Моя Звезда

Матео — хитрый лис, умеет так умеет… Собрав всю информацию, я с Марко поехал к моему отцу. Его отец тоже у Дона, да и после работы я хотел повидать маму.

Зайдя в кабинет отца, мы стали ждать, что он скажет, какие действия стоит предпринять.

— Масару Такуми, глава якудза… Когда‑то мы работали с ним, но он решил уйти из отдела. И вот, спустя 35 лет, этот урод возвращается, — мой отец говорит спокойно, даже задумчиво, как будто вспоминая слабые места.

— Il mondo è grande, ma abbiamo sempre avuto poco spazio («Мир большой, но нам всегда было мало места»). У него есть дочь — единственное, что он ценит в этой жизни… после смерти жены, — Дон тянется к папке, открывает её и даёт задание мне и Марко: — Мне нужно, чтобы вы поймали её, привезли, Амо, Марко, живой, нетронутой и целой. У вас два дня, чтобы придумать, как это сделать. В этой папке вся информация.

Дон посмотрел на нас своим суровым взглядом и, кивнув головой, отправил на задание.

— А девочка‑то красотка, — Марко шёл и изучал папку. Я заглянул в папку, хмыкнул и пошёл дальше. Надо думать о задании, а в мыслях — Каролина. Да чтоб тебя, что же делать‑то? Какого дьявола она так засела в голове? Задумавшись, я даже не заметил, как уже оказался у машины… Чёрт, мама! Плюнул и пошёл обратно. Марко поехал по своим делам; договорились встретиться позже.

— Мам, скажи, когда ты увидела отца, что тогда подумала? — я зашёл к маме в кабинет и спросил. Моя мама, пусть и женщина, но отец разрешил ей пойти учиться на юриста. Теперь она наш адвокат, причём самый лучший. Как говорят в нашем мире, Лукреция Висконти — женщина с милой улыбкой и ангельским лицом, но, если с ней связаться, она сожрёт тебя, как акула.

Мама подняла голову от документов, посмотрела вопросительно и жестом указала сесть.

— Амо, меня очень озадачивает твой вопрос, но я отвечу, — задумавшись, мама не заметила, как начала стучать пальцами по столу. Вот откуда у меня такая привычка, когда я думаю…

— Знаешь, твоему отцу тогда было 33 года. Он уже пять лет был Доном. Мне исполнилось только 18 лет. На одном из вечеров у моего отца мне сообщили, что я стану женой дона другого клана — чтобы объединить два больших клана в один. Так и вышло. Когда я увидела твоего отца, я боялась его, потому что знала лишь слухи о нём, боялась его тёмного и звериного взгляда. Что с меня взять — я была молодой и глупой. Со временем я полюбила твоего отца: и тёмную его сторону, и ту, что он открывал только мне…

Амо, я знаю насчёт дочери якудза. Я не буду отговаривать или что‑то ещё — против твоего отца не пойду. Но хочу тебя попросить: будь аккуратен, не попадись. Как адвокат семьи, я уже работаю над алиби и буду держать ухо востро.

Я кивнул маме и поблагодарил за ответ. Я не Дон, но обо мне тоже ходит много слухов. Говорят, я даже более сумасшедший, чем мой отец в мои годы.

Уехав от родителей, я заехал в один из клубов, где зависают наши…

Амо

В клубе было очень оживлённо — для будних дней тут собралось слишком много народу. Клуб принадлежал одному из отцовских капитанов. Пройдя к вип‑зоне, я увидел, что за столом уже сидят Марко, Рензо — наш молодой врач, — пара парней из числа богатых бизнесменов и, конечно, девчонки. Их даже больше, чем нас. Ух, кому‑то сегодня точно повезёт.

Марко, словно Чеширский кот, уже прибрал к рукам двоих и купался в их ласке. Сев за стол, я стал слушать, о чём говорят парни, поддерживал разговор и пил виски. После десятого бокала мозг начал расслабляться, и вот уже на моих коленях сидит какая‑то девчонка и пытается меня соблазнить.

Марко уже упился в стельку, но я знал: этот негодяй проснётся свежим, как огурчик. А вот мне будет тяжело. Я никогда не знал меры в алкоголе, но даже в таком состоянии мог бы кого‑нибудь убить. Было дело: на своё шестнадцатилетие мы с Марко так напились, что не заметили врагов. Нас хотели похитить, но они не знали, что мы уже прошли обучение и в свои годы были опаснее любого солдата, закончившего курс. Тогда я, кажется, убил пятерых — ключом от машины. После этого про меня пошли слухи, будто я новый Джон Уик… Ха‑ха, смешно. Но сейчас не об этом.

Завтра нужно воплотить план в реальность. Завтра я улетаю в Токио. У меня есть всего два дня, чтобы всё сделать безупречно — тихо и быстро. А пока… пусть эта малышка, что ерзает у меня на коленях, думает, что сегодня она главная.

— Малышка, если хочешь меня — просто попроси, — томно шепчу ей на ухо и сильно сжимаю бедро, вдавливая пальцы. Девчонка закатывает глаза и стонет. Недолго думая, веду её в другую вип‑комнату.

Зайдя внутрь, закрываю дверь, сажусь на диван и смотрю на неё. Жду, когда она сделает первый шаг. Долго думать она не собирается: подходит, опускается передо мной на колени, облизывает губы. Я сижу, закинув руки на спинку дивана. Сегодня мне не хочется ничего делать — пусть она рулит. Посмотрим, на что способна.

Пару секунд она возится с моей ширинкой, тянет время, будто надеется, что я сорвусь. Но мне это уже надоедает.

— Если не возьмёшь меня в рот, я найду себе другую, — ухмыляюсь и жду её реакции.

Девочка не глупа: понимает намёк. Делает всё, но… я не чувствую того кайфа, что был раньше. Она старается, но будто не попадает в ритм. Наверное, я просто перепил. Останавливаю её, встаю, застёгиваю джинсы, кидаю на стол 250 евро и ухожу.

Забив на парней, еду домой. Не мой сегодня день.

Марко пишу, что я «погнал», и желаю «хорошего уик‑энда». В ответ присылает фото: целует одну девушку, а вторая скачет на нём. И правда, счастливый сучёныш.

Дома достаю досье и начинаю читать. Раз с сексом не вышло — займусь делом.

Марко прав: девчонка милая. Акеми Такуми, дочь главы якудза, двадцать лет. Она не похожа ни на кореянку, ни на отца. Странно. Дальше: учится на втором курсе То:кё: Дайгаку, живёт отдельно от отца, в общежитии. Попалась, птичка. Думал, что на это дело уйдёт два дня, но, кажется, справлюсь быстрее.

Сижу и ухмыляюсь, прокручивая в голове каждый шаг. Скидываю план отцу на одобрение и валюсь спать прямо в гостиной — лень идти в комнату.

Утром звонит телефон. Я, сонный и всё ещё с похмелья, еле нахожу его на полу и отвечаю, не глядя на экран.

— Считай себя уже мёртвым, потому что с утра я злой, — бормочу, закрывая один глаз, и продолжаю лежать с телефоном у уха, пока не слышу голос Альвизе.

— Радуйся, что я не Дон, Амо. Мне скинули твой план — отец его одобрил. Самолёт готов, охрана тоже. Помимо тебя и Марко, едут ещё двое — для прикрытия. Марко уже едет за тобой. Перед отлётом заедешь к Дону — он ждёт. И, Амо, он знает насчёт вчерашней тусовки. Ты не мальчишка, а наследник Дона. Так будь им. Buon modo ragazzo —( хорошего пути, мальчик).

Альвизе отключается. Я пытаюсь оторвать себя от дивана. В тот момент, когда я встаю и собираюсь пойти сварить кофе, в дверь врывается Марко — ухмыляется во весь рот. Реально сучёныш.

— Чего ты такой довольный? Мне так и хочется выпустить в тебя всю обойму, — ворчу и иду дальше, на кухню.

— Потому что из меня весь алкоголь выветрился благодаря двум цыпочкам. А вот тебе, брат, явно хреново. Давай приходи в себя: у нас самолёт через четыре с половиной часа, ещё надо заехать к Дону.

Я хмыкаю, запускаю кофемашину и жду. Чувствую, что без кофеина сегодня не обойтись. Допиваю вторую кружку и хоть немного прихожу в себя. Пора собираться.

Мы с Марко едем к Дону. Интуиция подсказывает: сейчас меня будут разносить в пух и прах.

Стою в кабинете Дона. Марко болтает с моей матерью на кухне, а я — наедине с отцом.

— Dimmi chi cazzo sei ? (Скажи мне блять кто ты?) — Отец смотрит на меня не как на сына, а как на солдата, который серьёзно накосячил. Я хочу что‑то сказать, но он не даёт и слова вставить — останавливает одним взглядом.

— Non sei solo mio figlio, sei il mio erede, l’erede di un clan forte, sei l’erede della mafia, e ti comporti come un bambino ! — (Ты не только мой сын, ты мой наследник, наследник сильного клана, наследник мафии, а ведёшь себя как ребёнок)!

Отец битый час выговаривает мне за поведение, учит, как должен держаться будущий глава. Его слова бьют по нервам, но я слушаю. Когда он заканчивает, зовёт Марко, Карло и Леона. Карло и Леон — наши капитаны, одни из лучших ищеек. Получив последние наставления и ещё раз обсудив каждый шаг, мы отправляемся в Токио.

Это наше с Марко первое задание в другой стране. Нельзя облажаться — иначе опозорим себя и наших отцов.

Через пятнадцать часов мы добираемся до точки. Я никогда раньше не бывал в Токио, но спокойно говорю на восьми языках: корейском, финском, английском, японском, испанском, армянском, арабском и шведском. К своим двадцати трём годам я успел получить два высших образования — юридическое и экономическое. Для главы клана это не просто полезно — это необходимо. Да и для управления бизнесом такие знания не помешают.

Заезжаем в снятую квартиру в неприметном районе. После долгого перелёта решаем отдохнуть пару часов, а потом приступить к делу. У нас ровно сутки, чтобы забрать девчонку и убраться отсюда.

Утром мы с Марко обсудили последние детали и поехали к общежитию, где живёт Акеми. Напряжение висело в воздухе, как перед грозой: один неверный шаг — и всё рухнет. Марко вызвался её соблазнить и отвлечь. Я чувствовал, как под кожей зудит адреналин: слишком многое поставлено на кон, слишком высоки ставки.

Дожидаемся, когда она выйдет. Марко, изображая потерявшегося туриста, нервно теребит карту и пытается что‑то объяснить Акеми на ломаном английском. Она останавливается, чуть хмурится, но любопытство берёт верх. Я сижу за рулём тонированной машины, пальцы впиваются в руль так, что костяшки белеют. В зеркале заднего вида мелькает вторая машина — Карло и Леон. Они держат сектор, следят, чтобы за Акеми не было слежки и чтобы мы сами не засветились. Если хоть один хвост прицепится — план рассыплется в пыль.

План простой, но от этого не менее опасный: Марко зовёт её на прогулку, покупает кофе в парке, подсыпает туда безопасное для здоровья снотворное. Три минуты, пять — и действие начнётся. Мы просчитали всё до секунды: у нас ровно сутки, чтобы забрать девчонку и убраться отсюда. Одна ошибка — и отец не просто разнесёт меня в кабинете, он сотрёт меня из своей жизни.

Спустя три часа они идут с кофе, мило разговаривают и направляются к нашей машине. Акеми смеётся над какой‑то неуклюжей шуткой Марко, не подозревая, что в её крови уже растекается препарат. Её шаг становится чуть неувереннее, она на секунду спотыкается, но Марко тут как тут — ловко подхватывает её под локоть, будто это просто случайность.

— Всё в порядке? — спрашивает он, и в его голосе звучит идеальная смесь заботы и лёгкого волнения.

Акеми кивает, но взгляд уже чуть расфокусирован. Она пытается улыбнуться, но улыбка выходит вялой, словно лицо не слушается.

Они подходят к машине. Я не дышу. В этот момент мир сужается до одной точки — до неё.

У машины Акеми вдруг резко покачивается, будто земля уходит из‑под ног. Её глаза на долю секунды расширяются — она чувствует, что‑то не так, пытается схватиться за реальность, но силы уже тают. Марко ловит её мгновенно, без лишнего драматизма, профессионально, как будто делает это каждый день. Он ловко укладывает её в салон, движения отработаны до автоматизма.

Как только он запрыгивает внутрь, я срываюсь с места. Мотор взвывает, машина рвётся вперёд, шины визжат по асфальту. В зеркале мелькает лицо Акеми — глаза полузакрыты, дыхание ровное, но она уже не здесь.

Вторая машина срывается следом — Карло и Леон прикрывают тыл, сканируют пространство, ищут любой признак тревоги: бегущего охранника, вспыхнувшие фары, резкий поворот чужого авто. Радио трещит, голос Леона короткий и сухой:

— Чисто. Пока чисто.

Я мчу к самолёту, выжимая из машины всё, на что она способна. Светофоры мелькают, как кадры в ускоренной съёмке. Каждый перекрёсток — это риск, каждая секунда — на вес золота. В голове стучит одна мысль: «Только бы не сирена. Только бы не погоня».

Мы влетаем на взлётную полосу, когда солнце уже начинает подниматься над горизонтом, окрашивая город в тревожные оттенки. Самолёт ждёт, двигатели уже прогреты. Мы вытаскиваем Акеми, бережно, но быстро, и заносим внутрь. Дверь закрывается с глухим, окончательным звуком.

Когда шасси отрываются от земли, я наконец выдыхаю. К тому моменту, когда Акеми проснётся, мы будем уже в Палермо.

Задание выполнено. Но в груди всё ещё гудит напряжение — будто ток бежит по венам. Это было слишком близко к провалу. Слишком.

Каролина

До дня мероприятия оставалось буквально пару дней, а отец так и не вернулся из поездки. Это было на него не похоже. Раньше, ещё три года назад, если предстояло важное событие, он всегда возвращался домой за три‑четыре дня. Но теперь всё было иначе. Каждый день я продолжала рисовать семью Висконти. Сейчас я прорисовывала лица и особенно заострила внимание на лице Амо — и вдруг по коже пробежал холодок от какого‑то непонятного чувства, а в животе будто что‑то шевельнулось. Но я не могла дать этим эмоциям выход. За те три года, что я прожила в пансионате вдали от дома, от воспоминаний о семье, я твёрдо решила: чего бы это ни стоило, я уйду из мафиозной семьи и стану другим человеком. Но кровь не переписать: не изменить ни мой огненный характер, ни темперамент. Я должна сделать всё, чтобы моя мечта, мой план, моя цель стали реальностью.

Чтобы отвлечься от лица Амо, я решила прогуляться по саду. Погода стояла великолепная: тёплое солнце ласково согревало кожу, а прохладный ветерок нежно обдувал лицо. Для лета — просто идеально. Недолго думая, я решила, что, пока не началась учёба, стоит съездить на пляж и познакомиться с будущими одноклассниками — думаю, мы найдём общий язык.

Дойдя до края сада, я заметила тропинку, которая уводила в лес. Она вела куда‑то вглубь, но куда именно? Любопытство взяло верх, и я пошла по ней. Вскоре тропинка вывела меня на поляну, где блестел пруд. Я подошла ближе и остановилась. Лучи солнца падали на воду, создавая причудливую игру света — это выглядело так красиво и загадочно. Место было тихим, уединённым. Рядом виднелся небольшой открытый участок — будто здесь когда‑то и правда собирались что‑то строить. Пруд находился в нескольких метрах от него, а вокруг стеной стоял лес. Тропинка как раз и вела в это тайное, почти волшебное место. Мне вдруг отчаянно захотелось жить здесь. Но этот маленький мир, который я открыла для себя, находился на территории Капо. Да и отец вряд ли разрешил бы мне построить тут хоть крошечный домик — мой тихий уголок для творчества.

Интересно, откуда взялась эта тропинка? Раньше, гуляя по саду, я её не замечала. Лес всегда был здесь — одна из особенностей особняка. Какой‑то мой далёкий прадед выкупил эти земли, половину леса вырубил и построил особняк. Спустя время дом стали считать одним из самых загадочных и прекрасных мест. Так думала и моя мама.

Стоя у пруда, я размышляла, как убедить отца позволить мне обустроить здесь свой уголок. Я хотела провести тут время до восемнадцати лет, спрятавшись и от него, и от его жены.

Я отвыкла от отца. Три года назад я его любила — и, наверное, люблю до сих пор. Но в пансионате меня словно отучили от этого чувства. Я до сих пор помню, как рыдала, когда он отправлял меня туда, умоляла не делать этого, хотела остаться с ним и с мамой. Но он был непреклонен. Ему не хотелось ни видеть меня, ни слышать мой голос, ни терпеть мои ежедневные срывы. Что он вообще мог ждать от девочки, потерявшей мать?

Меня учили держать эмоции под контролем. Но мама ушла слишком рано, и я не была к этому готова. Таков мир мафии: если ты не умеешь управлять своими чувствами, ты слаб. А слабый — значит пушечное мясо. В этом мире действует правило: либо ты, либо тебя. Вот только стрелять, драться и выживать меня учил не Капо, а жестокие реалии школы‑интерната — или, если называть вещи своими именами, пансиона для «ненужных» детей. Именно так я это и воспринимала.

От тяжёлых мыслей меня отвлёк звонок. Взглянув на экран, я увидела имя абонента: «Капо». От этого слова по спине побежали мурашки, руки предательски задрожали, и впервые за три года мне стало по‑настоящему страшно. Сделав глубокий вдох и выдох, я всё же ответила.

— Carolina, che cazzo di diavolo, la sicurezza mi chiama e dice che sei scomparsa dalle telecamere di sorveglianza,(Каролина, какого черта, мне звонит охрана, и говорит что ты пропала с камер наблюдения?) — отец почти кричал.

Я дрожала от каждого его слова и торопливо направилась прочь из лесной чащи. Выбравшись на открытую территорию, я заговорила:

— Капо, отец, я… я… я была в лесу, на территории особняка. Простите, я не знала, что там нет камер. Я просто задумалась. Больше такого не повторится…

Я заикалась, с трудом выговаривая слова. Что со мной происходило? Куда исчезла моя привычная бравада, эта внутренняя крепость, которую я так старательно выстраивала? Почему все эмоции вдруг вырвались наружу? Неужели это место так на меня действовало?

— Sarò a Palermo tra cinque ore, ne parleremo (Я буду в Палермо через пять часов, мы поговорим об этом), — коротко бросил он и отключился.

Я выдохнула, убрала телефон и только тогда заметила, что руки всё ещё трясутся. Быстрым шагом я направилась в дом, прямиком в свою комнату. По пути позвала Талию — служанку, приставленную ко мне, — и попросила принести ромашковый чай. Когда я выпила его, дрожь понемногу унялась. Тогда я решила позвонить Адели. Почти час я изливала ей душу, рассказывала про найденное тайное место и пообещала как‑нибудь показать его ей.

Закончив разговор, я стала ждать отца. Чтобы не сидеть без дела, вернулась к картине. Оставалось дорисовать Амо. С замиранием сердца я взяла кисть. Руки ещё слегка подрагивали, но, сделав семь глубоких вдохов и выдохов, я сумела собраться и продолжила работать.С каждым мазком я вкладывала в полотно все свои чувства и даже будто пыталась оживить его. Краски ложились завораживающе, и на холсте проступали не просто лица, а настоящие души семьи Висконти — те скрытые стороны, которые можно было разглядеть лишь зная их достаточно хорошо.

Спустя пять дней картина была готова. Я смогла раскрыть свой скрытый талант и показать то, что не под силу другим. Это была не просто картина — она казалась почти живым снимком. Дон Чезаре Висконти вышел по‑настоящему могущественным: спокойным, но опасным, с глубоким, пронизывающим взглядом. Лукреция Висконти получилась словно первая леди Англии — с твёрдым взглядом, доброй улыбкой и одновременно с огнём в глазах. Амо Висконти… он был моим ночным кошмаром, хотя я толком его и не знала. Но его глаза завораживали. На картине я сделала на них особый акцент. Ещё на свадьбе отца я в них что‑то заметила — но до сих пор не понимала, что именно. И даже не знала, хочу ли это понимать.

Ещё раз взглянув на полотно, я улыбнулась. Я была довольна собой: мне удалось снова начать рисовать. Теперь оставалось лишь надеяться, что отец позволит мне преподнести эту работу семье Висконти и что Дон и синьора Висконти оценят такой скромный, но необычный подарок.

Пять часов пролетели незаметно. Я сидела в гостиной и ждала возвращения отца. Мачеху я не ждала — мне нужно было лишь получить разрешение Капо, чтобы вручить подарок Дону. Наконец я услышала, как открывается входная дверь, затем раздались шаги в коридоре. Когда они стали приближаться, я поднялась с дивана и устремила взгляд в сторону входа, готовая встретить отца.

Но вместо него в комнату вошла Лаурета.

«Чёрт! Нет! Только не это… Где же отец?..»

— Видимо, ты ждала Вито. Жаль тебя огорчать, но он поехал к Дону — там кое‑кого привезли. Любимую некогда дочь задвинули на последнее место, — она улыбалась, явно стараясь меня задеть.

Лаурета искренне верила, что эти слова причинят мне боль. Думает, что я до сих пор отчаянно жажду отцовского внимания? Ха‑ха‑ха… Три «ха». Какая наивность! Она меня только раздражала.

— Мне всё равно, — проговорила я, чётко выговаривая каждое слово, и продолжила спокойным тоном: — Я ждала отца лишь для того, чтобы попросить его об одной услуге. Не больше. Если ты думаешь, что твои слова способны меня задеть, ты ошибаешься. Я больше не гонюсь за его вниманием. Если оно тебе так нужно — привлекай его. Но не трать моё время на пустой набор слов.

Я стояла с прямой спиной, смотрела ей прямо в глаза и улыбалась. И я видела: Лаурета меня боялась. Она боялась и моего отца. Её сила была лишь в том, чтобы кусать тех, кто слабее. Но, пытаясь укусить меня, она лишь ломала себе зубы. Она никогда не добьётся от меня бурной реакции.

Мама всегда говорила: «Если кто‑то хочет тебя задеть, не поддавайся на провокации. Стой спокойно, улыбайся, не отводи взгляд — и тогда ты станешь опаснее любого противника». Я запомнила эти слова и всегда следовала им. И каждый раз, когда Лаурета пыталась действовать по‑своему, она только сильнее закипала. Возможно, однажды мне даже удастся довести её до крика.

— Твоё дозволение мне не нужно. Я — жена Капо, я здесь хозяйка, и твой отец сам меня выбрал. Я во многом лучше остальных. Но дам тебе совет: не делай из меня врага. Бороться со мной тебе не по силам — у тебя слишком мало знаний, — с этими словами она развернулась и ушла, а я осталась ждать отца.

Минуты тянулись, превращаясь в часы, но его всё не было. В гостиную вошла Роберта. Она удивлённо приподняла брови и посмотрела на меня с печальной заботой.

— Ох, милая asterisco (звёздочка), почему ты всё ещё здесь в такой час? Я шла к себе и заметила свет. Думала, кто‑то из персонала забыл его выключить, а тут ты… Скажи, что тебя тревожит?

Роберта присела рядом, накрыла мои руки своими и заглянула мне в глаза, терпеливо ожидая, что я скажу. А я не могла выдавить ни слова. Сама не понимала, зачем столько часов сижу здесь и жду Капо. Покачав головой, я встала и направилась к себе в комнату. Если отцу действительно всё равно, я не стану больше тратить на это время. Поговорю с ним утром.

И тут до меня дошла горькая правда: Лаурета была права. Я никогда не верну того внимания, которое у меня было когда‑то. Три года назад я потеряла не только мать — я потеряла и отца. Знаете, что самое болезненное для ребёнка? Быть сиротой при живом родителе.

Три года назад у меня было всё. А теперь для отца я лишь продолжение его рода — гарантия его силы, залог удачного брака, который он для меня устроит. Горькие, но правдивые слова.

Но я сделаю всё, чтобы этого не случилось. Я выдержу. Я справлюсь.

С этой мыслью, с этой тяжёлой правдой я легла спать.

Каролина

Мой день начался с первыми лучами солнца. Пусть я и легла спать поздно, но это не помешало мне проснуться рано. Только вот состояние моё было хуже, чем когда‑либо. Почти таким же чувством накрыло меня три года назад, когда я узнала о смерти мамы. Мне тогда не сказали, почему она умерла, — и до сих пор не говорят.

Так по кому же тоскует моя душа? Неужели всё дело в том, что только вчера я окончательно осознала: я не нужна отцу. Для него я — лишь гарантия достижения его целей. От этой мысли становилось невыносимо больно. Но, как бы сильно ни ранили меня слова и поступки других, я буду вставать снова и снова. И с каждым разом стану лишь сильнее.

Собравшись с духом, я не стала откладывать разговор с Капо. Я направилась прямо к его кабинету. Мне нужно было получить разрешение — и я его получу. Мне требовалось лишь официальное дозволение Капо, а не отцовское одобрение. Оно мне больше не нужно, как и его внимание. Если я для него всего лишь пешка, то сама сделаю себя королевой — чего бы это ни стоило.

Дойдя до кабинета отца, я уже собиралась постучать, но вдруг услышала голоса изнутри. Замерла, задержав дыхание.

— Вито, отправь её обратно. Зачем ты её вернул? Ты сам себя огорчаешь. Думаешь, я не вижу, что ты не можешь нормально смотреть на свою дочь? Она уже не ребёнок и скоро всё поймёт. Отправь её ради нас…

Я сглотнула. Неужели Лаурета говорит между строк о маме? Что же тогда случилось? Я продолжала стоять, не шевелясь, и слушать. Даже перестала дышать.

— Лаурета! — прорычал отец, а затем, резко выдохнув, уже спокойнее произнёс: — Она моя дочь, моя кровь. Она — первая наследница, гарантия выгодного союза. Неважно, что я на неё не смотрю. Пусть хоть что понимает. Я уважал её мать, но никогда не любил. Но она никогда не узнает, что её мать умерла, спасая мою жизнь. Лаурета… ты не скажешь ей. Иначе я заберу нашего ребёнка и отправлю тебя подальше. Я смогу доказать, что ты… Лучше молчи об этом.

Я застыла, словно окаменев. Сердце будто разбилось, а душа исчезла. Эти слова произносил мой отец — тот самый мужчина, который в детстве обещал любить меня и подарить весь мир. Тот, кто, пусть и наказывал, но носил на руках и баловал. А теперь он спокойно говорил, что я — лишь гарантия для выгодного союза, просто часть сделки между сторонами.