении.

Он считал, сбился, в короткой паузе успел подумать, что назначенное уже должно было кончиться. Барс ещё не убрал руки. Громогрив набрал воздух, собираясь приказать остановиться, но голос не вышел таким, каким он его помнил. Тогда он сжал челюсти. Ни просить Лумика, ни звать его на помощь он не стал.

Барс закончил назначенное. Руки разжались; Громогрив не сразу понял, что его больше не держат. Попробовал выпрямиться, покачнулся и всё-таки ухватился за предложенную руку. Чужая ладонь была сухой и твёрдой. Как только смог стоять сам, он отпустил её.

К Лумику его привели в малый кабинет. Мальчик стоял возле кресла; Иара ждала у окна. Барс остановился у двери.

— Теперь исполните приказ государя.

Громогрив посмотрел на мальчика.

— Довольны?

— Ты же сам не стал слушаться!

Громогрив отвернулся к двери. Там оставались оба караульных. Он уже знал, как они возьмут его за руки, если Барс повторит распоряжение. Сказать ещё раз «нет» хотелось так сильно, что пришлось стиснуть зубы.