Последний рейс на Сосновец

Ольга ждала у наружной двери.

— После еды посмотришь со мной упаковку? По снимкам, ничего трогать не будем. Я в ваших ярлыках не понимаю.

— Посмотрю.

— А чужие бумаги?

— Только то, что видно на снимке. Остальное пусть смотрят, когда приедут.

Она открыла дверь. Мы вдвоём упёрлись в неё плечами, чтобы ветер не ударил створкой о стену, и вышли.

Глава 5. Упаковка

На экране мои пальцы казались чужими. Перчатка удерживала бирку, за ней лежало стекло с двумя трещинами. Ольга перебрала снимки с причала и остановилась перед следующим.

— Готова?

Я кивнула. Она открыла общий вид комнаты.

Снимок был темнее самой комнаты. У окна пропадали детали, зато стол и край упаковки были видны отчётливо. Я узнала стул с папкой. На экране он стоял почти посередине; в действительности я обошла его, едва заметив. Григорий лежал ниже, у самого края кадра.

Мы сидели в соседнем помещении. Виктор оставался у радиостанции. Ноутбук стоял на низком столике. Под шаткую ножку была подсунута дощечка. Ольга принесла сюда дополнительный стул. Дверь оставили открытой, чтобы слышать вызов.

— Вот ярлык, — сказала она.

На втором снимке бурая бумага занимала почти всё пространство. Ольга увеличила изображение. Буквы стали крупнее и чуть расплылись, но фамилию можно было разобрать. Григорий Воронов. Ниже — знакомое мне отделение, дальше адрес получателя на острове. Я несколько раз выдавала посылки с такой адресной строкой, хотя самого Григория прежде не запомнила. Вчера запомнила.

Отправителем значилась Вера Курбатова. Я переписала имя, затем адрес. Из своей сумки вынула сопроводительные бумаги сегодняшнего рейса и положила рядом: две разные доставки, которые очень хотелось свести в одну только потому, что обе прошли через мои руки.

— Она сегодня с нами не приехала, — сказала я.

— Кто?

— Посылка. То, что на полу и на столе. В сегодняшнем обмене её нет. Я вчера выдала на материке.

Ольга взяла ручку, но не стала писать.

— Я это уже поняла.

— Надежда сказала: может, я датой ошиблась.

— Надежды сейчас здесь нет.

Я посмотрела на неё и убрала лишний лист обратно в сумку. Дата на обёртке относилась к отправке. Когда Григорий подошёл к моему окну, на ней нигде не значилось. Ольге я объяснила только это.

— Значит, сама бумага не говорит, когда он получил?

— Эта — нет. Нужна запись о вручении.

— А запись говорит, кто приехал?

— Говорит, кому выдали по документу. Лицо человека помню я.

Ольга кивнула, не отводя глаз от экрана.

На соседнем снимке была видна разрезанная перевязь. Я вспомнила, как Григорий поднимал короб с прилавка двумя руками, а потом прижал к боку, будто тот неожиданно оказался легче. Вчера упаковка была целой. Он не просил вскрыть её при выдаче и не предъявлял жалоб. Я записала и это, пока память не начала подгонять вчерашнее под то, что мы сейчас рассматривали.

— Внутри бумаги? — спросила Ольга.

— Похоже.

— На этом кадре лучше видно.

Она открыла общий вид стола с другой стороны. Под краем упаковки лежали несколько листов. Один был сложен вчетверо; на сгибах пожелтел. Другой казался плотнее, с ровной вертикальной чертой и короткими строками. Я не могла разобрать написанное. Чуть дальше лежал маленький конверт, раскрытый по верхнему краю.

— Вот это, — сказала я, наклонившись, — сверху можно?

— Увеличить?

— Да.

Ольга подвинула изображение. У конверта был ровный белый край. На листке, торчавшем из него, читалось обращение к Григорию и несколько слов о присланных по его просьбе семейных бумагах. Нижние строки ушли под упаковку.

Я переписала то, что видела. Дальше поставила многоточие.

— Не станем дописывать? — спросила Ольга.

— Не станем.

Она придвинула ноутбук ко мне. Я заметила, как устала: это простое согласие доставило мне почти несоразмерное удовольствие. Никто не предлагал считать, что всё и так ясно.

— Сколько их могло быть? — спросила она.

— В коробе? Не знаю. Бумага тяжёлая, а я вес по руке не определю. Внутри мог быть и картон, и папки.

— Сейчас мало осталось.

— Мы не всё видим. И не знаем, с чем сравнивать.

Ольга опустила глаза на мой блокнот. Я поняла, что отвечаю всё теми же словами, за которые сама сердилась бы на неё, если бы ждала ясного ответа.

— Надо спросить отправителя, — добавила я. — Веру Курбатову. Что положила, как упаковала. Тогда можно будет говорить, мало или нет.

— Контакт есть?

На ярлыке был адрес. Телефона я не увидела. Попросила Ольгу показать другой угол. Тоже ничего. Я переписала адрес полностью и проверила ещё раз, подводя кончик ручки к буквам на экране. На фамилии рука остановилась: Курбатова. Мне хотелось, чтобы она оказалась знакомой, чтобы можно было вспомнить чей-нибудь домашний номер. Но фамилия ничего не говорила.

— Передадим берегу, — сказала Ольга.

Она вернула общий кадр. Я посмотрела на раскрытую упаковку и впервые по-настоящему представила Григория в этой комнате до нашего прихода: он разрезал бумагу, вынимал листы, читал то, за чем вчера приехал. Мы до сих пор говорили о нём как о человеке, которого то видели, то не видели. У него было дело, ради которого он проделал этот путь.

Я не знала, торопился ли он. Вспомнила только, что в отделении он дважды спросил, можно ли забрать сегодня, хотя короб уже стоял перед ним.

Следующим Ольга открыла снимок пола. Я сразу узнала свои первые следы. Тёмный носок ботинка попал в нижний угол; дальше шла полоска краски, тяжёлый прижим лежал на боку. Тень делала его крупнее, чем в действительности.

— Он там утром стоял? — спросила я, забыв, что Ольга при утренней уборке не присутствовала.

— Лида сказала, на столе.

— Да. Я записала.

Мы обе помолчали. На полу рядом с прижимом ничего не объясняло, как он туда попал.

Ольга передвинула изображение к руке Григория. Бумажный обрывок был виден лучше, чем мне запомнилось. Я, стоя возле тела, следила за пальцами, за краем ладони. Камера сняла лежавший снаружи лист почти целиком. Часть строк закрывали тень и изгиб бумаги, по другой части прошла краска.

— Здесь можно прочесть, — сказала Ольга.

Она увеличила кадр, подождала, пока перестанет дрожать рука, и поставила локоть на столик. Первое слово было «Этот». Потом шёл тот самый «расчёт», который я увидела возле ладони.

Мы прочитали вслух, сменяя друг друга там, где одна не разбирала букву:

«Этот расчёт касается только денег, которые я дал Надежде на прошлогодний ремонт лодки. К накоплениям на переезд, переданным ей другими людьми, он отношения не имеет. По тем деньгам расчёта не было».

Я прочла последнее предложение ещё раз. Ни подписи, ни даты на этой части не было. Нижний край листа обрывался неровно. Из-под руки выступал уголок, но дальше текст на снимке не продолжался.

— Надежде, — повторила Ольга.

Я посмотрела на открытую дверь. В коридоре никого не было. Из соседней комнаты донёсся короткий вызов; Виктор ответил, назвал наш пост и замолчал.

— Это из посылки? — спросила Ольга.

— Не знаю.

Лист выглядел светлее тех, что лежали под упаковкой. Но бумага могла храниться в папке, а снимок менял цвет.

— Надо их разделить, — сказала я.

Ольга провела пальцем над экраном.

— Как?

— В записях. Посылка с семейными бумагами — отдельно. Этот лист у руки — отдельно. Мы не видели, откуда он взялся.

Она подала мне ручку. Я стала переписывать. Сначала пропустила слово «только», обнаружила ошибку при проверке и аккуратно вписала его сверху. От одного слова менялось, о каких деньгах речь. Переписала заново на чистой странице.

Ольга подождала, потом прочитала по моему блокноту, сверяя с экраном. Мы отметили места, где сомневались в буквах. Смысл оставался ясным: один расчёт отделяли от другого. Я не знала, кто дал деньги, кому принадлежали накопления и был ли этот лист вообще распиской. В нём не было подтверждения получения, только ограничение.

— Ты про переезд что-нибудь знаешь? — спросила я.

— Это до меня могло быть.

— Григорий недавно говорил?

— Мне — только что уедет сам. То жильё ищет, то передумал. Он любил рассказывать о своих планах.

Ольга откинулась на спинку стула. Ноутбук тихо гудел, из соседней комнаты доносились голоса. Мы сидели в двух шагах от других людей с чужой фразой, которую её автор, возможно, не предназначал ни одному из нас.

Я представила, как попрошу Надежду объяснить «накопления на переезд». Она вполне могла знать ответ и даже не быть к этому листу причастной. Её имя было в нём, но одного имени недостаточно. Не хотелось ещё раз спрашивать человека так, чтобы он услышал обвинение, которого я не могла обосновать.

— Отдадим текст вместе со снимком, — сказала я. — И спросим, что с самой бумагой делать.

Ольга кивнула. Я собиралась вернуть ей ручку, но увидела в верхнем углу увеличенного кадра край светлой полосы. Краска пересекала бумагу и уходила через разрыв. За краем её не было видно: продолжение листа отсутствовало.

Я нарисовала в блокноте маленькую черту. Ольга спросила, что это.

— Пятно на обрывке. Чтобы при передаче не забыть.

Она приблизила изображение ещё немного. Буквы распались на квадратики; лучше не стало. Ольга вернула прежний размер.

— Больше здесь не вытащишь.

— Хватит.

Мы сохранили фотографии в той же папке. Ольга не стала обрезать снимок и делать из него отдельную картинку. Я сверила запись, закрыла блокнот и только тогда заметила, как потемнело в комнате. До вечера оставалось время, но за окном сплошь стояла серая вода.

Виктор выслушал нашу просьбу, уступил Ольге место и направился к выходу. Я задержалась у двери. Он спросил, закончила ли я с посылкой.

— Имя отправителя узнали. Про содержимое будем спрашивать.

— Понятно.

— Лодку в прошлом году ремонтировали?

Виктор перестал застёгивать куртку.

— Ремонтировали.

— Дорого вышло?

Он посмотрел на меня, и я поняла, что мой вопрос звучит так же странно, как прежнее предложение пересчитать чужие чаепития.

— На бумаге у Григория про ремонт. Он деньги давал Надежде?

Виктор опустил руки.

— Давал. Тогда сразу заплатить нужно было. У Нади не хватало своих.

— Это был его вклад в общее?

— Занял он ей. Немного, по сравнению с тем, сколько всё стоило. Часть Надя сама достала.

— Вернула?

— Не знаю. Вы у неё спросите.

Я кивнула. Он помолчал и добавил:

— Григорий напомнить умел. Не о каждом хорошем деле потом столько говорят.

— Вы с ним ссорились из-за этого?

Виктор посмотрел в коридор, где на подоконнике стоял стакан воды.

— Я не с ним ремонт делал. Мотор забирать ездил. А кто кому сколько должен, лучше у самих спрашивать.

Он не сказал, что разговор закончен, но застегнул куртку. Я посторонилась. На улице хлопнула дверь, шаги ушли в сторону общего дома.

Ольга вызвала берег и передала имя отправителя, адрес и то, что удалось прочесть в записке из конверта. Дежурный попросил повторить написание фамилии. Я продиктовала по буквам. Потом мы сообщили о верхней части листа, лежащей у руки, прочли доступный текст и сказали, что на снимке виден разрыв и полоса разлитой краски.

Нас не просили делать выводы. Попросили сохранить записи и снимки, не разбирать оставшиеся бумаги, не уносить обрывок с места. Я спросила, смогут ли связаться с Верой. Дежурный ответил, что передаст её данные тем, кто занимается выездом.

— Нам тоже ответ нужен, — сказала я.

Он помолчал. Я поняла, что прозвучало требовательно, словно я заказала справку.

— Я имею в виду, что видела посылку закрытой, — объяснила я. — Если здесь чего-то не хватает, я сама этого не установлю.

— Понимаю. Адрес записал. Уточнят.

Ольга положила трубку. Я убрала блокнот в сумку и собралась выходить, но снаружи послышались шаги. Надежда принесла две тарелки и две чистые ложки, завёрнутые в салфетку.

— Опять без еды сидите.

Она посмотрела на ноутбук за открытой дверью. Экран уже погас; на крышке остался отпечаток ладони Ольги.

— Получилось сохранить?

— Получилось, — сказала Ольга.

Надежда кивнула, поставила тарелки на широкий подоконник в коридоре и попросила не возвращать их до утра.

— Лида одна моет и моет, будто от этого толк есть.

Я вынула из салфетки ложку. Она была тёплая, только из воды. Я не знала, что сказать Надежде, поэтому спросила, можно ли отнести тарелки на кухню самим.

— Конечно. Только вы сначала поешьте.

Она задержалась у порога комнаты. Под простынёй угадывалось плечо Григория. Надежда сжала руки на животе, расправила свитер и пошла обратно. Ни Ольга, ни я не стали её останавливать.

Мне было неловко от того, что мы только что передали её имя в связи с чужими деньгами, а она принесла нам еду. Я подумала, что должна спросить о ремонте прямо сейчас. Но вопросы, которые я собиралась задать, были уже не только о лодке, и я не знала, как отделить одно от другого.

Перед уходом мы с Ольгой всё-таки разобрали сегодняшнюю почту. Делали это в соседней комнате, на свободной половине низкого столика. На другой оставался ноутбук. Я подвинула к себе мешок, проверила крепление и вынула привезённое по порядку.

Ольга смотрела так внимательно, будто ждала ещё одну посылку с неясным прошлым. Но внутри были обычные вещи: конверты, газеты, служебный пакет, который ждали заранее. Мы сверили полученное с моими бумагами. Отдельно я отложила письма для личной передачи.

— Оставь у Нади, — сказала Ольга. — Она раздаст.

— Эти отдам сама. Пока все рядом.

— Не доверяешь?

Я посмотрела на неё. Она сказала это без нажима, просто спросила.

— Хочу закончить хоть то, что могу.

Ольга кивнула и помогла сложить пустой мешок. Мы отнесли полученное в шкаф, который она открыла своим ключом. Я записала, что оставили, а письма взяла с собой. Сразу выяснилось, что обычную работу я ещё помню: не пришлось задумываться, куда деть пустую упаковку и что проверить повторно.

В коридоре нашла Алексея. Он вытирал пол у наружной двери, каждый раз занося тряпкой новую воду из тамбура. Я подождала, пока он выпрямится, и протянула конверт.

— Это вам.

Он удивился, словно до сегодняшнего дня письма приходили кому угодно, кроме него. Взял, посмотрел на оборот и сунул во внутренний карман, даже не распечатывая.

— Давно идёт?

— По штемпелю увидите.

Он снова достал конверт, поднёс ближе к лицу, прочитал штемпель и кивнул. Я не спрашивала, от кого.

— Спасибо, — сказал Алексей.

Слово вышло тихим и без насмешки. Личное письмо можно узнать по тому, как человек меняет голос, ещё не открыв конверт. Он убрал письмо глубже, застегнул карман и снова взял тряпку. Я подержала наружную дверь, пока он выжал тряпку за порогом. Ветер брызнул водой нам на рукава, и мы оба отступили.

— Там не стойте, — сказал он. — Сейчас ещё натечёт.

Я посторонилась и подождала, пока он закончит. Письмо лежало у него под курткой, и мне не нужно было ни искать запись о вручении, ни просить кого-то подтвердить, что я отдала письмо именно ему. Я просто увидела человека перед собой и сделала привычное дело.

Ольга вышла следом с обеими тарелками. Я придержала для неё дверь общего дома и осталась в тамбуре.

Там мне встретилась Лидия. Она держала таз с водой на вытянутых руках. Я взяла с другой стороны. До кухни дошли молча.

— Там, у Григория, бумаги про переезд, — сказала я, когда мы поставили таз.

Лидия выпрямилась, держась за поясницу.

— Тебе кто сказал?

— На листе написано. У него в комнате. Накопления на переезд.

Она посмотрела мимо меня, туда, где в коридоре висели куртки.

— Много чего писали.

— Вы знаете, о чём речь?

Лидия вынула из воды полотенце, отжала его над тазом. Я ждала. Она расправила ткань и повесила на верёвку возле печки.

— Павел больше знал.

— Ваш муж?

— Да.

— Он здесь?

Я спросила и сразу поняла по её лицу, что ошиблась.

— Уже нет.

— Простите.

Лидия кивнула, принимая извинение, и села на табурет. Я не стала спрашивать, когда и почему. Она расстегнула верхнюю пуговицу фартука, освободила шею от лямки.

— Ты сейчас думаешь, будто одна не можешь доказать, что видела, — сказала она.

Я села напротив. Тарелки, которые принесла Надежда, уже стояли на столе.

— Откуда вы знаете?

— Сидишь с этой сумкой. Открываешь, закрываешь. Всё ищешь что-нибудь.

Я убрала руку с замка.

Лидия посмотрела на мои тарелки, спросила, почему опять не ем, и поднялась раньше, чем я успела ответить. Начала перекладывать содержимое в маленькую кастрюлю, чтобы подогреть.

— Про Павла потом, — сказала она. — Сегодня не проси.

— Хорошо.

Лидия поставила кастрюлю на плиту и повернулась ко мне.

— Если читать будешь, читай всё. С начала до конца. Ничего не пропускай.

Глава 6. Общий лист

Надежда вытерла клеёнку и поставила на стол широкую папку. В углу ещё оставалось мокрое кольцо от кружки, и она протёрла его второй раз. Я убрала тарелку.

— Не торопись, — сказала она. — Я подожду.

Но есть, когда человек ждёт с закрытой папкой перед собой, оказалось невозможно. Я съела ещё ложку, поставила тарелку на подоконник и вынула очки. Лидия увела Алексея разбирать привезённые продукты. На кухне остались мы вдвоём.

— Та самая опись?

Надежда кивнула.

— Ты просила.

В папке было несколько отделений. Она перелистала заполненные листы, вынула два и положила передо мной. Остальное закрыла. Я не тянула к себе папку: мне показали определённую бумагу, а не разрешили разбирать все хозяйственные дела.

Опись была обыкновенная, от руки, на листах в клетку. В столбцах стояли названия вещей, цифры, пометки. Часть строк перечёркнута, рядом вписано новое. В конце — шесть подписей. Я нашла фамилию Воронова и посмотрела на росчерк, потом заставила себя вернуться к началу.

В шапке стояла вчерашняя дата. Ниже было написано, что проверка велась с одиннадцати до четырнадцати часов. Перечислены участники, среди них Григорий. Последняя строка сообщала, что остаток проверен совместно.

Я прочитала дважды. Надежда смотрела на мои руки.

— Тут никаких секретов. Что было, то и написано.

— А это всё время проверяли?

— Не всё на кухне сидели, конечно. Ходили, считали. До катера приготовиться надо было.

— Григорий с вами?

— С нами. Я тебе уже говорила.

Я сняла очки и положила дужкой на край блокнота. Выдавала я около полудня. Время помнила по тому, что коллега собиралась идти обедать, а я попросила её задержаться: людей набралось много. Точности до минуты в этом не было. Но в середину трёх часов, отданных общей проверке, мой разговор с Григорием попадал уверенно.

— Почему с одиннадцати? — спросила я.

Надежда посмотрела на строку.

— Начали тогда.

— На часы смотрели?

— Тамара, если тебе нужно, чтобы я сказала «ровно», я не скажу. Около того.

— Мне не нужно ровно. Хочу понять, как записывали.

Она подтянула папку ближе.

— Как всегда записывают. Составили, проверили, подписали. Мы же не на суде были.

Я почувствовала, что вопросы начинают походить на придирки к человеку, который добросовестно сделал работу. Цифры сами по себе выглядели разумно. Проверка могла идти три часа, могла начаться чуть раньше. Шесть подписей смотрелись убедительнее моего рассказа о ручке и заусенце.

Я снова надела очки.

Подпись Григория была похожа на ту, которую я видела вчера. Я не стала говорить, что такая же. На почтовом бланке он писал стоя у высокого прилавка, здесь мог сидеть. Сравнить было не с чем.

— Он сам расписывался?

Надежда выпрямилась.

— Конечно.

— При вас?

— При мне.

— А остальные?

Она посмотрела мне в лицо.

— Тамара, ты серьёзно думаешь, что я за них всех подписала?

— Нет. Я этого не спрашивала.

— Попроси каждого. Пусть подтвердят. Мне не трудно.

Она поднялась, но я остановила её:

— Не надо сейчас звать. Ольга у связи, Виктор тоже занят.

Надежда села обратно, уже не так близко к столу. Я поняла, что обидела её. Исправить это было можно только согласием, которого у меня не было.

— Можно переписать верхнюю часть? — спросила я.

— Переписывай всё.

Я записала дату, интервал, формулировку о совместной проверке и список фамилий. Надежда смотрела в окно. На стекле были разводы от недавнего мытья, теперь по ним снова ползла вода.

— Ты на берег про это сказала?

— Ещё нет. Я только увидела.

— Вот и скажи. А то там будет одна посылка.

Я посмотрела на неё поверх очков.

— Скажу, что есть опись.

— И подпись Гриши.

— И подпись Григория.

Надежда кивнула. Я заметила, как она устала: под глазами потемнело, губы пересохли. Подумала, что сама, вероятно, кажусь ей человеком, который способен часами задавать один и тот же вопрос и ни разу не поможет убрать со стола.

Я отнесла тарелки к раковине. Надежда не стала отнимать их, только подала сухое полотенце. Несколько минут мы работали рядом молча. Она мыла, я вытирала. На третьей тарелке у меня соскользнул край, вода попала на рукав. Надежда придержала её снизу.

— Не спеши.

Голос у неё был совсем другой, без прежней обиды. Я вытерла тарелку, поставила в стопку и взяла следующую.

Лидия вернулась с пустой коробкой. Увидела листы на столе и остановилась.

— Показываешь?

— Тамара просила, — сказала Надежда.

Лидия села, не сняв фартука. Я пододвинула ей лист так, чтобы она могла посмотреть, не поворачиваясь. Она нашла свою подпись сразу, ткнула в неё ногтем.

— Моя.

— Я не сомневалась.

— Ты спроси. Вдруг ещё в чём сомневаешься.

Лидия говорила сердито, но подвинула лист обратно бережно. На сгибе была потёртость. Бумага уже побывала в руках у нескольких человек, и каждый держал её по-своему.

— Вы при проверке всё это видели? — спросила я, показав столбец с названиями.

— Своё видела. По кухне.

— А остальное?

— А что мне в чужое лезть? Виктор своё считал, Оля своё. Гриша ходил, помогал. Не одну картошку проверяли.

Она потерла поясницу и поднялась, словно задержалась здесь дольше, чем собиралась.

— Когда вы расписывались, Григорий рядом был?

Лидия остановилась.

— Тамара, я его вчера видела. Вон за тем столом сидел.

Она показала на место у стены, где теперь стоял пустой таз. Надежда молча сложила полотенце.

— Когда расписывались? — уточнила я.

— Я не на подпись смотрела. Мне сказали: проверь, всё правильно? Проверила. Подписала. Он здесь был.

Я записала. Не стала добавлять от себя «весь день». Лидия посмотрела на строчку, кивнула и ушла к плите. Бумага осталась передо мной.

Теперь за ней стояли две разные уверенности: сама подпись и то, с чем человек её связывал. Я не умела разделить их так, чтобы никто не услышал упрёка. Когда раздаёшь людям бумаги, на каждом шаге приходится просить «проверьте». Чаще всего человек смотрит на сумму, название, фамилию. Остальное принимает потому, что доверяет тому, кто протянул лист.

— Я эту строку за них не читала, — сказала Надежда, словно отвечая на мою мысль. — Взрослые люди.

— Я ничего не говорю о том, кто читал.