Цена короны

Ильма сказала бы, что следовало взять вторую пару чулок.

Он так ясно представил её раздражённое лицо, что чуть не ответил. Обмотки ждали за рекой. Нужно перейти, снять сапоги, пересчитать медяки. Он спрятал свёрток под рубаху, придержал его поясом и встал.

У моста вода гремела.

Речка разлилась, била в сваи. Половина перил исчезла; вода выворотила часть настила. За разрывом в несколько шагов виднелись уцелевшие доски.

Громогрив ступил на мост. Дерево прогнулось с низким скрипом. Боковая балка оставалась на месте. Он обмотал ладонь кожаной полоской, поставил на балку ногу и потянулся к обломку перила. Тот откачнулся. До следующей стойки не хватало совсем немного: нужно было отпустить ближнюю.

Он отступил с балки на уцелевший настил.

Постоял, глядя на дальнюю сваю. Молодых всадников учили смотреть поверх препятствия. Не вниз. Левую ногу вперёд, перенести вес. На жерди получалось. Громогрив снова шагнул на балку.

Ветер раздул плащ. Громогрив упал на колено, обняв балку. Вода неслась под лицом.

Он отполз назад. На голой ладони торчала заноза. Вытащил её зубами, ударил кулаком по доске.

— Встань.

Слово прозвучало голосом Лумика.

Громогрив замер. Потом повторил с яростью, громче:

— Встань!

Снял плащ, сложил на настиле. Снова шагнул к балке — и увидел свет на дальнем берегу.

Рыбак. Поздний путник.

Свет остановился. С ближней стороны послышался голос.

Громогрив схватил плащ и спустился под мост. Нижняя поперечина была в воде. Предостережение Варна вспомнилось, когда каменную полку уже можно было только нащупать сапогом. Вернуться наверх — выйти к фонарю.

Он прижался к свае. Над головой заскрипели доски.

— Здесь проходил?

— След у края. Ниже посвети.

Вода толкала под колени. Внизу, за поворотом речки, темнели кусты. Громогрив сдвинулся к ним, поскользнулся, схватился за балку. Дощечка выскользнула из складок ткани под поясом.

Он успел поймать её.

Фонарь повернулся.

— Стоять!

Громогрив бросился к берегу. Течение развернуло его; он цеплялся за корни, одежда тянула вниз. Кто-то схватил за ворот. Он ударил наугад, услышал вскрик. На него навалились двое.

— За локоть держи!

Его прижали к земле. Он продолжал биться, пока не увидел портрет возле сапога стражника.

— Дощечку… — выговорил он. — Не наступите.

Стражник поднял её к фонарю.

— Это что?

— Моё.

Громогрив лежал щекой в мокрой земле. Хотел назвать себя, потребовать.

— Пожалуйста.

Стражник сунул портрет за пазуху.

Назад шли медленно: один из караульных хромал после удара. Пока Громогрив сидел в траве и пробовал пройти балку, его уже искали. При смене караульный сказал, что пленник занят коробами на наружном дворе. Сменщик принял это со слов; хватился лишь к вечернему вызову. Обыскали сараи, привратник вспомнил обожжённого возчика и старый плащ. Дозоры пошли к ближайшим переправам по просёлку, срезав петлю старой дороги.

Громогрив слушал разговор за спиной. Несколько раз хотел попросить прощения у хромавшего и не смог.

Ворота дворца были открыты. Он узнал телегу Варна раньше, чем увидел возчика. Тот сидел на лавке, держа связанные руки между коленями.

— Я им не сказал, — прошептал Варн. — Про вас ни слова.

Громогрив остановился. Караульный толкнул его в плечо.

Лумик ждал в малом кабинете. Его подняли с постели; он был ещё в пижаме. Пока открывали дверь, он успел спросить Барса, точно ли все караулы стоят на местах. Иара стояла у окна, Барс — возле стола с договором из Каменной Чаши.

С Громогрива сняли тяжёлый плащ. Под ним рубаха ещё не просохла.

— На колени, — сказал Барс.

Громогрив посмотрел на кресло, на книгу у подсвечника. Здесь всё оставалось на своих местах. Он отвёл правую ногу назад, привычно готовясь опуститься, и остановился.

Ещё несколько часов назад он сидел в мокрой траве, ел хлеб и смотрел на дорогу. Мог встать сразу, мог подождать. На развилке сам решил, куда повернуть. Корка была сырой, колено болело; сейчас он отдал бы остаток жизни за то, чтобы снова сидеть там и не торопиться вставать.

— Ты слышал? — спросил Лумик.

Громогрив поднял глаза. У мальчика на щеке остался след от подушки. Он ждал, придерживая ладонью договор на столе.

Нужно было проделать знакомые движения. Потом его отвели бы в комнату, Лада принесла бы сухое бельё. Громогрив представил, как утром откроют дверь и начнётся обычный день. Как он поспешит освободить руки, услышав королевские шаги.

— Нет!

Лумик замер.

— Тебе же Барс сказал!

Громогрив выпрямился. Он впервые за долгое время сказал это прежде, чем успел представить последствия. Теперь мог ещё попросить отсрочки, сослаться на холод, на больную ногу. Но тогда всё уже решилось бы: согреется и исполнит.

— Я больше не буду целовать вам ноги.

Иара отошла от окна. Лумик посмотрел на Барса, потом снова на пленника.

— Ты обещал меня слушаться!

— Я помню, что подписал, Ваше Величество.

— Тогда делай, как велено.

Громогрив молчал. В комнате было тепло. Он только теперь почувствовал, как озябли руки по дороге; пальцы сгибались с трудом. Он всё ещё помнил, как на мосту велел себе подняться.

Барс шагнул к нему, и плечи сами напряглись. Громогрив отступил на полшага. Плеть он помнил: хватало одного движения начальника стражи, чтобы заныло между лопатками. Но сейчас прежде той боли вспоминались дорога, чёрные деревья, хлеб в ладони. До сегодняшнего вечера он берег себя от нового наказания. Теперь не мог заставить себя опуститься, только чтобы его снова отвели под лестницу.

— Я тебе велел, — сказал Лумик. — Почему ты всё ещё стоишь?

Громогрив разжал пальцы. Не заметил, как стиснул ими край сырой рубахи.

— Не стану.

Лумик убрал руку с договора. Взглянул на Иару; она стояла в стороне и ничего не сказала. Мальчик снова повернулся к Громогриву.

— Ты ведь слышал. И всё равно…

Он не договорил. Громогрив мог бы повторить отказ, но уже услышал за спиной короткий скрип ремня. Всё, что он готовился сказать ещё, оборвалось. Он смотрел на Лумика и не сгибал коленей.

— Двадцать ударов, Барс. Потом приведи его обратно.

Барс с караульными увёл Громогрива в соседнюю караульную. Лумик и Иара остались в кабинете. По дороге Громогрив повторял назначенное число, искал в нём ошибку.

Первый удар заставил его вскрикнуть. За дверью послышались шаги. Кто-то прошёл, не задержался; Громогрив повернул голову вслед удаляющемуся звуку. Совсем недавно он сам свернул от огня в деревне и ушёл в темноту. Теперь не позволяли даже отступить, когда он ждал следующего удара. После нескольких он просил подождать; потом уже не разбирал своих слов. Барс считал ровно.

На слове «двадцать» он ещё ждал следующего удара. Барс убрал плеть, и от движения его руки пленник дёрнулся снова. Когда его повели к двери, ноги едва держали. Он смотрел на собственные ступни, переставлял их по одной. За этой дверью не было дороги. Его вели обратно к креслу, возле которого он отказался опуститься.

До кабинета довели двое. Громогрив опустился перед Лумиком, цепляясь за рукав стражника.

— Простите меня, Ваше Величество. Я буду повиноваться.

Он поцеловал королю ноги и остался внизу. Плакал, не успевая выговорить всю фразу.

— Сделаю, что велите. Только не приказывайте больше бить. Пожалуйста.

Лумик отступил на полшага.

— Тогда делай сразу.

Громогрив кивнул. Барс стоял рядом; казалось, нужно успеть согласиться ещё раз. Он и сам ненавидел свой голос, но, услышав, как стражник шагнул ближе, поспешно повторил обещание.

Лумик смотрел на него. Громогрив не мог вынести этого взгляда и всё же искал его, надеясь заметить, что король смягчился. Ещё у моста он готовил слова о том, что приказ не даёт права на всё. Теперь в памяти не осталось ни одной целой фразы.

— В комнату, — сказал король. — Позовите лекаря. У двери поставить стражу.

Когда его поднимали, Громогрив вспомнил лавку во дворе.

— Возчик…

— Я ещё не решил. Утром скажу.

Договорить он не смог.

Лада пришла до рассвета с лекарем. Сырую одежду сняли. Громогрив замирал всякий раз, когда кто-нибудь подходил со спины. Просил дощечку. Лада повторяла, что дощечку ей отдали целой и она сохнет.

Утром он не смог сесть. Лада поднесла чашку к его губам.

— Нет, не тянитесь. Я сама. Прольёте ведь.

Он попил и спросил о Варне.

— Двенадцать ударов. Полгода работ при крепости. Увезут, когда сможет идти.