Моя Звезда

Я не думал, что разговор зайдёт так скоро. Я хотел ещё полгода просто наблюдать за ней издалека, ловить случайные взгляды, запоминать, как она морщит нос, когда злится, как прячет дрожь в пальцах, когда старается казаться сильной. Но если мы официально сыграем помолвку, то, чёрт возьми, мне откроют карт-бланш. Я смогу видеть её каждый день, касаться её руки под предлогом вежливости, наконец попробовать эти манящие губы… Чёрт, что-то меня не туда занесло. В груди всё сжалось от смеси предвкушения и страха — страха спугнуть её, сломать, потерять.

— Дон, ты знаешь, я не могу отказать вам, — медленно произнёс Вито, и в его словах слышалась не покорность, а горькая мудрость человека, который давно понял: в нашем мире «нет» — это роскошь, которую могут позволить себе лишь мёртвые. — Я не против выдать замуж Каролину. Тем более через год ей исполнится восемнадцать. Это не катастрофа, если мы обручим их сейчас, а через год сыграем свадьбу.

Минут десять мы сидели, обсуждая детали помолвки: сроки, гарантии, обязательства, которые лягут на наши плечи. Каждое слово звучало как приговор, высеченный в камне. Потом мы вернулись к столу. Подходя к нему, я заметил Каролину: она сидела, поникшая, с отрешённым взглядом, напряжённая, словно натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Моя мать и Лаурета о чём-то оживлённо говорили, их голоса звучали легко, почти весело, как будто они обсуждали фасон платья, а не чью-то судьбу.

Сев за стол, Вито взял бокал с виски и произнёс тихо, но так, чтобы слышали только те, кто сидел рядом:

— Мы заключили договор. Дон, это огромная честь — породниться с вами. И, возможно, в скором времени мы обзаведёмся общим внуком.

Моя мать ярко просияла, её глаза загорелись торжеством. Лаурета выглядела шокированной, но тут же натянула на лицо торжественную улыбку — маску, за которой пряталась буря эмоций.

Я перевёл взгляд на Каролину. Она резко сменила выражение лица, словно надела ледяную маску: ни боли, ни гнева, ни слёз — только холодное, непроницаемое безразличие. Тихим шёпотом, в котором звенела сталь, она произнесла:

— Год. Я выйду за него замуж через год. Не раньше. После моего дня рождения, ровно через месяц, я выйду за Амо. — Она подняла глаза на Вито, но в них не было ни вызова, ни надежды — только пустота, от которой у меня внутри всё оборвалось. Она даже не взглянула на меня. Попросив разрешения у моего отца покинуть вечер, она встала и ушла, оставив за собой шлейф тишины, тяжёлой, как саван.

А я сидел, пытаясь понять, что произошло за эти несколько часов. Почему в моём ангеле снова проснулся холод и лёд? Почему её глаза, ещё недавно искрившиеся жизнью, теперь казались бездонными и чужими? В груди разрасталась боль — острая, колючая, такая, что хотелось стиснуть зубы и кричать. Но я молчал. Потому что в нашем мире чувства — это роскошь, а боль — просто ещё одна плата за право носить имя, которое все боятся произносить вслух.

Каролина

Получив разрешение покинуть дом, я вышла из‑за стола, натянув на лицо холодную маску безразличия. Ни на кого не взглянув — будто вокруг не было ни людей, ни шёпота, ни осуждающих взглядов, — я направилась к выходу. Шла с гордо поднятой головой, спиной прямой, словно стальной стержень впился в позвоночник, а взгляд мой был таким ледяным, что, казалось, от него стыла сама атмосфера зала.

Гости провожали меня глазами, перешёптывались, роняли обрывки фраз, но я не слышала ни слова. Всё слилось в глухой, давящий гул, будто мир накрыли толстым слоем ваты, и сквозь него пробивался только один звук — яростный стук моего сердца, рвущегося из груди. Я шла ровным, размеренным шагом, демонстрируя всем эту показную невозмутимость, и никто не должен был догадаться, как меня трясёт изнутри — не от холода, а от кипящей ярости, от горечи, разъедающей душу, от ненависти, которая жгла изнутри, словно раскалённое железо.

Выйдя на улицу, я отправила Вико короткое сообщение: «Жду машину у ворот. Я возвращаюсь домой». Потом написала Адели: «Я уезжаю. Завтра расскажу, что произошло». Слова давались тяжело, будто каждое было выточено из камня, и в них не осталось ни капли тепла. Вико не заставил меня ждать. Он подъехал, вышел из машины, чтобы открыть дверь и помочь мне сесть. В тот момент я была пугающе спокойна — словно вся буря внутри меня сжалась в тугой узел, спряталась за непроницаемой стеной. В салоне повисла тишина, тяжёлая и густая, как предгрозовое небо. Ночь давила сильнее любых слов, будто сама тьма шептала мне: «Ты не сможешь убежать от этого».

Когда мы подъехали к дому, Вико помог мне выйти. Я лишь коротко кивнула ему в знак благодарности и направилась к себе, не желая видеть ничьих глаз, не желая слышать ничьих вопросов. Как только дверь моей комнаты закрылась за мной, вся эта хрупкая броня рассыпалась, словно стекло, разбившееся о камень.

Я рухнула на пол, всё ещё в этом проклятом платье, и зарыдала — громко, отчаянно, навзрыд. Слезы лились потоком, смывая остатки гордости, остатки той силы, которую я так старательно демонстрировала. Я знала, что этот день наступит. Чувствовала, как вечер медленно, но неотвратимо катится к катастрофе, и всё равно надеялась, что ошибаюсь. Эта надежда теперь казалась самой жестокой насмешкой. Моё сердце рвалось на части, каждый осколок впивался в душу, причиняя невыносимую боль. Казалось, что внутри меня не осталось ничего, кроме пустоты — холодной, бездонной, поглощающей любые чувства. Два часа я лежала на полу, всхлипывая и вытирая слёзы рукавом, пока они не высохли, оставив на коже солёные дорожки. Два часа я оплакивала не только сегодняшний вечер, но и всё, что он разрушил.

Наконец, собрав остатки воли, я поднялась. Нужно было привести себя в порядок. Но в голове билась одна мысль, холодная и решительная: это ещё не конец. Капо и мачеха скоро вернутся, и мне предстоит новая битва — ещё более жестокая, чем прежде. Я не могла позволить им увидеть, насколько глубоко они меня ранили.

Амо думал, что сможет меня заполучить? Горькая усмешка скользнула по моим губам. Что ж, я его разочарую. Ровно через год я исчезну так далеко, что он никогда меня не найдёт. Если понадобится, я изменю внешность, имя, даже саму свою суть — стану кем угодно, лишь бы перестать существовать в этом мире, где каждое слово — нож, а каждый взгляд — удар.

Я сидела в своей комнате, будто рассыпавшись на тысячи острых осколков — каждый из них впивался в душу, не давая сделать глубокий вдох. Время застыло. Я ждала той минуты, когда Капо вернётся, и моя битва продолжится. Но в груди не было ни ярости, ни силы — только звенящая пустота, которая разрасталась с каждой секундой. Я не позволю сломать меня ещё сильнее. Три года назад он растоптал меня, шаг за шагом стирая из меня всё живое. А сейчас снова выстрелил в моё сердце — и каждый осколок, что уже когда-то ранил, теперь впился глубже, разрывая старые шрамы. Моё сердце так и не смогло зажить за эти три года. И сейчас старая, почти затянувшаяся рана снова открылась, взвыла, заныла с новой силой, словно умоляя: «Хватит, пожалуйста, хватит».

«Мама, дай мне сил. Дай мне только сил выстоять эту игру, выдержать этот удар, сломать эту чёртову доску, пока она не сломала меня». Я шептала эти слова про себя, сжимая кулаки до побеления костяшек, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. «Мне так тебя не хватает…»

Десять минут я сидела на кровати, не шевелясь, будто любое движение могло окончательно меня разрушить. Мой взгляд был прикован к двери, я буквально прожигала её глазами, ожидая неизбежного. И вот она распахнулась настежь — не скрипнула, не приоткрылась осторожно, а ударилась о стену, словно сама ярость ворвалась в комнату вместе с ним.

Отец влетел, как ураган, как гром среди ясного неба, сметая остатки моего хрупкого спокойствия. Он не кричал. В этом и была самая страшная пытка. Его голос был спокойным, ровным, но в нём звенела сталь, тяжёлая и безжалостная, как лезвие гильотины.

— Ты понимаешь, что ты сделала, покинув вечер Дона одна? Ты понимаешь, какое клеймо нанесла мне и Лаурете? Ты опозорила нас! Мало того что явилась на вечер в чёрном платье, так ещё и после слов о свадьбе, нет чтобы радоваться и благодарить Дона, ты не проявила уважение — а ушла! Ты глупая девчонка, вечно, как и твоя мать, устраиваешь трагедию!

Каждое слово падало, как тяжёлый камень, разбивая остатки надежды. Он выговаривал мне, какая я никчёмная, что лучше бы моя мать не рожала меня, что лучше бы он не соглашался на этот брак с мамой. Я смотрела ему в глаза, впитывая каждую каплю его презрения, каждую искру холода. Полтора месяца я «мучила» его, нарушая правила, становясь для него невыносимой.