Моя Звезда

Думать об этом и услышать своими ушами — совсем разные вещи. Я никак не могла переварить услышанное. И ещё одна мысль врезалась в сознание: Лаурета беременна. Конечно, она молода, но я надеялась, что это случится не так скоро. Впрочем, вряд ли они собирались ждать. Лаурета хотела закрепиться на этой территории как можно скорее.

Медленно, стараясь не издавать ни звука, я попятилась назад, к лестнице. Я не хотела слушать дальше. Мне нужно было успокоиться, привести мысли в порядок. Сейчас, с ненавистью в глазах и с тысячей вопросов о смерти матери, я не была готова столкнуться с очередной ложью, зная уже хотя бы часть правды.

Лежа на кровати и уставившись в потолок, я снова и снова прокручивала в голове события трёхлетней давности. За что отца хотели убить? Почему мама, оставив меня одну, бросилась спасать его? Опять одни вопросы — и, как всегда, ни одного ответа. Кто мог бы мне их дать? Адели? Матео? Дедушка Висконте? Дядя Марио?

Адели вряд ли что‑то знает: её отец никогда не станет делиться с ней такими тайнами. Остальные же просто постараются уберечь моё и без того разбитое сердце. Как же невыносимо больно…

Два часа я делала дыхательные упражнения, но они помогали лишь наполовину. Я не хотела больше сидеть взаперти, словно в клетке. Нужно было поговорить с Капо — и заодно спросить про то место в лесу.

Выйдя из комнаты, я снова направилась к его кабинету. Постучав, вошла. Отец, как всегда, сидел за столом: перебирал бумаги, время от времени поглядывая на экран ноутбука.

— Капо, я хотела поговорить с тобой, — сказала я, стараясь говорить ровно, без дрожи в голосе.

— Я не разрешал входить. Но раз зашла — говори. У меня нет времени на пустые разговоры, — он даже не взглянул на меня, не шевельнул бровью.

— Я нарисовала портрет семьи Висконти и хочу твоего разрешения подарить картину Дону. Хочу вручить её на завтрашнем мероприятии.

Несколько долгих минут я ждала ответа. Наконец он едва заметно кивнул и махнул рукой в сторону двери — мол, можешь идти. Я даже не удивилась.

— Это ещё не всё, — проговорила я, заставляя себя не отводить взгляд. — На задней стороне особняка, там, где начинается лес, я нашла тропинку, ведущую в чащу. Там есть уединённое поле и пруд — место, скрытое от чужих глаз. Я хочу построить там небольшой домик и жить в нём.

Я задержала дыхание. Сердце, казалось, остановилось. Это согласие было для меня важнее, чем разрешение на картину. Но в ответ я получила лишь грозный взгляд.

— Нет! Твой дом — здесь. Ты живёшь в своей комнате. Хочешь студию? Разбери хлам своей матери и сделай студию там! А теперь убирайся с глаз моих, мне некогда.

Я стояла и смотрела на отца, впитывая каждое слово. В тот момент мне показалось, что он выстрелил мне прямо в сердце, навсегда убивая во мне последнюю надежду.

Выйдя в сад, я дошла до «маминого дерева» и опустилась на траву, уставившись в небо.

Почему? За что? Что я сделала не так?

Боль разрывала грудь, раздирая и без того израненное сердце. Душа, казалось, умирала с каждым вздохом. Сидя у дерева, я думала о будущем. У меня оставался всего год до восемнадцатилетия. Один год — и прощай, Италия. Прощай, Палермо. Прощай, мафия. Я выдержу.

Просидев так ещё два часа, я наконец решила, что пора отвлечься. Нужно было просто побыть с кем‑то, кто меня понимает. Я позвонила Адэлине.

Мы договорились встретиться в парке Вилла Джулия. Когда мы шли по аллеям, выстроенным по диагоналям и концентрическим кругам, тяжесть на душе понемногу начала спадать. В центре парка раскинулась круглая площадка с четырьмя экседрами в помпейском стиле. Рядом — фонтан с додекаэдром и солнечными часами. А в конце центральной аллеи возвышалась мраморная статуя «Гений Палермо» работы Игнацио Марабитти — сицилийского скульптора эпохи позднего барокко.

Здесь было по‑настоящему красиво. Всё моё плохое настроение постепенно уходило. А ещё меня успокаивало то, что рядом была «веснушка» — Адели. Она была моей единственной поддержкой, моей отдушиной в этом жестоком мире.

Я рассказала ей всё: и о своих мыслях, и о том, что случайно подслушала. Она, как и я, была в шоке. Оказалось, Адели тоже ничего не знала о том, что моя мать погибла, спасая Капо. Разумеется, судья Карло скрыл это и от неё — чтобы она случайно не проговорилась мне.

До позднего вечера мы бродили по парку, ели мороженое, дурачились и болтали обо всём на свете. Но время летело быстро, и пора было возвращаться домой. Завтра предстояло важное мероприятие. Мне ещё нужно было упаковать подарок для Дона.

И ещё одна мысль не давала мне покоя: завтра я снова увижу Амо. На прошлой встрече он пообещал официально представиться — так, чтобы все вокруг поняли: я принадлежу только ему. От этих воспоминаний в крови снова вспыхивал огонь. Так и хотелось стереть с его лица эту самодовольную ухмылку и спустить его с небес на землю.

Он не получит меня. Я всё равно сбегу.

Амо

Я мчусь на всех парах, впереди — Марко, а сзади нас пытаются нагнать четыре машины. Чёрт, очередное задание… Поначалу всё шло гладко. Отец поручил забрать важный груз на одной из точек поставки. Мы проверили периметр, забрали груз и тронулись в путь.

Ночь, трасса пустая — и мы с Марко решили немного погонять. Так увлеклись этой дурацкой гонкой, что не заметили угрозы, пока мой взгляд случайно не скользнул по зеркалу заднего вида. Там, на дороге, ведущей в сторону леса, стояли четыре тачки. А теперь они неслись за нами, стремительно сокращая дистанцию. В груди всё сжалось — будто кто-то ледяной рукой стиснул сердце. Я тут же сообщил Марко по рации. Вся эта бравада вмиг слетела — мы забыли про нашу гонку и теперь думали только о том, как оторваться. Адреналин бурлил в крови, каждый поворот казался испытанием на прочность. Если нас поймают — нам конец. Дон порвёт нас на части. Пусть с прошлым заданием мы справились быстро и легко, тут мы знатно накосячили. Нельзя везти груз к нашим — это будет катастрофой. Минут тридцать мы кружили по дорогам, пытаясь запутать преследователей. Фары их машин то вспыхивали в зеркале, то исчезали в темноте, чтобы через пару секунд снова вынырнуть, как хищные глаза, не желающие выпускать добычу. Каждый раз, когда их свет снова настигал меня, по спине пробегал ледяной ток. И тут в голове мелькнула мысль: можно срезать через лес. Дорога там — настоящий кошмар: ухабы, корни, ветки хлещут по лицу. Но это был наш единственный шанс. С грузом наперевес мы сможем пробраться через лес и добраться до старого укрытия — там можно временно переждать, пока эти парни не отстанут. А оттуда уже позвонить одному из наших, чтобы забрали и нас, и груз. Решение было принято мгновенно. Я резко вывернул руль, машина нырнула с трассы на едва заметную лесную дорогу. Двигатель взвыл, колёса скользили по сырой земле, но мы продолжали пробиваться вперёд. Ветки царапали кузов, будто лес сам пытался нас остановить, но я только крепче сжимал руль, чувствуя, как пальцы белеют от напряжения.

Спустя час петляний по лесу нам наконец удалось скрыться из виду. Тишина, которая накрыла нас после рёва мотора и визга шин, казалась почти оглушающей. Мы бросили машины среди деревьев, схватили груз и, тяжело дыша, добежали до укрытия. Засели там, прижавшись к стенам, прислушиваясь к каждому шороху. Сердце колотилось где‑то в горле, руки дрожали от напряжения, но это была дрожь не страха, а выплеснутого адреналина. Где‑то совсем рядом хрустнула ветка. Я замер, вглядываясь в темноту, и на секунду мне показалось, что тени шевелятся, вытягиваются, подбираются ближе. Марко тихо выругался сквозь зубы, его пальцы крепче сжали оружие. Мы оба знали: если преследователи всё же выйдут на наш след, у нас будет лишь пара секунд, чтобы среагировать.

Теперь оставалось только ждать. Ждать, пока преследователи сдадутся и уедут. А потом сделать тот самый звонок, который вытащит нас из этой передряги. Но пока каждая секунда тянулась, как вечность, а тишина звенела опаснее любого выстрела.

Просидев в укрытии почти до рассвета, мы наконец поняли: они так и не смогли нас найти. Мы ускользнули. Это было чертовски близко к провалу — ещё чуть‑чуть, и всё полетело бы к чертям. Вернись мы с пустыми руками — отец выпустил бы в нас всю обойму, даже не моргнув. Меня до сих пор трясло — будто по венам вместо крови гулял чистый адреналин. Но, несмотря на это, я сидел и улыбался, как Чеширский кот. Напряжение, страх, бешеная гонка — всё это схлынуло, оставив после себя странное, почти безумное облегчение.

Марко первым не выдержал и расхохотался. Он достал телефон и набрал Данте — главу службы безопасности, начальника охраны. Тот был из тех, кто не церемонится: помимо отца, именно от него нам доставалось по полной, когда мы так крупно налажали. А сейчас мы ему ещё и работы подкинули.

Спустя полтора часа Данте примчался, мрачный, как грозовая туча. Он не стал тратить время на приветствия — сразу начал выговаривать нам всё, что думает о нашем безрассудстве и «гениальных» идеях. Его голос гремел, слова били точно в цель, и мы только переглядывались, понимая, что заслужили каждую секунду этой разноски.

— Вы хоть понимаете, сколько людей пришлось поднимать по тревоге из‑за вашей детской гонки?! — рычал он, пока вёл нас к машине, чтобы везти к Дону. — Один неверный шаг — и груз у врага, а следом и вся сеть летит в пропасть!

Мы молча кивали, не пытаясь оправдываться. Тут любые слова были бы пустой отговоркой. Данте знал это, мы знали это.

По дороге к Дону тишина в салоне была тяжёлой, густой, будто пропитанной нашей виной. Но где‑то под этой тяжестью всё ещё тлел тот самый огонёк облегчения: мы справились. Груз был в безопасности, мы — целы. И пусть впереди нас ждал ещё один, куда более суровый разговор, сейчас этого было достаточно.

Когда машина остановилась у особняка, Данте обернулся к нам, и в его взгляде не осталось ни капли злости — только холодная усталость.

— Теперь идите и молитесь, чтобы Дон был в хорошем настроении, — процедил он, и мы, не сговариваясь, выбрались из машины, готовясь встретить то, что нас ждало.

Почему именно вчера мы так накосячили? Я совершенно забыл про годовщину родителей… Эта мысль колола где‑то под рёбрами, пока мы шли на словесный разнос к отцу. По идее, мы должны были трястись от страха, но вместо этого то и дело переглядывались с Марко и едва сдерживали рвущийся наружу смех. Да, накосячили. Да, превратили обычное задание в безумную гонку с дозой адреналина, от которой до сих пор слегка потрясывало. Но ведь выполнили! Груз на месте, никто не пострадал. Пусть Данте и поднял всю охрану по тревоге — для нас с Марко это было как очередная проверка на прочность. Безбашенные? Да.

И вот мы дошли до кабинета Дона. Едва переступили порог — и отец пригвоздил нас взглядом. Таким, что по коже пробежал ледяной холодок, острый, как лезвие. Я на секунду даже подумал: не будь я его сыном, он бы выстрелил, не моргнув. Дон начал сыпать ругательствами на итальянском — резкими, хлесткими, будто каждый слог был ударом. И тут до меня окончательно дошло: ему известна каждая деталь. Сын Дона мафии устроил гонку с другом прямо во время задания… Смех и грех, да только смеяться сейчас совсем не хотелось.

— Да вы, два щенка, хоть понимаете, что устроили?! Как дети себя повели! Амо, я говорил: выполнить задание тихо, без лишнего шума, а не устраивать гонки на трассе! Да чёрт с ним, если бы вы просто решили погонять. Но вам приспичило устроить это с грузом на борту! Твоя мать чуть с ума не сошла, когда услышала эту новость от Данте. Чуть меня в разнос не унесла — тут больше боялись её, чем меня! Вы хоть понимаете, какой хаос устроили? Да ещё и в такой день! Твоя мать должна готовиться к празднику, а вместо этого думает, как замять эту историю, чтобы ни одна лишняя деталь не просочилась не в то русло! Два часа мы стояли и выслушивали нотации. Каждое слово било точно в цель, и с каждым новым упрёком стыд тяжелел, наливался свинцом. Я ловил взгляд Марко — в его глазах всё ещё пряталась искра того самого безумия, что гнала нас по трассе, но даже он теперь стоял смирно, опустив плечи. Когда Дон наконец отпустил нас, мы вышли из кабинета, чувствуя себя выжатыми до последней капли. Впереди ждало мероприятие, к которому нужно было готовиться. Но прежде чем уехать, я свернул в другое крыло особняка. Я шёл к маме.

Комната была залита мягким светом, на столе лежали украшения, эскизы, ленты — всё для сегодняшнего вечера. Она подняла глаза, когда я вошёл, и на мгновение в её взгляде мелькнуло то самое облегчение, которое бывает, когда понимаешь: твой ребёнок жив и цел. Но следом пришла усталость — глубокая, тяжёлая, как будто она держала на плечах весь этот дом, все эти тайны и тревоги.

— Амо, — тихо сказала она, откладывая украшения. — Я думала, ты будешь готовиться к вечеру.

Я остановился у двери, не решаясь подойти ближе.

— Прости, — сказал я. — Прости, что заставил тебя волноваться. Я… я забыл про годовщину. И из‑за этой дурацкой гонки…

Мама медленно встала, подошла ко мне и, не говоря ни слова, обняла. Её руки были тёплыми, а запах духов — знакомым с детства, тем самым, который всегда возвращал меня к ощущению дома, даже если вокруг всё рушилось.

— Ты жив, — прошептала она, прижимая меня к себе чуть крепче. — Это главное. Остальное мы как‑нибудь уладим. Но больше так не делай. Не заставляй меня снова стоять и слушать, как Данте рассказывает, где тебя ищут и что могло случиться.

Я кивнул, уткнувшись ей в плечо, и впервые за весь этот безумный день почувствовал, как напряжение понемногу отпускает.

— Я постараюсь, — пробормотал я.

Она отстранилась, провела ладонью по моим волосам, как делала, когда я был маленьким, и улыбнулась — устало, но искренне.

— Иди готовься. Сегодня важный день. И не вздумай появиться в мятом костюме — я тебя знаю.

Я слабо усмехнулся, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Не появлюсь, — пообещал я.

Выходя из комнаты, я на секунду задержался у двери. Сегодняшний вечер должен пройти идеально. Не только ради годовщины родителей, но и ради мамы — чтобы она хоть на один вечер перестала волноваться, перестала прятать тревогу за улыбкой.

А про вчерашнюю гонку… про это я постараюсь больше не вспоминать. По крайней мере, до тех пор, пока Марко снова не предложит «просто немного погонять».

Доехав до своей квартиры, я наконец смог спокойно выдохнуть — будто сбросил с плеч целую бурю. Эта ночь и правда вышла безумной: мы с Марко знатно так решили «развлечься» на задании. Нам вдруг стало невыносимо скучно, и мы сами раздули из искры пламя — теперь отголоски этой выходки ещё долго будут звенеть в ушах. Своим поведением я чуть не довёл мать до края. Да, она наш адвокат — настоящая акула среди адвокатов, самая бесстрашная женщина в мире мафии. Но я её сын, и мне до сих пор не дано понять, что она чувствовала в тот момент, когда я скрывался от врагов, петляя по тёмным улицам, а она, стараясь сохранять ледяное спокойствие для всех вокруг, втайне сходила с ума от тревоги, разрываясь между подготовкой к важному событию и мыслями обо мне.

Приняв душ, я взглянул на часы и понял: ещё есть время поспать. На праздник к родителям нельзя идти с потухшим взглядом и тяжёлыми веками — сегодня и так будет достаточно испытаний. Тем более сегодня я увижу la sua stella (свою звезду).

Каролина… Девушка с маской на лице, но с огоньками в глазах, которые пробиваются сквозь любую тьму. Всю эту неделю я скучал по этим глазам — по тому, как они умеют одновременно обжигать и согревать. И теперь ожидание встречи звенело внутри, смешиваясь с усталостью, и делало каждую минуту до неё невыносимо долгой

Каролина

Сегодня тот день — день, которого я так ждала и так боялась. Он нависал надо мной, словно тяжёлая грозовая туча, обещая и нечто великое, и неизбежную бурю. Важное мероприятие в главном доме Дона… Одно это заставляло сердце сжиматься в холодном предчувствии. Я лежала в постели, когда первые лучи солнца робко скользнули по комнате, но не чувствовала ни тепла, ни радости от нового дня. Моё тело будто окаменело в этом бесконечном режиме ожидания, а нервы натянулись до предела — тонкие, звенящие струны, готовые лопнуть от малейшего прикосновения. Вставать не хотелось. Хотелось просто закрыть глаза и сделать вид, что этого дня не существует. Но нельзя. Никак нельзя.

Пусть на часах едва пробило утро, а город ещё только просыпался, мне уже нужно было бежать, искать, выбирать. Найти платье, которое не огорчит Капо, не бросит тень на мой облик перед Доном. В нашем мире всё имеет значение, каждый оттенок — это слово, сказанное без слов. Вряд ли кто-то придёт в чёрном: этот цвет здесь носят постоянно только мужчины — потому что на нём меньше видно крови. Для девушек чёрный — цвет траура. А для меня… он давно стал моим единственным цветом. Раньше я любила и другие оттенки — яркие, живые, полные света. Но после смерти мамы все краски поблекли, растворились в серой дымке, и я перестала их замечать. Теперь видела только чёрный. Чёрный — как моя душа, чёрный — как моё застывшее сердце. Казалось, лишь этот цвет способен отразить ту пустоту, что поселилась внутри. И в этом была своя горькая правда, своя болезненная честность.

Пролежав в постели ещё минут десять, я сдалась. Дрожащими пальцами набрала сообщение Адели, позвав её пройтись по магазинам, поискать что-то необычное для сегодняшнего вечера. Что-то, что сможет обмануть всех — и прежде всего саму себя.

Когда я, наконец, собралась, то подошла к отцу и тихо сообщила, что собираюсь по магазинам с Адели. В ответ — лишь короткий кивок и сдержанная просьба: «Выбери что-нибудь не чёрное». Его слова прозвучали не как забота, а как холодный приказ, от которого внутри всё сжалось ещё сильнее. Мачеха, стоявшая неподалёку, скользнула по мне насмешливым взглядом, но промолчала. Её молчание было громче любых слов.

И тут в груди шевельнулось новое, острое чувство — не просто тревога, а жгучее любопытство, смешанное с горечью. Когда же они наконец скажут мне правду? Когда объявят, что в нашей семье скоро будет пополнение? Какой срок у Лауреты? Этот невысказанный вопрос висел в воздухе, отравляя и без того тяжёлый день, добавляя ему ещё больше напряжения и горечи.

Некогда было унывать — да и какой смысл грустить, когда впереди вечер, который либо станет легендой, либо поводом для долгих оправданий перед Капо! Я, как всегда, твёрдо решила: мой коронный цвет — чёрный. Пусть все вокруг сияют, а я буду той самой загадочной тенью, от которой у Капо дёргается глаз.

Сказав Вико, что мы уезжаем, мы заехали за Адели — и вот тут началось настоящее приключение. Стоило нам подъехать к торговому центру, как я застыла с открытым ртом. Огромное здание сверкало, будто решило перекричать само солнце: вывеска мигала так энергично, что, казалось, вот-вот начнёт напевать какой-нибудь хит. Миллионы магазинов, украшений, одежды, обуви и всяких штучек для девушек… Да тут можно было заблудиться и найти себя заново — раза три.

У меня захватывало дух, а глаза разбегались в разные стороны, словно испуганные котята. Вообще-то я не особо любила шопинг, но сегодня со мной была Адели — а это значило, что просто так меня отсюда не выпустят.

— Адели, это просто шикарное место! Когда его открыли? Три года назад его точно не было… Или я просто жила в какой-то параллельной реальности и ничего не замечала? — я посмотрела на Адели с таким видом, будто увидела не торговый центр, а портал в другой мир.

— Ох, Карли, он был, просто раньше прятался от всех, — с весёлой ухмылкой ответила Адели, которую я в шутку звала Веснушкой за россыпь золотистых пятнышек на носу. — Потом его отремонтировали, раскрасили, добавили блеска — и теперь это официально главный храм всех девушек. Ну и заодно место, где мужчины могут посидеть с таким лицом, будто их сюда привели под дулом пистолета.

Она схватила меня за руку и потащила вперёд с энергией урагана. Первым пунктом программы стал магазин косметики.

— Тебе хоть капельку туши, ну, пожалуйста,! — взмолилась Адели, глядя на меня с надеждой, достойной святой мученицы.

— Не-а, — я покачала головой. — Моя красота — это семейное наследие. Мама в свои тридцать два выглядела на двадцать, и никто не верил, что мы не сёстры. Это гены, Адели. Их не надо маскировать — ими надо гордиться!

Адели закатила глаза так выразительно, что, кажется, успела увидеть затылок.

— Ладно, ладно, ты у нас природное чудо. Но хотя бы пробник возьми! На всякий случай. Вдруг захочешь стать чудом с лёгким акцентом?

Я рассмеялась и сдалась на полпути: взяла крошечный пробник, чтобы она наконец перестала смотреть на меня этим своим «ну, пожалуйста, всего капельку» взглядом.

Дальше мы отправились в магазин белья — и тут моё лицо, кажется, испытало культурный шок. Адели носилась между полками, хватая всё, что блестело, шуршало или выглядело хоть чуточку экстравагантно.

— Это идеально! — восклицала она, прижимая к груди очередной комплект. — И это! И вот это тоже!

— Ты собираешься открыть собственный бутик или просто хочешь, чтобы гардероб кричал громче тебя? — хохотнула я.

— И то, и другое! — не моргнув глазом ответила она.

Я же отправилась на поиски чего-то особенного: удобного, шёлкового, красивого — и с той самой ноткой дерзости, которая говорит: «Я спокойна, но не стоит меня злить».

Пять часов мы бродили по магазинам, и к концу я уже чувствовала себя как героиня квеста: задание «выжить в шопинге» выполнено, инвентарь полон, уровень усталости — максимальный, но зато какой трофей!

Наконец, купив всё необходимое для вечера, мы отправились приводить себя в порядок. В торговом центре был спа-салон — и там я буквально растеклась по кушетке. Массаж вытянул из меня всю усталость, маска для лица, рук и ног работала как заклинание омоложения, а масло, которым меня обмазали, пахло так волшебно, что я всерьёз задумалась, нельзя ли носить его вместо духов.

Летний тёплый аромат, насыщенный и глубокий: терпкий виноград, сладкий персик и лёгкие древесные нотки… Я не выдержала и купила флакон. Потому что поняла: это мой запах. Мой личный аромат победы над шопингом, Капо и всеми жизненными невзгодами.

Выходя из спа, я чувствовала себя обновлённой — будто не просто отдохнула, а перезагрузилась до заводских настроек, но с улучшенной версией характера.

— Ну что, готова покорять вечер? — подмигнула Адели.

— Готова, — улыбнулась я. — Пусть Капо попробует сказать хоть слово против моего чёрного платья. Сегодня я не просто иду на мероприятие — я устраиваю ему тихий бунт на каблуках!

Приехав домой, я направилась к себе в комнату, а по дому всё ещё носились слуги, будто пытаясь унять бурю, поднятую Лауретой. Она уже всех замучила: то платье ей не нравилось, то причёска была «не той», то оттенок помады «резал глаз». Я закатила глаза, глядя на этот жалкий театр одного актёра. Избалованная принцесса, привыкшая, что мир крутится вокруг неё. Хмыкнув, я поднялась по лестнице — ступени чуть поскрипывали под моими шагами, и этот тихий звук вдруг показался мне странно одиноким среди всей этой суеты. В своей комнате я достала из чехла платье, которое купила сегодня. Оно было восхитительным — чёрное, кружевное, слегка пышное, словно сошедшее со страниц сказки про принцессу Монако. Все места, не предназначенные чужим глазам, были деликатно закрыты. Я собрала волосы в аккуратный пучок, нанесла немного нового масла для тела — его тонкий аромат напомнил мне о маме, о тех днях, когда она водила меня по бутикам и шептала: «Стиль — это не мода, это характер». На мгновение сердце сжалось от тоски, но я прогнала эту грусть: сегодня мне нужно быть сильной.

Я надела платье и спустилась вниз, чувствуя, как ткань мягко ложится на плечи, словно доспехи. Внизу я ждала Капо и мачеху, стоя с гордой осанкой и прямым взглядом. Я чувствовала себя королевой, занявшей своё законное место — но в груди всё равно трепетало ожидание: что скажет отец? Примет ли он мой выбор или снова увидит в нём бунт?

Я услышала шаги и повернулась к лестнице. Лаурета спускалась под руку с отцом, будто настоящая хозяйка дома. Я хотела закатить глаза, но замерла, поймав взгляд Капо. Он был странным — смесь удивления, сожаления и хмурой тяжести. «Он что, правда думал, что я надену другой цвет?» — пронеслось у меня в голове, и от этой мысли на губах мелькнула горькая усмешка.

Подойдя ко мне, Капо не выдержал и заговорил, и в его голосе звенел холод, от которого по спине пробежал неприятный озноб:

— И снова чёрный! Мы едем в дом Дона, ты хочешь опозорить меня?! Ты единственная молодая незамужняя девушка, которая появляется в чёрном. Ты распугаешь всех женихов своим видом!

Он посмотрел на меня так холодно, что слова будто застыли в воздухе. Не сказав больше ни слова, он развернулся и направился в сторону кабинета, оставив нас с Лауретой стоять друг против друга, словно на незримой линии фронта.