Топь

Женя лишь кивнула, и они, прижавшись друг к другу, почти побежали прочь от кабинета №7, по коридору, который внезапно показался им бесконечно длинным и абсолютно чужим…

...дребезжащий, металлический звук вырвал Кирилла из объятий сна. Сознание, ещё увязанное в остатках видений, металось в поисках ориентира. Показалось, что это оглушительно трезвонит старый, красный телефон. Но нет — мозг, не до конца пробудившийся, обманывал его. Звонок был иным, настойчивым, но таким знакомым. Это был его телефон.

Он ответил, голос скрипел от недавнего сна.

— Я здесь, — прозвучало в трубке, и он узнал Катю. — Прости, вышла с подругами, телефон дома оставила. Ну, как ты? Нашёл что-нибудь?

— Да, — буркнул он, протирая глаза. За окном уже сгущались сумерки. Сколько он проспал?

— Не томи, рассказывай, — не унималась она.

— Давай встретимся. Не по телефону. Ты где? Я подъеду.

— Дома. Рядом сквер, адрес скину. Напиши, через сколько быть. Договорились?

В её голосе сквозилась лёгкая тревога, и он её понимал.

Уличные фонари уже разгорались в вечерней мгле, когда такси, вздымая пыль, подкатило к скверу. Катя сидела на лавочке, доедая тающее мороженое. Дневной зной наконец отступил, и на улицу, словно тени, выползали измученные жарой люди.

Кирилл задержался у входа, докуривая сигарету. Его охватило волнение. Наконец он решился подойти к Кате.

— Привет, — Кирилл резко опустился рядом. Весь его внешний вид говорил, что ему не терпится поделиться открывшейся информацией. Катя посмотрела на него вопросительно, и это заставило его еще сильнее нервничать, будто в школе у доски перед строгой учительницей.

— Ты чего такой взъерошенный? — спросила Катя с подозрением.

— Ты не поверишь, — ответил Кирилл, слегка заикаясь, и рассказал всё, что удалось найти сегодня. Его рассказ был сбивчивым, будто он спотыкался о собственную память. Он выложил всё — и про институт, и про Кедрова. Даже не забыл упомянуть Морозова. Катя молча слушала, стараясь не подавать вида, но с каждым сказанным словом, с каждой паузой в её душе нарастал ком, будто снежный ком, с которого начинаются лавины.

Кирилл закончил. Они молчали, каждый переживая о своём. Кирилл — о том, что смог выговориться, а Катя... Катя боролась с собой, чтобы не сорваться. Не закричать.

— Я собираюсь туда поехать. Осталось совсем немного, чтобы останавливаться, — наконец сказал Кирилл.

— Я с тобой, — сказала Катя. Это было не предложение. Это было железное утверждение.

— Ты же не любишь заброшки, даже ни на одной не была, — ответил Кирилл, смотря на Катю с удивлением. — Ты уверена?

— Да, — ответила Катя и отвернулась, но он успел заметить, как её глаза предательски блеснули влагой. — Этот чёртов институт съедает меня изнутри. Я только и думаю, что о нём, папке и о том звонке. Тут Катя поняла, что не рассказывала Кириллу про странный звонок в кабинете отца. Кириллу, казалось, сначала пропустил эту информацию мимо ушей, но потом, спустя мгновение, что-то его дёрнуло, заставило повернуться и спросить: — Какой звонок?

Катя рассказала ему.

— Ты теперь понимаешь, я не могу не поехать. Я просто сойду с ума. Мне нужно туда, — сказала Катя, еле сдерживаясь, чтобы не заплакать. Её руки, сжатые в кулаки, побагровели.

В воздухе повисла пауза. Тяжёлая, почти осязаемая. Кирилла пробила холодная испарина. То, что рассказала Катя, стало ещё одной деталью в этом леденящем душу пазле. Достав сигарету, он закурил, но тут же вспомнил, что Катя не выносит запах табака. Только что прикуренная сигарета полетела в мусорный бак. Он посмотрел на Катю, не зная, что делать. Эмоции других всегда оставались для него загадкой. Наконец он промолвил:

— Хорошо, поехали вместе. Поезд завтра в час, с Ярославского вокзала.

Катя в ответ кивнула головой.

— Ты знаешь, что с собой брать?

— Нет, я же ни разу не была на заброшках.

— Список. Я скину тебе список. Нам пора. Тебя проводить? — сказал Кирилл, вставая.

Она отрицательно покачала головой.

— Мне тут недалеко, не нужно, спасибо.

Он постоял ещё мгновение, словно пытаясь что-то сказать, но так и не найдя слов, развернулся и зашагал прочь, его силуэт быстро растворился в сгущающейся темноте.

Глава VII: Тени у границы.

Был в соседнем селе пастушок, Митькой звали. Сирота, росший у деда. Мальчик был тихий, с глазами, что всегда в землю смотрели, будто тропку искали, по которой судьба его на этот свет вывела. И была у него одна забава — из глины да щепок фигурки животных лепить, да так искусно, что, кажется, вот-вот оживут.

В тот день стадо разбрелось, один бычок упрямый в чащу за Просеку ушел. Митька за ним. Часы прошли, стадо домой пригнали, а его всё нет. Наутро мужики пошли искать. Нашли на краю болотца, у кривого дуба.

Мальчик сидел, прислонившись к стволу, будто спал. Лицо спокойное, даже умиротворенное. В руках он сжимал свежевырезанную из сосновой коры фигурку — птицу с слишком длинными, тонкими, как спицы, лапами. Но страшно было не это. Страшно было то, что открылось, когда его осторожно потянули за плечо.

Спина его, спина и затылок… Они были пусты. Будто кто-то гигантской ложкой аккуратно, до чиста, выскоблил всё внутри — и мозг, и потроха, оставив лишь тонкую оболочку кожи да костяк. Со лба на щеку сползала одинокая муха, сбитая с толку нестерпимой тишиной, что исходила от тела. Ни крови, ни борьбы. Лишь легкий запах сырого дерева, мха и чего-то древнего, забытого.

С тех пор у кривого дуба не рыбачили, не брали грибов. Говорили, иногда оттуда доносится тихий, жалобный свист, похожий на звук, что выдает мальчик, выдувая воздух в сложенные дудочкой ладоши.

(Живая Старина. Періодическое изданіе Отдѣленія этнографіи ИРГО. Годъ IX, 1899. Вып. III. С. 312.)

Сегодняшнее утро выдалось не таким, как предыдущие. Небо было затянуто серыми, будто налитыми свинцом, облаками. Вокруг царили промозглость и холод. Типичное ноябрьское утро, но календарь упорно твердил, что сейчас июль. Группа проснулась рано и уже заканчивала последние приготовления перед отъездом. Кузнецов и Аракс стояли у калитки, обсуждая детали предстоящего пути. Аракса не отпускало тревожное ощущение, поэтому он был дотошнее обычного.

— Вы уверены, что дорога всё ещё существует? — спросил Аракс Кузнецова.

— Да, дорога частично сохранилась. Печенег подтвердил, — ответил Кузнецов и тут же запнулся. Он не хотел поднимать тему группы Печенега, но рано или поздно к этому пришлось бы вернуться. Аракс пару раз интересовался судьбой той группы, но Кузнецов уклончиво уходил от ответа. — По его информации, дорога была проезжая километров на двадцать, а далее — пешком.

— Ну хорошо. — Аракс окинул взглядом автомобили и суетившихся вокруг людей. — Мы готовы выдвигаться. Поедем на «джипе». Вторую машину оставим тут до возвращения.

Кузнецов лишь молча кивнул в ответ и закурил. Вопросы Аракса невольно задели больную тему — группу Печенега. Та вылазка тоже планировалась быстрой и лёгкой. Олег Иванович надеялся, что спустя тридцать лет в институте уже будет безопасно. Но, видимо, его надежды не оправдались. Последняя фраза Печенега: «Нашли, заходим» — тогда казавшаяся решением всех проблем, — теперь стала навязчивой мыслью, не дававшей покоя.

Машина медленно выехала со двора и взяла курс в сторону леса. За рулём сидел Сашка, рядом развалился Пумба. Дома постепенно сменились остовами заброшенных строений, а вскоре и те остались позади. Дорога, извиваясь петляющей лентой, влилась в чащу. Кое-где ещё проглядывали остатки бетонного основания тракта, почти полностью поглощённые природой. Лес, древний и непроницаемый, сомкнулся над змеящейся впереди колеёй. Было очевидно — машины здесь не появлялись очень давно.

Аракс безучастно смотрел в окно, пытаясь упорядочить рой мыслей. Странное поведение Кузнецова, его уклончивость и недосказанность давили на него сильнее, чем засады в Чечне девяносто девятого. Там всё было просто и ясно: есть мы, есть они. Либо мы, либо нас. Здесь же всё обстояло иначе. Артур привык, что заказчик заинтересован в результате и предоставляет исчерпывающую информацию. Но на сей раз всё было иначе. Каждую крупицу сведений приходилось выдёргивать из Кузнецова чуть ли не клещами. Пейзаж за стеклом тем временем становился всё мрачнее, напоминая зловещие декорации из старых сказок о дремучем лесе.

— Как-то жутковато выглядят эти деревья, — проронил Рамзан. Настоящее имя — Владимиров Роман. Как и все в группе, отставной военный. Связист. После одной из командировок в пески, где ему пришлось трое суток отбиваться от местных, Роман обратился к религии. Это не было фанатичным помешательством, как у иных. Он обрёл веру тихо, для себя, чтобы усмирить разъедавший его изнутри страх.

— Тут не поспоришь, — отозвался последний член экспедиции, уже немолодой, с проседью в густой бороде, Гост. Сергей Гостяной. Прапорщик. Служил в ВДВ. После дембеля увлёкся пейнтболом, но так и не смог найти себя на гражданке и вернулся к службе. Теперь уже к частникам. С детства увлекался историей и реконструкцией, — словно сошёл со страниц летописей. Теперь понимаешь, о чём наши предки писали в своих хрониках.

Внедорожник, монотонно урча двигателем, медленно продвигалась вперёд по едва заметной колее. Назвать это дорогой уже не поворачивался язык — так, направление. Ветки, тяжёлые от сырости, низко нависали над просекой, будто пытались преградить путь.

Кузнецов ушёл в себя. Для стороннего наблюдателя могло показаться, что он задремал. Но это было не так. Он вспоминал. Вспоминал времена, когда занимал кресло заместителя директора. Свой путь от студенческой скамьи до этой должности. Сначала ему помогал отец, видный партийный функционер. То договорится, то отмажет. Потом он и сам научился: подставлять, льстить, идти по головам. Сколько талантливых людей остались за бортом из-за него — он уже и не помнит. Чужие судьбы, сломленные его амбициями, никогда не тревожили его на пути к вершине. Даже эмиграция не смогла поменять в нем что-то — там было ещё проще: или ты, или тебя. Так длилось до тех пор, пока не появилась Варя. И в тот миг что-то надломилось в его окаменевшей душе. Увидев маленький свёрток, когда сын впервые показал ему наследницу, Кузнецов, кажется, впервые в жизни улыбнулся искренне, от чистого умиления. Даже к родному сыну он не испытывал таких всепоглощающих чувств, какие вызывала в нём Варя.

Тогда, тридцать лет назад, всё казалось простым. Должность заместителя директора НИИ была для него лишь проходной ступенью. Уже было согласовано назначение в Министерство, и после Нового года он должен был занять новый кабинет. А там, чем чёрт не шутит, оставался всего один шаг до кресла замминистра. Пересидеть на этой должности поначалу казалось делом пустячным.

Но, погрузившись в рутину, он вдруг осознал: то, чем занимался НИИ, было как минимум странным. Директор, Морозов, оказался нелюдимым — его интересовали только результаты экспериментов, которые раз за разом заканчивались провалом. А ещё Громов, главный инженер, — вечно спорил, что-то доказывал, строчил служебные записки. Сотрудники работали на износ. А когда Морозов назначил срок итогового эксперимента, стало и вовсе невыносимо.

И тут Кузнецов что-то почуял. Точно животные перед землетрясением, он ощутил приближение катастрофы. Всё его нутро, всё гнилое естество завопило об этом. И он принял решение: надо бежать. Через отца он организовал себе вызов в Москву — якобы с докладом, аккурат за день до катастрофы. Это и спасло его.