Моя Звезда

Затаив дыхание, я следила за движениями танцовщиц, за тем, как огонь рисует в воздухе невидимые узоры, как зал замирает и снова оживает в такт музыке. Я слышала обрывки разговоров, чувствовала на себе десятки взглядов — но один из них был особенным. Я ощущала на себе взгляд Амо. Он не пытался привлечь моё внимание громкими словами или резкими жестами; его взгляд был тихим, но настойчивым, словно он хотел прочесть меня, разгадать, понять, что прячется за моим сдержанным лицом.

Я избегала смотреть в его сторону. Не потому, что боялась, а потому, что знала: если позволю себе встретиться с ним взглядом хоть на мгновение, это может изменить всё. Сейчас мне нужен был этот год — чтобы противостоять отцу, чтобы найти свой путь в этом мире, где каждое решение имело цену. Я не могла позволить себе пустить Амо в своё сердце, даже если его взгляд обещал что-то большее, чем просто интерес. Слишком много стояло на кону. Слишком многое ещё предстояло сделать.

Закончив танец, девушки плавно отступили в тень, будто растворились в полумраке зала, и вместо них к центру, к тому самому пустому пространству, которое словно ждало своего часа, вынесли музыкальные инструменты. Скрипки, виолончель, фортепиано — всё из тёмного дерева, отполированное до зеркального блеска, будто само по себе уже было частью ритуала.

И вот в зале заиграла спокойная итальянская музыка — похожая на оперу, но не для танцев, а лишь для фона, чтобы обволакивать, проникать под кожу, будоражить старые воспоминания и рождать новые предчувствия. Мелодия текла, как густой тёмный мёд, и в её переливах слышалось что‑то вечное: и клятвы, и предательства, и любовь, которая переживёт даже смерть.

Многие гости стали разговаривать между собой, вести светские беседы — но за каждым вежливым словом пряталась целая история. Кто‑то вспоминал прошлое, кто‑то строил планы на будущее, а кто‑то просто пытался угадать, что произойдёт дальше. В этом мире даже тишина была многословной.

За нашим столом всё шло своим чередом, но каждый разговор был как шахматная партия. Дон, мой отец Вито и Алвиз склонились друг к другу, их голоса звучали низко, почти неразборчиво, но я ловила отдельные фразы, складывая их в единую картину.

— Помнишь, как мы брали тот склад на окраине? — тихо спросил Вито, чуть наклоняясь к Дону.

— Ещё бы, — хмуро усмехнулся Дон. — Тогда у меня ещё не было седины, а страха не было вовсе. Думал, бессмертный.

— А теперь? — поддел Алвиз, едва заметно приподнимая бровь.

Дон на мгновение замер, потом медленно покачал головой:

— Теперь знаю цену каждому дню. И каждой ошибке.

Они говорили о старых делах, о том времени, когда Дон только занял место своего отца, когда мир казался проще, а враги — понятнее. В их словах не было хвастовства, только тяжесть прожитых лет и горьковатый привкус воспоминаний.

Марко и Амо тем временем перешёптывались, но их шёпот был совсем другим — в нём слышался азарт, почти мальчишеское веселье.

— Спорим, сегодня кто‑нибудь обязательно уронит бокал прямо на платье Алессы? — пробормотал Марко, едва сдерживая смех.

— Не спорю, — спокойно ответил Амо, но в его глазах мелькнула искорка. — Я даже знаю, кто это будет.

— Да ладно тебе! Ты что, видишь будущее?

— Нет. Просто знаю, как она двигается. Один неверный шаг — и катастрофа неизбежна.

Я едва не улыбнулась, но вовремя сдержалась: в этом доме даже улыбка могла быть истолкована неправильно.

Лукреция и Лаурета тоже иногда вступали в беседу с мужчинами, но делали это так изящно, будто играли на другом инструменте, дополняя общую мелодию вечера.

— Ты помнишь тот бал у Корсини? — спросила Лукреция, чуть наклонив голову. — Когда все думали, что это просто праздник, а на самом деле решалась судьба трёх семей?

— Помню, — тихо ответил Дон, и в его голосе прозвучала тень улыбки. — Ты тогда была в том самом платье — чёрном, с серебряной вышивкой. Я не мог отвести от тебя глаз.

— А я думала, ты смотришь на карты.

— На карты я смотрел потом. Сначала — на тебя.

Их разговор был лёгким, почти игривым, но за этой лёгкостью пряталась целая жизнь, прожитая бок о бок.

Я же продолжала думать о своём и следить за тем, что происходит в банкетном зале, ища глазами рыжую макушку Адэлины — она тоже должна быть тут. Но народу было слишком много: платья переливались, как драгоценные камни, костюмы отливали чёрным шёлком, и каждый человек казался частью огромного, живого узора. Мой взгляд вечно терялся, натыкаясь то на изучающие, то на завистливые взгляды девушек примерно моего возраста. В их глазах читалось любопытство, смешанное с лёгкой враждебностью: кто я такая, почему сижу за этим столом, что значу в этом мире?

— Не обращай внимания, — тихо шепнула мне Сеньора Лукреция, будто прочитав мои мысли. — Они всегда так смотрят. Сначала — с завистью, потом — с уважением. Или наоборот. Тут никогда не угадаешь.

— Спасибо, — так же тихо ответила я, чувствуя, как внутри становится чуть спокойнее.

— Знаешь, когда я впервые пришла на такой приём, я думала, что упаду в обморок прямо у всех на виду.

— И что вас спасло?

— Мысль о том, что если я упаду, то испорчу кому‑нибудь вечер. А этого я допустить не могла.

Мы обе едва заметно улыбнулись, и эта маленькая, почти незаметная улыбка стала моим тайным оружием на этот вечер.

А музыка всё лилась, сплетаясь с разговорами, смехом, шёпотом, и казалось, что весь зал дышит в одном ритме. И в этом ритме пряталась интрига: каждый здесь что‑то скрывал, о чём‑то мечтал, чего‑то боялся. Даже я сама не знала, что случится через час — но чувствовала, что этот вечер изменит что‑то важное. Может быть, не сразу, не громко, а тихо, как меняется свет перед рассветом: незаметно, но навсегда.

Устав сидеть за столом, многие гости стали бродить по залу, а некоторые потянулись в сад — и не зря. Благодаря громкой музыке и распахнутым окнам её отзвуки долетали и туда, сплетаясь с ночным воздухом, напоённым ароматом жасмина и чего‑то пряного, почти таинственного. Как я узнала чуть позже, в саду, как и в зале, устроили представления — только тут они были будто из другого мира: более спокойные, но от этого не менее завораживающие. В саду царила своя, особая магия. Тут и животные — грациозные павлины медленно расхаживали по дорожкам, распуская хвосты, будто демонстрируя, кто здесь главный; клоуны в пёстрых костюмах ловко жонглировали светящимися шарами, заставляя детей визжать от восторга; трюкачи взмывали в воздух, будто бросая вызов самой гравитации; балетные танцовщицы скользили по мраморной площадке, словно призраки из старой сказки; гадалки в тёмных шалях шептали что‑то загадочное, сверкая глазами из‑под тяжёлых ресниц; а неподалёку манил тир — с деревянными мишенями и запахом пороха, который странным образом смешивался с цветочными нотами.

«Как это не похоже на мафию», — мелькнуло у меня в голове. Но тут же сама себя одёрнула: естественно, здесь полно людей, которые не знают о нашем мире. Для них это просто роскошный праздник, сказка, которую они будут вспоминать годами. А для нас — ещё один способ держать всё под контролем, прятать острые углы за блеском и весельем.

Выйдя в сад, я остановилась у входа. Справа тянулась изящная галерея с перилами — оттуда открывался вид на весь этот хаос, и можно было наблюдать за всем, оставаясь в тени. Я как раз пыталась уловить ритм этого вечера, разложить его по полочкам, когда со спины ко мне подлетели, чуть не оглушив радостным воплем.

— Ну наконец‑то я тебя нашла! — прокричала Адели, хватая меня за руки и чуть ли не подпрыгивая на месте. — Тут капец как много народу! Но знаешь, как я тебя вычислила? Искала девушку в чёрном — ты и вправду единственная, кто осмелился прийти в чёрном! Это же бунт, Карли! Чистый бунт! Ну и что сказал тебе отец? Небось грозился лишить десерта до конца жизни?

Адели была на взводе: глаза сияли, рыжие кудри разлетались во все стороны, будто жили своей жизнью, а слова сыпались быстрее, чем конфетти на карнавале. Она тараторила без остановки, и от этой её энергии даже воздух вокруг будто стал теплее.

— Ничего такого, чего бы я не слышала раньше, — улыбнулась я, слегка пожимая плечами. — Но дома меня ждёт разнос, как обычно.

Мы обе рассмеялись — этот смех был как глоток свежего воздуха, и с приходом Адели мне и правда стало легче дышать. Напряжение, которое сжимало грудь весь вечер, потихоньку отпускало.

— Ладно, хватит грустить о грядущих лекциях от папы, — решительно заявила Адели, подхватывая меня под руку. — Сегодня мы фотографируемся у фонтана с павлинами, смотрим на трюкачей и вообще делаем всё, что запрещено. Ну, или почти всё.

— Ты сейчас говоришь так, будто это не ты пять часов назад ходила по магазинам и клялась, что ноги больше не сделают ни шага, — поддразнила я.

— То было пять часов назад! — возмутилась Адели с таким видом, будто я затронула святое. — А сейчас у меня новая жизнь, новые силы и, возможно, новая причёска — если найду кого‑то, кто согласится заплести мне косу за три минуты.

Мы смеялись, пробираясь сквозь толпу, и я вдруг поймала себя на мысли, что впервые за вечер чувствую себя не дочерью Вито, не наследницей клана, а просто девчонкой, которая гуляет по волшебному саду с лучшей подругой.

— Карли, знаешь, я тут уже увидела несколько знакомых лиц, — зашептала Адели, наклоняясь ко мне и делая вид, что поправляет бретельку платья, хотя на самом деле просто хотела сказать это потише. — Это наши одноклассники. И я обязана тебя с ними познакомить! Кстати, двое из них — члены мафии, как и ты, и я… Ну, я лишь наполовину причастна, из‑за отца, а ты на «полной программе», как и они. Насколько я поняла, один — сын капитана, другой — сын главы службы безопасности. Короче, в нашем классе учатся не просто дети, а дети опасных и уважаемых людей. Те, кто связан с мафией.

От услышанного я слегка замерла, переваривая эту информацию. Мир будто сдвинулся на миллиметр, открывая новые грани.

— Надеюсь, хоть школа не связана с мафией? — спросила я в шутку, стараясь скрыть лёгкое потрясение.

Адели расхохоталась так громко, что на нас обернулись несколько гостей. Но ей было всё равно.

— Карли, не поверишь, но связана! — проговорила она, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Там учатся и обычные дети, и дети богатеньких родителей, которые и не подозревают о нашем мире, и такие, как я — наполовину причастные, и вы — дети клана. Это как отдельный микрокосм, где все друг друга знают, но никто никому ничего не говорит… ну, почти никто.

— М‑да… Ну и школа, — протянула я, покачивая головой. — И вроде есть с кем познакомиться, и в то же время особо правила не нарушишь.

— Именно! — торжественно кивнула Адели. — Зато сколько интриг! Представь: на уроке химии ты случайно узнаёшь, что сосед по парте — племянник консильери. А на перемене делаешь вид, что тебе всё равно. Это же высший пилотаж!

Мы ещё немного побродили по саду, фотографировались у фонтана, смеялись над клоуном, который пытался научить нас жонглировать (у меня не получилось даже удержать один шар), заглядывали в тир, где Адели всерьёз собралась выиграть плюшевого медведя, но вовремя вспомнила, что не умеет стрелять.

— Ладно, медведь переживёт, — философски заявила она, отступая от стойки. — Зато я теперь официально могу сказать, что пробовала.

Походив так по саду около часа, мы направились внутрь: по программе начинался первый танец Дона и синьоры Лукреции. Как только все гости зашли и расселись по местам, заиграла классическая музыка — глубокая, волнующая, будто созданная, чтобы обнажать самые потаённые чувства.

Дон вывел свою жену в центр зала и закружил в танце. Их движения были плавными, отточенными, словно они репетировали этот момент всю жизнь. Они напоминали двух лебедей — гордых, прекрасных, связанных невидимой нитью, которую не разорвать ни годам, ни бурям. Музыка обволакивала душу, проникала под кожу, и я засмотрелась на них, забыв обо всём. Это было завораживающе: не просто танец, а целая история, рассказанная без слов.

Мой отец протянул руку Лаурете и отправился с ней к Дону, чтобы поддержать их в танце, и так поступили многие гости — зал будто ожил, наполнился кружащимися парами, шёпотом платьев, тихим смехом и взглядами, полными воспоминаний.

Я сидела на стуле и смотрела в зал, наблюдая, как синхронно двигаются пары, как свет люстр играет на бриллиантах и шёлке, как в каждом движении прячется своя тайна. От этих мыслей меня отвлёк Амо: когда я повернулась к нему, Марко уже исчез — растворился в толпе, как призрак, оставив после себя лишь лёгкий след озорной улыбки.

Амо чуть наклонил голову, будто хотел что‑то сказать, но не спешил нарушать тишину. В его взгляде читалось столько всего сразу — и лёгкая насмешка, и любопытство, и что‑то ещё, едва уловимое, как отзвук далёкой мелодии.

— Ангел мой, ты нарочно сегодня избегаешь моего взгляда? Куда же делась та дерзость, которую ты показывала мне несколькими неделями ранее? Что случилось с la mia bella stella? (моей прекрасной звездой?)

Амо посмотрел на меня так прожигающе, что по спине побежали мурашки, а воздух между нами снова заискрился, будто кто-то поднёс к нему спичку. Его глаза — цвета грозового неба с едва уловимым оттенком ясного голубого — завораживали. Они преследовали меня и днём, и ночью: снились то в тревожных кошмарах, то в самых обычных снах, и я никак не могла выкинуть их из головы. Казалось, эти глаза видели меня насквозь, добираясь до самых потаённых уголков души.

— Никуда она не делась. Если ты не заметил, рядом твой отец и мой. Я не могу нарушить правила, не могу проявить неуважение к наследнику. Но когда их нет… — я выдержала паузу, глядя ему прямо в глаза, и вложила в этот взгляд всю свою холодную дерзость: — Тогда я вполне могу послать тебя куда подальше.

Амо лишь рассмеялся в ответ, и в его глазах вспыхнула озорная искра — та самая, от которой у меня внутри всё переворачивалось. Он смотрел на меня так, будто знал какой-то секрет, который я отчаянно пыталась разгадать.

— Да, вот он, мой ангел, — протянул он, чуть склонив голову, и скользнул взглядом по моему платью. — Но почему ты сегодня в чёрном? Ты не знаешь, что это цвет траура?

От его слов я лишь хмыкнула, стараясь удержать маску ледяного спокойствия.

— А у меня и есть траур. Чёрный — мой цвет. Это мой бунт против Капо.

Я хотела отвернуться, устремить взгляд в зал, туда, где пары кружились в танце, будто не было в мире ни мафии, ни правил, ни запретов. Но Амо резко встал со стула, подошёл ко мне и протянул руку — уверенно, без тени сомнения, как человек, привыкший, что ему не отказывают.

Я посмотрела на эту руку, на длинные пальцы, на едва заметные шрамы, рассказывающие свои молчаливые истории. Мне не хотелось танцевать, не хотелось давать повод для пересудов, но отказать наследнику мафии на виду у всех — значит подписать себе приговор. Капо не простит такой дерзости.

— Давай же, мой ангел, подари мне один танец. Прошу тебя. Ведь второй ты ещё не скоро сможешь подарить мне.

Фраза повисла в воздухе, загадочная и многозначительная, словно в ней скрывался какой-то тайный смысл, понятный только ему.

— Я и первый не хочу дарить. Но отказывать на виду у всех… Капо убьёт меня, если я откажу наследнику мафии.

С этими словами я вложила свою руку в его. Его ладонь оказалась тёплой и твёрдой, и от этого простого прикосновения по коже пробежал электрический разряд.

Амо повёл меня на танцпол, и, как только его рука легла на мою талию, весь мир будто замер. Звуки, голоса, шёпот гостей — всё растворилось в тишине, которая возникла только для нас двоих. Я подняла глаза на него и замерла, потерявшись в этих грозовых глазах.

Мы начали танцевать, и наши движения оказались настолько синхронными, будто наши тела были созданы друг для друга. Сердце колотилось где-то в горле, а между нами пробегала искра, обжигающая и пьянящая. Наши дыхания смешивались, взгляды не отрывались друг от друга, и мы не замечали, как гости замирают, наблюдая за нами, как по залу ползёт шёпот, сплетаясь в единый гул.

Когда музыка наконец стихла, Амо поднёс мою руку к губам и поцеловал костяшки — медленно, нарочно, так, чтобы каждый в зале это увидел. Затем он повёл меня обратно к столу под аплодисменты, которые звучали то ли как одобрение, то ли как предупреждение.

Вечер вдруг стал другим — наполненным напряжением, ожиданием чего-то неизбежного. Пока мы шли к нашему столику, Амо наклонился ко мне, и его губы едва коснулись моего уха, когда он прошептал:

— Я говорил, что представлюсь тебе официально. И я обещал дать всем понять, кому ты принадлежишь. Теперь ты — мой ангел. Только мой.

Я остановилась, пытаясь перевести дыхание и вернуть ясность мыслям, но слова застряли в горле. Амо уже сидел за столом рядом с Алвизе и Марко, о чём-то оживлённо беседуя, будто только что не перевернул весь мой мир. А я побрела к своему месту под удивлёнными взглядами и перешептывание девушек, чувствуя, как на меня обрушивается тяжесть новых правил игры — правил, в которых я пока не знала ни ходов, ни выхода.

Амо

Сидеть и смотреть, как Каролина избегает моего взгляда, было почти невыносимо — словно кто-то медленно затягивал петлю на горле. В этом чёрном платье она выглядела не просто эффектно, а опасно. Мой падший ангел. Даже удивительно, что я это предвидел: знал, что она выберет только чёрный — будто бросала вызов всему залу, полному ярких красок и фальшивых улыбок. Специально послал за ней слежку, чтобы знать каждый её шаг, пока она ещё не принадлежит мне официально. Я надеялся увидеть её сегодня в чём-то ярком, кричащем, таком, что заставило бы всех обернуться. Но в чёрном она притягивала взгляд сильнее любого фейерверка.

Пепельные волосы ловили отблески хрустальных люстр, отливая серебром, будто в них запутались осколки луны. Лёгкий загар делал кожу тёплой на фоне ледяной ткани платья, а синие глаза казались бездонными — в них можно было утонуть, если позволить себе смотреть слишком долго. В этом сочетании была какая-то неправильная, почти болезненная красота — та, что заставляет сердце биться чаще, а разум шептать: «Опасно». И я не мог оторвать от неё взгляд.

Отец заметил. Конечно, заметил. В нашем мире ничего не проходит мимо его глаз — он считывает малейшие движения, как хищник замечает дрожь в траве.

— Неужели моего сына что-то заинтересовало? — его голос прозвучал обманчиво спокойно, но в нём таилась насмешливая искра. — Ты весь вечер смотришь на Каролину, даже не замечая других девушек. Ко мне уже подходили пару Капо, пытались навязать своих дочерей, чтобы я познакомил их с тобой. Но, увидев, как ты смотришь на дочь Вито… я удивлён. Очень удивлён.

Я с усилием отвёл взгляд от Каролины и посмотрел на отца. Мы старались говорить тихо, чтобы мать этого не услышала. Иначе она уже к утру составит план свадьбы, подготовит список гостей и решит, в каком цвете оформить банкет — и всё это, не спросив ни меня, ни Каролину.

— Я лишь смотрю, — произнёс я ровно, стараясь вложить в эти слова как можно больше безразличия. — Она ещё ребёнок, отец. Насколько я понимаю, она впервые вышла в свет — иначе я бы заметил её раньше.

Я смотрел на отца, ловя каждую тень на его лице, и ждал, что он скажет. Но мать, видимо, всё-таки что-то услышала — и её голос, звонкий, как удар хлыста, прорезал тихий разговор:

— Вито, скажите мне, как Капо, вы бы рассмотрели моего сына в качестве жениха для своей дочери, не будь он наследником?

В зале будто на секунду стихла музыка. Даже хрустальные подвески на люстрах, казалось, перестали звенеть. Каролина поперхнулась водой — резкий, неловкий звук, который прозвучал громче любого крика. Я едва сдержался, чтобы не выругаться вслух. Марко, сидевший рядом, быстро прикрыл рот кулаком, пытаясь спрятать рвущийся наружу смех. Лаурета застыла с выражением искреннего изумления, будто ей только что сообщили, что небо зелёное.

Только Вито и Алвиз остались неподвижны, словно высеченные из камня. Их лица не выражали ни удивления, ни смущения — только холодную, непроницаемую сосредоточенность людей, привыкших держать удар. Отец же прожигал мать взглядом, в котором читалось столько невысказанных слов, что хватило бы на целую войну.

«М-да… вот это ситуация», — мелькнуло у меня в голове. Смешная и жуткая одновременно. Как сцена из дурной комедии, где один неверный шаг может стоить слишком дорого.

Каролина прокашлялась, медленно подняла голову — и посмотрела на меня. В этом взгляде не было ни растерянности, ни девичьей неловкости. Он был острым, как лезвие, и прожигал насквозь. Казалось, она уже пять раз сожгла меня дотла, а потом снова и снова вонзала в сердце нож — холодный, точный, без лишней жестокости, просто чтобы напомнить: она не собирается быть пешкой в чужой игре. В её глазах горел огонь — не просто гнев, а чистая, неприручённая ярость, в которой смешивались ненависть, гордость и что-то ещё, чему я пока не мог подобрать названия. И от этого огня у меня на мгновение перехватило дыхание.

Моя мама не замечая напряженной ситуации продолжила

— Чезаре, ну хоть ты скажи хоть что-то! Разве Каролина не ангел? Я как раз мечтала о такой невесте и дочери! — Моя мать произнесла это с натянутой улыбкой, но в её глазах полыхал настоящий огонь — тот самый, что годами заставлял даже самых суровых капо замирать на полуслове. Она прожигала отца взглядом, дерзким, бесстрашным, словно бросая молчаливый вызов всему миру. М-да… Моей матери точно не было равных. Наверное, она — единственная жена Дона, которая не боялась бросить ему вызов при всех. Она знала: отец не станет на неё кричать. Она умела вить вокруг него верёвки, сплетая их из нежности, упрямства и той самой непокорности, которую он втайне обожал.

Вито посмотрел на моего отца, будто спрашивая не столько разрешения ответить, сколько поддержки в этом зыбком, опасном разговоре. Отец едва заметно кивнул — лёгкое движение, почти неуловимое для чужого глаза, но для нас, своих, — чёткий знак: говори, но осторожно. Вито отпил виски, и в этом жесте сквозила не расслабленность, а попытка унять внутреннее напряжение. Хруст кубиков льда в бокале прозвучал в тишине, как сухой треск ломающейся ветки.

— Сеньора Лукреция, — начал Вито спокойно, взвешивая каждое слово, — конечно, я был бы искренне признателен иметь в зятьях такого прекрасного солдата, как Амо. Он — лучший в нашем клане, второй после Матео и по слежке, и по… всему остальному. Для меня это честь, что вы выбрали мою дочь. Но всё же мы сейчас не живём в том мире, где девушек выдают замуж в семнадцать лет.

Он говорил ровно, без тени неуважения, с той самой дипломатичностью, за которую его ценили и боялись: он одновременно говорил и «да», и «нет», оставляя пространство для манёвра, но не давая ни одной стороне повода для обиды.

Моя мать победно улыбнулась — улыбкой, в которой читалось: «Я всё равно добьюсь своего». Отец прокашлялся, звук вышел сухим, резким, как щелчок кнута.

— Вито, Алвизе, давайте выйдем, поговорим, — произнёс он, и в его голосе уже не было ни намёка на светскую беседу. Это был голос Дона — властный, не терпящий возражений. — Амо, Марко, вы с нами.

Мы встали, отодвигая стулья с едва слышным скрежетом по мрамору, и вышли из-за стола. По коридору особняка мы шли в звенящей тишине — той самой, что бывает перед грозой. В ней звенели невысказанные слова, напряжение, недоговорённости, тяжёлые, как свинцовые гири. Каждый шаг отдавался эхом в груди, будто само здание прислушивалось к нам, храня все тайны, что мы несли в себе.

Когда мы вошли в кабинет, я думал, отец продолжит говорить насчёт свадьбы. Но он удивил нас всех.

— Вчера Масару зашевелился, — произнёс отец, и его голос прозвучал глухо, как удар в набат. — Он только недавно заметил, что его дочь пропала. Надеюсь, нашу гостью вы надёжно спрятали?

Мы с Марко переглянулись — один короткий взгляд, в котором уместилась целая история: тревога, готовность, молчаливое обещание. Мы кивнули.

— Мы её спрятали в Болонье, — ответил Марко. — Маленький городок, никак не связанный ни с кем из семей. Масару не придёт в голову искать её там. Несколько наших ребят следят за ней. Пока попыток связаться с семьёй не было, да и она ведёт себя спокойнее… Как будто только и рада, что вырвалась.

Отец вздохнул, провёл ладонью по лицу, будто стирая усталость, и устало потёр переносицу. Его плечи на мгновение опустились — редкий миг слабости, который он тут же спрятал, снова становясь неприступным Доном. Он посмотрел на Вито тяжёлым взглядом.

— Вито, ты извини мою жену, но она так хочет женить Амо, что уже порой не знает, кого и выбрать. Я знаю, что Каролине нет восемнадцати, но мы можем хотя бы поговорить об этом. Как отец ты несёшь за неё ответственность, да и, думаю, Амо будет не против? — Отец вперил в меня взгляд, и я застыл, будто пригвождённый к месту.