Топь

Машины стояли с открытыми дверями. Бойцы неспешно проверяли снаряжение: щелкали затворами, снаряжали магазины, перебрасывались редкими фразами. Последние приготовления перед финальным броском. Завтра на рассвете — выдвижение к цели.

Аракс взглянул на часы. До брифинга с Кузнецовым оставалось меньше трёх часов. Именно там они наконец узнают детали задания.

- Цель нашего путешествия – ныне заброшенный научно-исследовательский институт. – начал Кузнецов. – этот институт занимался скажем так проблемами физиологии. В нем проводились исследования, направленные на улучшение человеческого организма, если можно так выразиться. К сожалению, в 1989 году там произошла авария и в последствии институт был заброшен. Но, по моим данным, документы по исследованиям и образы возможно еще находятся там. Как ранее я говорил, в этом и состоит наша задача – достать документы и образцы.

- А к чему такая секретность и подготовка? – спросил Сашка. – я в школе много подобных объектов облазил, самое страшное что встречал – это бродячие собаки.

- Тут другое дело, институт стоит в глухом лесу, окружённый топью. Сделано это было в свое время для обеспечения секретности, а теперь…, скорее всего там обитают дикие животные. И уже про себя – или что по хуже.

Аракс сидел на околице и курил. На улице давно стемнело, и только его суровое, уставшее лицо освещалось при каждой затяжке. Группа завершила подготовку и уже расходилась на отдых, Кузнецов о чем-то говорил с хозяйкой дома. Его одолевали смутные терзания на счет всего происходящего. Пройдя десятки горячих точек, регулярно сталкиваясь с подлостью и обманом, Аракс научился сомневаться в людях, всегда искать подвох. И этот раз не стал исключением. Вся его сущность твердила – «тут что-то неладное».

Калитка скрипнула. Со двора вышла Мария Ивановна. Села рядом.

Сигарета дотлела и Аракс ловким движением сбив уголек, убрал окурок в карман. Они молчали.

Тишину нарушил сухой, старческий голос Марии Ивановны:

- На погибель вас тянет Олежа.

- Почему?

- Ты же не знаешь, что это за место? Что там было?

Глава VI: Голос из-за пелены.

В ту осень дожди лили не переставая, отчего лесная дорога раскисла и почернела, словно проваливаясь в преисподнюю. Сбилась с пути вдова с малой дочуркой, забрели в самую чащобу, где сосны стоят стеной, а солнце не пробивается сквозь хвойную темень. Уже и сумерки сгустились, сидит мать на мшистом валуне, дитя к груди прижимает — чует, конец близок.

Вдруг — шорох. Не ветра, не зверя. Будто кто-то влажный мешок по земле волочет. Из-за ели выползло Оно — не то человек, не то тень, сгорбленное, одноглазое. Лицо — как сплошной рубец, а глаз — будто уголь тлеющий. Подошло, молча указало костяным пальцем меж деревьев.

Обрадовалась вдова, пошла туда, куда указано. Вывело Их на тропку, а там — избушка, низкая, почти вросшая в землю. В окне — огонёк.

Вошедших встретил запах — тёплый, хлебный. На столе — горшок с дымящейся похлёбкой, в печи — каравай. А Хозяина не видно. Поели мать с дочкой, легли на лавку. Только сон их стал тревожен, будто кто-то тяжёлый на грудь сел.

Проснулась вдова от тихого похрустывания. Приоткрыла глаза — и обомлела. По избе, скользя тенями, двигалось Нечто. Наклонилось над спящей девочкой, и послышался тихий, влажный звук — будто кто-то с наслаждением сосёт косточку. Хотела крикнуть — голоса нет, тело свинцом налилось. Видит — повернулось к ней Существо. В единственном глазу — не свет, а пустота, втягивающая в себя душу.

Наутро избу нашёл дровосек. На пороге сидела вдова. Живая. Но глаза — стеклянные, а в руках — маленький, высохший, будто столетний, трупик дочки. Она его качала, напевая колыбельную. А вокруг избы — ни следов, ни звуков. Только на пороге лежала высохшая, перекрученная ветка — будто кто-то выжимал из неё соки до последней капли.

(Запись на поляхъ Метрической книги Николаевской церкви села Никольскаго, Тотемский уездъ.

1865 годъ.)

Такси медленно ползло по узким дворам, тонущим в предрассветной мгле. Катя на заднем сиденье проваливалась в тяжёлую дремоту, но перед глазами снова и снова вставали те три стакана — два полных, третий пустой, с мутными разводами на стёклах. Кто? Зачем? — стучало в висках, сливаясь с ритмом двигателя.

— Приехали, — буркнул таксист, и его будничный, пропитанный равнодушием голос выдернул Катю из забытья. Она расплатилась, машинально бросила взгляд на окна квартиры — тёмные, слепые. Отец снова задержался. Лифт, замерший на первом этаже, ждал её с неестественным, почти зловещим радушием, будто кто-то только что вызвал его, услышав шаги.

Дверь квартиры отворилась с тихим щелчком, впуская её в гулкую, давящую тишину. Она всегда была такой — пустой, застывшей — но сегодня в ней висело что-то новое, напряжённое, будто сама материя воздуха затаила дыхание в ожидании. Катя, не включая света, побрела в ванную, с единственной мыслью — смыть с себя этот день, этот липкий страх, эту усталость и рухнуть в кровать...

...Пыльный луч света из-за шторы. Лаборатория. Запах спирта и озона. Анна Миронова, совсем девочка, в белом халате, неловко поправляет очки. В руках – стеклянная колба с мутной жидкостью. Она что-то напевает себе под нос, лёгкий румянец на щеках.

За столом у электронного микроскопа — Вольская, её лицо напряжённое, будто высеченное из льда. Рядом — Ковалёв, он что-то жуёт, улыбаясь, и постукивает пальцами по колбе. А у противоположной стены, стараясь быть незаметной, — юная Миронова, вся в себе, похожая на испуганного птенца.

— Данные — мусор, — Вольская отодвинула от себя папку. Её голос резал тишину, как стекло. — Повторяйте серию. До результата.

Ковалёв вздохнул, но улыбка не сошла с его лица.

— Ирина Дмитриевна, дайте людям отдохноть. Уже восьмой час. Сейчас бы гитарку...

— Вашу гитарку я отправлю прямиком в автоклав, — не глядя на него, бросила Вольская. — Или вы забыли, что образцы не терпят вибраций?

Она резко повернулась. Её взгляд скользнул по лицу Мироновой, и та вся сжалась. А потом — упёрся прямо в пустоту, где стояла Катя. Ледяные, бездонные глаза будто видели её.

— Чего вы ждёте? — голос Вольской стал тише, но от этого только опаснее. — Программа сама себя не выполнит?

Катя вздрогнула. Ей показалось, что это обращаются к ней. Она попыталась сделать шаг, но была невидимкой. Попыталась закричать — лишь ледяной пар вырвался из её губ.

Вольская смотрела не отрываясь. Словно видела сквозь время, сквозь сон.

— Здесь не место для посторонних, — произнесла она с убийственной чёткостью. — Вы мешаете процессу…

Катя очнулась внезапно, будто от звука будильника, который прозвенел только в её сознании. В комнате стоял леденящий холод, словно за ночь выстудили всё до последней щели. Морозным покрывалом он окутывал её, сковывая движения. Она машинально посмотрела на кондиционер — тот был выключен. Часы показывали 6:11. Обрывки сна, ещё мгновение назад такие яркие, теперь стремительно ускользали, стираясь из памяти, будто их и не было. Катя натянула одеяло до подбородка, пытаясь заснуть снова, но тщетно. Пришлось вставать.

Кирилл в тот день поднялся непривычно рано. Всё его сознание занимала одна цель — добраться до могилы Кедрова. Он чувствовал почти физически: там должна быть зацепка. А может, и ответы.

Повторив привычный утренний ритуал — кофе, сигарета, — он выскочил на улицу и зашагал в сторону Донского кладбища. Идти предстояло около часа.

Донское кладбище — одно из старейших в Москве, возникшее на рубеже XVI-XVII веков. Под сенью его вековых деревьев нашли покой деятели имперской эпохи, а на новой территории — советские государственные деятели, ученые и партийные функционеры. Кирилл бывал здесь ещё школьником, с экскурсией. Могила Кедрова, скорее всего, должна была находиться где-то здесь, на территории Нового кладбища.

Спустя два часа блужданий по некрополю, среди сотен надгробий, он наконец отыскал его. Скромный памятник из чёрного гранита. Скупая надпись: «Академик Кедров Константин Алексеевич» и годы жизни. Ни фотографии, ни эпитафии. Лишь алые, свежие, будто только что положенные, гвоздики. Кирилл ожидал увидеть заброшенную, заросшую могилу, а не ухоженный памятник, на камне которого ещё блестели влажные разводы, а у подножия лежали свежие цветы. Словно кто-то лишь мгновение назад отсюда ушёл. Он замер, вглядываясь в дальние аллеи, пытаясь разглядеть удаляющуюся фигуру. Но вокруг было пусто. Лишь через несколько участков неприметная женщина в тёмном что-то неспешно делала у одного из надгробий.

— Здраствуйте, — Кирилл снял капюшон, стараясь выглядеть безобидно. — Вы не в курсе, кто за этим участком ухаживает?

— Знаю, — женщина выпрямилась, медленно вытирая ладонь о фартук. — А тебе зачем?

— Да я вот... информацию ищу про академика Кедрова, Константина Алексеевича. — Он мотнул головой в сторону чёрного камня. — У нас на кафедре задание на лето — сделать отчёт по учёным, которые с Университетом связаны. Я из Сеченовки. Думал, могила заброшенная, а она... ухоженная.

— А, это Валя. Валентина Александровна, жена его. Раз в месяц приходит, всё тут вычищает, с ним разговаривает. Не может отпустить его смерть, хоть тридцать лет уже прошло.

— А вы не знаете, где она живёт? — не удержался Кирилл.

— Кооперативный дом для академиков знаешь? Четвёртый по Ульянова. Там. Квартиру не вспомню — то ли пятый этаж, то ли шестой... второй подъезд. Только зря время потратишь. Она замкнутая, ни с кем не общается. Я-то знаю, потому что однажды ей тут плохо стало, мы с сыном помогли до дома дойти.

— Огромное спасибо, — Кирилл уже повернулся уходить.

— Эх, было бы за что... — женщина качнула головой и тихо, уже будто себе, добавила: — Ступай с Богом, милок.

Кирилл достал телефон, холодный металл прилип к влажной ладони. Вбил дрожащими пальцами: «Кооперативный дом для академиков, Ульянова 4». Поисковик завис на мгновение, будто оценивая запрос, затем выдала: ул. Дмитрия Ульянова, д. 4/1. Построен в 1952 году как жилищно-строительный кооператив для сотрудников Академии наук СССР. В доме, в частности, проживали…

«Рядом. Совсем рядом с моим домом», — промелькнуло у Кирилла, и он почти побежал в ту сторону, не замечая, как ветер хлестал по лицу.

Через полчаса он уже стоял у нужного дома. Возле второго подъезда было безлюдно. Подойдя к двери, Кирилл внимательно осмотрел её. Обычно где-нибудь в неприметном месте курьеры, коих развелось немерено, оставляли друг для друга код от домофона. Этот раз не стал исключением. Набрав цифры, он вошёл в подъезд. «Пятый или шестой», — пронеслось в голове. Как найти нужную квартиру? Ответ пришёл сам собой: из всех квартир на пятом и шестом этажах лишь одна дверь была старой, обшарпанной, обитой дерматином. Казалось, время застыло на ней — там, в далёком прошлом, где не было ни Кирилла, ни вездесущих курьеров, ни дворников с триммерами, ни вечных пробок. Рядом висел такой же древний звонок — ровесник двери.

Кирилл нажал кнопку. Где-то вдали раздался едва слышный дребезжащий звоночек.

— Кто там? — донёсся из-за двери голос. Старый, слегка скрипучий, в нём угадывались уставшие, но когда-то стальные нотки.

— Добрый день. Меня зовут Кирилл, я ищу Валентину Александровну Кедрову, — отозвался он.

— Зачем?

— Я из Сеченовки, то есть из Сеченовского университета... — и Кирилл повторил свою историю, придуманную на кладбище.

Замок щёлкнул раз, потом два, дверь приоткрылась. Цепочка, атрибут практически всех квартир, не позволила ей распахнуться шире. На него смотрела пожилая женщина — настолько старая, что возникла ассоциация с мумией. Но глаза... глаза были ясными и изучающими, будто искали в нём что-то важное.

— И почему я должна тебе верить?

— Я... — слегка запнулся Кирилл. — Когда искал материалы по работам Константина Алексеевича, наткнулся на информацию, что он вроде бы возглавлял какой-то НИИ, связанный с физиологией — то ли 12-й, то ли 13-й. Но чем именно занимался институт, какие работы вёл Константин Алексеевич — найти не удалось. А для моего отчета это было бы очень ценно.

На словах про НИИ глаза Валентины Александровны на мгновение, так показалось Кириллу, поблекли, будто что-то всколыхнулось у неё внутри — память, до сих пор отдающаяся болью.

Воцарилась гнетущая тишина. А после дверь захлопнулась. Кирилл чертыхнулся про себя и уже собрался уходить, когда услышал звук снимаемой цепочки. Старые петли скрипнули, и в коридор хлынул тёплый свет.

— Проходи, обувь только на коврике сними, — раздался всё тот же «стальной» голос.

Кирилл не заставил себя ждать. Вошел в квартиру, снял обувь. Валентина Александровна жестом пригласила его на кухню. Та выглядела как в кино. В старом советском кино. Из нового выделялись лишь электрический чайник, микроволновка да холодильник. А запах... Запах напоминал ему квартиру бабушки с дедушкой, когда те ещё были живы и он приезжал к ним в гости ребёнком.

— Валентина Александровна, — представилась хозяйка и сразу спросила: — Чаю будешь?

— Кирилл. Спасибо, не откажусь, — только сейчас он понял, насколько пересохло горло. Утренний марш на кладбище, а оттуда — до Ульянова уже давали о себе знать.

Чайник вскипел. На столе, покрытом клеёнчатой скатертью, появились две чашки с блюдцами, сахарница и розетка с сушками. Кирилл сделал глоток ароматного, обжигающего чая и посмотрел в окно.

— Ну, что тебя интересует, Кирилл? — спросила Валентина Александровна, беря сушку из розетки.

— Расскажите, пожалуйста, каким был ваш супруг? Мне бы хотелось сделать пролог, где было бы описано, что это был за человек — Константин Алексеевич. К сожалению, материала на кафедре мало, да и найти тех, кто с ним сталкивался по работе, не удалось. Может, вы подскажете?

Валентина Александровна рассказывала о своём муже без устали третий час. История его жизни оказалась поистине захватывающей. Родился Константин Алексеевич ещё во время Первой мировой, рано осиротел, но при Советах сумел окончить школу и поступить в медицинский. Прошёл всю Великую Отечественную полевым хирургом — имел награды. А после войны полностью посвятил себя изучению физиологии человеческого тела.

Под мерный, убаюкивающий голос хозяйки Кирилл медленно перелистывал страницы альбома. Потрескавшиеся уголки, выцветшие карточки — в них была заключена целая эпоха, живая, дышащая, с глазами и улыбками людей, которых давно уже нет.

И вдруг его пальцы наткнулись на что-то постороннее — из-под одной из фотографий торчал уголок пожелтевшей бумаги. Осторожно, чтобы не порвать, Кирилл вытянул записку и развернул её.

Это было письмо. Чернила местами расплылись, но почерк — чёткий, уверенный — читался легко. Кедров писал своему товарищу, некому Морозову, но, видимо, так и не отправил. В тексте говорилось, что проект наконец одобрили, и он вместе с коллегами ездил подбирать место для будущего института.

«Остановились на болотах неподалёку от Талицы. Километров тридцать на северо-восток. Место удивительное — будто сама природа создала его для нашей работы…»

Кирилл замер. Кровь ударила в виски заглушая монотонный рассказ Валентины Александровны. Неужели он нашёл? Так вот оно как — всё оказалось до смешного просто и страшно одновременно.

— Валентина Александровна, — его голос прозвучал хрипло, и он сглотнул, чтобы прочистить горло. — Вы не знаете, кто такой Морозов?

Старушка на мгновение замолчала, уставшие глаза задумчиво блеснули.

— Морозов... Морозов... — она поводила пальцем по клеёнке стола, будто выписывая имя. — А, Витя, Виктор Семёнович! Да, да, муж часто его упоминал. Это его коллега, потом и директором того института стал. Очень серьёзный человек, педант. А почему ты спросил?

Но Кирилл уже не слушал. Его пальцы лихорадочно перелистывали страницы альбома, пока не наткнулись на групповое фото. Молодой Кедров, улыбающийся, с горящими глазами, и рядом с ним — суховатый мужчина в строгом костюме, с пронзительным, даже суровым взглядом. Под фото старая, выцветшая чернильная надпись: "С коллегой и другом В.С. Морозовым. 1964 г."

— А вы что-нибудь знаете про НИИ, который возглавлял ваш муж? — спросил Кирилл, меняя тему разговора.

— Да почти ничего. Знаю, что это был очень секретный институт. И это очень важное было для Вити. Можно сказать, труд всей его жизни. А чем именно там занимались — я и не спрашивала. Это, кажется, в 1967 году было, когда стройку закончили и мы туда переехали.

— В НИИ? — удивлённо переспросил Кирилл.

— Ну нет, конечно. У нас был дом в Талице. Как и у многих сотрудников. А те, кто помоложе или без семьи, жили в общежитии на территории института. Я тогда устроилась в местную школу учителем — я по образованию педагог. Сотрудников из Талицы каждое утро забирал автобус от института, а вечером привозил обратно. Правда, нас таких было немного — в основном там молодёжь работала.

Потом, в 1978 году, Витю сняли с должности. Якобы — за неудовлетворительные показатели. А он же жил этим институтом. Когда надо, дневал и ночевал там, всё над чем-то работая, — вздохнула Валентина Александровна. Кириллу показалось на миг, что она снова погрузилась в эти, скорее всего, печальные для неё воспоминания.

— А что потом стало?

— Морозова поставили. Это Витю ещё сильнее подкосило, он стал чувствовать себя плохо, и мы оттуда уехали. По возвращении его пригласили к вам в университет возглавить кафедру. А в 1990 году его не стало. Он так и не смог оправиться. Считал это предательством, — сказала хозяйка и замолчала.

Возникла гнетущая тишина. Было видно, что она до сих пор не простила и не отпустила ситуацию. Она верила, что, если бы не Морозов, её супруг прожил бы намного дольше.

Кирилл хотел спросить ещё про сам НИИ, но, видя, что Валентина Александровна как-то поникла и загрустила, не стал продолжать. Он в принципе узнал уже всё, что планировал. И даже больше.

— Огромное вам спасибо, — Кирилл поднялся из-за стола, стараясь не нарушить тишину, повисшую в комнате. — Я и представить не мог, каким выдающимся человеком был Константин Алексеевич. Жаль, что о таких людях остаётся так мало памяти.

Он сделал паузу, глядя на старушку, на её сгорбленные плечи и прожитые годы, застывшие в морщинах.

— С вашего разрешения, я пойду. Мне ещё в библиотеку нужно успеть.

— Спасибо тебе, Кирюша… что помнишь, — голос её дрогнул, и Кирилл увидел, как по иссохшей, пергаментной щеке медленно скатилась единственная слеза. Она даже не смахнула её, будто не заметив или давно смирившись с этой тихой боли. — Заходи ещё… если что… не стесняйся.

Он кивнул, не в силах подобрать слов, и вышел в тёмную парадную, оставив её одну в квартире, где время остановилось тридцать лет назад. Воздух там был густой, как сироп, и пах чаем, прошлым и печалью.

Выбежав на улицу, он тут же набрал Катю. Пальцы дрожали от нетерпения — так хотелось немедленно выложить ей всё, что удалось узнать. Но в ответ — лишь монотонные, предательские гудки: «туу… туу… туу…» — будто эхо из ниоткуда, холодное и равнодушное.

Кирилл тяжёлым взглядом упёрся в потухший экран телефона, затем медленно, будто против воли, поплёлся к остановке. Мысль о пешей дороге вызывала тошнотворную слабость во всём теле. Азарт открытия, что всего час назад пылал в груди, теперь выгорел дотла, оставив после себя лишь свинцовую усталость, вдавившую плечи. В висках гудело, а июльский марево, густое и сладковатое, обволакивало горло, затрудняя дыхание. До дома — рукой подать, двадцать минут на автобусе. Но время словно сговорилось с городом — оно текло медленно, вязко, как смола, капля за каплей, каждая секунда, прилипая к сознанию своей тягучей бессмысленностью.

— Улица Строителей, — бесстрастно бубнил динамик, выдернув его из оцепенения.

Кирилл вышел, на автомате прикурил, пальцы сами потянулись к телефону. Экран упрямо молчал, чёрный и пустой. На часах было половина пятого.

Вернувшись домой, он остановился на пороге, взгляд скользнул по столу. «Надо бы прибраться. А то Катя...» — мелькнуло где-то на задворках сознания, и тут же, почти машинально, он принялся наводить порядок. Пустые банки из-под энергетиков, смятые обёртки, бесполезные бумаги — всё полетело в мусорное ведро. Пепельницу он вытряхнул с особым остервенением, будто хотел стереть следы самого времени.

Странный треугольный значок с выгравированной цифрой тринадцать он задержал в руке на мгновение. Металл был холодным и отдавал лёгким, едва уловимым покалыванием, словно крошечные иглы впивались в кожу. Кирилл сморщился, но отмахнулся от ощущения — усталость валила с ног. Он водрузил значок обратно на старый, пыльный вымпел, к остальным реликвиям деда.

Закончив, повалился на кровать. Тяжесть дня накрыла его с головой, как чёрная, бездонная вода, и почти сразу утянула в сон…

…коридор был пуст и погружён в звенящую тишину, нарушаемую лишь мерным гулом вентиляции где-то в глубине здания. Соколова и Белова шли почти на цыпочках, их шаги беззвучно тонули в толстом красном ковре. Они только что прибыли и теперь блуждали по лабиринту одинаковых дверей с номерами, пытаясь найти дорогу обратно в общежитие.

— Я же говорила, надо было запомнить, где поворот, — шёпотом, с испуганной укоризной сказала Оля, цепляясь за рукав подруги.

— Да ладно, выберемся! — Катя старалась бодриться, но и её охватывал лёгкий трепет от этих бесконечных, подсвеченных холодным светом люминесцентных ламп коридоров. — Смотри, вон табличка «Кабинет №7».

Их спасением стал бы любой ориентир. Но дверь кабинета №7 внезапно распахнулась, и на девушек хлынул поток резких, отрывистых фраз. На пороге стояли двое мужчин.

— ...к ноябрю любой ценой, Виктор Семёнович! — с почти подобострастным жаром говорил высокий, темноволосый мужчина в дорогом, но безвкусном костюме. — Все преграды устранены, отдел Вольской предоставит окончательные выкладки...

Его собеседник, сухощавый, седой мужчина с лицом, высеченным из гранита, молча слушал, его пронзительные, холодные глаза были прищурены. Он что-то бормотал себе под нос, не замечая ничего вокруг, пальцы с жёлтыми от никотина ногтями перебирали край папки.

Девушки замерли, прижавшись к стене, стараясь стать невидимками. Но тяжёлый, изучающий взгляд директора скользнул по ним.

— Кто это? — его голос, тихий и скрипучий, прозвучал как выстрел. — Здесь посторонним быть запрещено.

Кузнецов мгновенно повернулся, и его лицо изобразило деловое участие.

— А, это же наши новые практикантки, Виктор Семёнович. С биофака МГУ. Прибыли сегодня. Ирина Дмитриевна Вольская уже оформила документы, взяла их к себе в лабораторию. Цыплята, так сказать, — он фальшиво усмехнулся, пытаясь сгладить ситуацию.

Морозов медленно, с ног до головы, оглядел обеих. Его взгляд, лишённый всякого интереса, скользнул по их испуганным лицам, белым халатикам, задержался на дрожащих руках.

— Цыплята... — повторил он безразлично, будто констатируя факт. — Смотрите, чтобы не мешались под ногами. И чтобы Вольская зря времени на них не тратила. У всех есть работа поважнее.

Кивнув Кузнецову, он развернулся и твёрдым шагом пошёл по коридору, даже не взглянув больше на девушек. Его тень, длинная и угловатая, поползла за ним по стене.

Кузнецов на секунду задержался. Его улыбка мгновенно исчезла, сменившись холодным, предостерегающим выражением.

— Вы чего тут шляетесь? Общежитие в том крыле. И запомните, — он понизил голос до угрожающего шёпота, — здесь не любят любопытных. Идите.

Он резко махнул рукой в направлении, противоположном тому, куда ушёл Морозов, и, фыркнув, зашагал прочь.

Девушки ещё несколько секунд стояли, не двигаясь, затем перевели дух.

— Пойдём, — прошептала Оля, её лицо было бледным как мел.