Последний рейс на Сосновец

Надежда тоже смотрела на него, прижав полотенце к груди. В тишине оно казалось огромным, хотя было обыкновенным кухонным полотенцем с голубой каймой.

— Дайте пройти, — сказала она.

Мы посторонились. Надежда опустилась рядом, назвала Григория по имени и осторожно коснулась его плеча. Ольга смотрела в окно. Алексей стоял у косяка с открытым ртом, пока Лидия не велела ему выйти в коридор.

— Я здесь побуду, — ответил он.

— Здесь и будь. За порог не лезь.

Надежда подняла на меня глаза.

— Он мог упасть. Стул тут вечно ездит.

Я посмотрела на стул, на тяжёлый прижим у тела. Объяснить это я не могла. Виктор взял Надежду под локоть, помог подняться и отвёл к двери.

— Сейчас не надо, — сказал он.

— Что не надо?

— Накрывать. Пусть приедут.

Надежда опустила взгляд на полотенце, словно удивилась, что держит его.

— Я не собиралась.

Она положила полотенце на подоконник в коридоре. Аккуратно, каймой внутрь.

Надежда ушла в дом за сухими вещами. Перед уходом потрогала мои мокрые рукава и велела пока расстегнуть куртку. Я пообещала.

Ольга спросила, где её блокнот. Никто не ответил. Он лежал в кармане, но она дважды обшарила карманы, прежде чем нашла. Из другого кармана выпал футляр камеры. Алексей поднял его и протянул ей, стараясь не заглядывать в комнату.

— Сфотографировать? — спросила Ольга у Виктора.

Он посмотрел на меня.

— Я не знаю, — сказала я. — Мы всё равно уже здесь были.

— Для них. Как было, когда нашли.

— Тогда снимите. Отсюда.

Я сама отступила к двери. Ольга сделала общий кадр, потом ещё один со стороны окна. Она старалась не наступать туда, где растеклась краска. Вспышка отразилась в стекле радиостанции, и та на миг стала белой. Лидия отвернулась. Я смотрела на край стола, чтобы случайно не закрыть его собой.

Ольга сняла опрокинутый флакон, пол возле стола, упаковку. Присела у прохода и навела камеру на бумажный обрывок. До него она не дотронулась. Я видела часть листа у ладони и фиолетовую полосу; текст с моего места распадался на отдельные буквы.

— Время записать надо, — сказала Ольга.

Я посмотрела на часы, назвала время и добавила:

— Только это сейчас. Нашли раньше.

— Я так и напишу.

Она спросила, сколько мы шли от причала. Я начала отвечать, потом замолчала. Дорожка короткая, но мы останавливались у гвоздя. Сколько секунд ушло на сумку? Я не засекала.

— Несколько минут. Точнее не скажу.

Ольга записала без возражения. Я была уверена, что она начнёт допытываться точных минут.

Надежда вернулась с кофтой, прошла за нами в коридор и принесла оттуда два стула. Один поставила рядом с Лидией, на другой усадила меня. Сидеть мне не хотелось, но, как только я села, ноги перестали дрожать. Я положила служебную сумку на колени. Замок упирался в основание ладони, и я продолжала его держать.

— Расстегни куртку, — сказала Надежда. — Ты вся мокрая.

— Потом.

— Сейчас расстегни. Здесь тепло, хуже сделаешь.

Она говорила так же, как Лидия про коробки: дело, которое нужно выполнить, не откладывая. Я расстегнула две пуговицы.

Из служебной комнаты донёсся голос Виктора. Он сообщал на берег, что они сделали и что увидели. Слов было мало, но между ними оставались длинные паузы. Человек на другом конце повторял вопросы. Иногда его приходилось переспрашивать. Никто не говорил «всё», и никто не предлагал заняться другой работой.

Надежда присела передо мной на корточки.

— Ты его раньше видела?

Я решила, что она спрашивает о сегодняшнем утре.

— Мы только с катера. Не заходили никуда.

— Вообще видела. Гришу.

— Вчера. У себя в отделении.

Она поднялась, опершись рукой о колено.

— Как это вчера?

Лидия повернула голову ко мне.

— Он посылку получал, — сказала я. — Бумажный короб, тяжёлый для своего размера. Я выдала ему лично.

Алексей стоял дальше по коридору. Он обернулся так резко, что стукнулся затылком о дверцу шкафа. Ольга вышла из комнаты, держа камеру за ремешок.

— Ты мне уже говорила, — сказала она. — Тамара, вчера какое число было?

Я ответила. Ольга посмотрела на Надежду и снова на меня.

— Вчера он был здесь.

Сначала я подумала, что речь идёт об утре или вечере.

— Он мог вернуться.

— Он не уезжал, — сказала Надежда.

Она произнесла это тихо. От тихого голоса стало хуже: ошибку, казалось, уже нашли и теперь старались не обидеть меня.

— Вы знаете, во сколько я выдавала?

— Тамара, он несколько дней никуда не выбирался. Ты с кем-то путаешь.

Я подняла на неё глаза.

— С ним разговаривала.

— У тебя сколько народу за день проходит? Фамилия запомнилась, и кажется теперь.

Лидия поправила платок, завязанный под шапкой.

— Он вчера чай у меня пил.

— В котором часу? — спросила я.

— Чаю ему разве мало? Приходил, сидел. Извините, не записывала.

Я услышала, как резко прозвучал мой вопрос, и прикусила внутреннюю сторону щеки. За дверью лежал их человек. Я приехала час назад и уже требовала расписания чаепитий.

— Я только о дороге, — сказала я. — Он мог уехать и вернуться.

— На чём? — спросил Алексей.

Я посмотрела на него.

— На катере. На лодке. Я не знаю, на чём.

— Катер сегодня первый.

— Регулярный, — поправила Ольга.

Алексей дёрнул плечом.

— Я про наш.

Виктор вышел из комнаты. Мы все замолчали. Он кивнул Ольге:

— Там ещё спрашивают. Повтори им про крыльцо и вход.

Она прошла мимо нас. Надежда обратилась к Виктору, будто теперь он мог закончить начатый разговор.

— Тамара говорит, что вчера Гриша к ней приезжал.

Виктор посмотрел на меня. Я ждала, что он спросит время выдачи, но он сказал:

— Вчера я его здесь видел.

— И я сегодня здесь его вижу, — ответила я. — Это не мешает тому, что было вчера на материке.

Получилось сердито. Виктор отвёл глаза к сумке у меня на коленях.

— Что за посылка?

Я обрадовалась обыкновенному вопросу. Рассказала про упаковку, про ярлык, про то, как пришлось подождать, пока Григорий найдёт очки. Обмолвилась о ручке. Словно ручка могла убедить их лучше лица и голоса.

— Я и паспорт смотрела, — добавила я. — Выдача записана.

— У тебя с собой? — спросила Надежда.

— Нет. Запись в отделении.

— Вот завтра и проверишь.

Она положила ладонь мне на плечо. Я сидела, задрав голову, а она стояла надо мной; от этого простой совет звучал окончательным решением. Я сдвинулась к краю стула, и рука соскользнула.

— Что тут проверять?

— Фамилию. Дату. Ты у нас человек аккуратный, я понимаю. Но случилось такое…

Она посмотрела в сторону комнаты, не закончив фразы.

Лидия вытерла нос сложенным платком.

— Он и с утра ходил. Я чашку у него забрала.

— Сегодня? — спросила я, уже тише.

— Сегодня. Утром.

— Спасибо.

Лидия сердито расправила платок. Спасибо здесь было совсем не к месту, но другого слова я не нашла.

Из динамика донёсся голос, и Ольга высунулась в коридор.

— Пётр Андреевич идёт за фельдшером. Попробуют вернуться.

Надежда убрала стул с прохода. Мы все машинально отодвинулись от стены, словно капитан должен был появиться немедленно, прямо из конца коридора.

— Ветер уже с воды, — сказал Виктор.

— Знает, — ответила Ольга.

Больше они об этом не говорили. Я посмотрела на мокрое стекло наружной двери. По нему уже не стекали отдельные капли: вода шла косыми полосами.

Лидия принесла чай. Не на подносе, а в большой эмалированной кружке, которую держала двумя руками. Она предложила мне первой. Я отказалась, потом взяла: у неё устали руки.

Чай был слишком горячий. Я держала кружку за ободок и дула, не пытаясь пить. Надежда куда-то ушла и возвратилась с сухими носками для меня. Я сказала, что ноги сухие. Она поставила свёрток на мой баул: Алексей успел принести его с причала вместе с остальными личными вещами, уже после нашего крика.

— Если понадобится, будут здесь.

Я поблагодарила. Отказать в носках было бы проще, если бы она давала их с упрёком. Она только занималась тем, что сейчас можно было устроить.

Ольга сидела в служебной комнате у радиостанции. За её спиной, ближе к двери, мы оставили свободный проход. Виктор прикрыл внешнюю створку окна: от неё тянуло, и ветром шевелило угол бумаги на столе. Я видела, как он подошёл к окну, взялся за ручку, закрыл створку и отошёл. Мне хотелось, чтобы в комнате больше ничего не менялось, но нельзя было держать людей на сквозняке ради моего желания запомнить каждую мелочь.

— Здесь такой холод был? — спросила я у Лидии.

— Окно неплотно. Ночью стынет.

Она посмотрела на мои руки.

— Отдай, обожжёшься.

Я вернула кружку. Лидия отпила сама и даже не поморщилась.

— Вы у него чашку забрали, — напомнила я. — Из этой комнаты?

— Отсюда.

— А он что делал?

— Чего ему с утра делать? Бумаги свои разбирал. Вернее, собирался. На столе ещё ничего не было, я протёрла. Пыль с окна летит.

Я посмотрела на тёмную дверь.

— Совсем ничего?

— Рация была, лампа. Прижим на месте стоял. Я про его бумаги говорю. Подкладку сухую поправила, кружку взяла и ушла.

Лидия подняла плечи, будто уже жалела, что сказала лишнее.

— Краска тогда не была разлита? — спросила я.

— Стала бы я её тряпкой размазывать? Флакон закрытый стоял. Я за него не отвечаю, только пыль вытерла.

— Я не о том.

— А о чём?

Я не сумела объяснить. Утром Григорий был жив. Когда всё переменилось, я не знала.

— Вы видели, как он убирал посылку? — спросила я.

— Не видела я никакой посылки. Спросите Надю.

— Он ничего вам про неё не говорил?

— Тамара, не говорил.

Она перестала сердиться и вдруг как-то уменьшилась на стуле. Кружку держала всё так же крепко. Я посмотрела на шапку Лидии: та до сих пор сидела в ней.

— Вы здесь с ним давно?

— С перерывами. Люди уезжают, возвращаются.

Она перевела взгляд на радиостанцию, и я оставила её в покое.

Надежда вернулась из дома с кофтой для Ольги. Та не взяла, только мотнула головой. Надежда повесила кофту на спинку стула. Потом присела рядом со мной, положив между нами свёрток с носками.

— Ты не думай, что мы на тебя нападаем, — сказала она. — Здесь всё время одни и те же лица. Мы бы знали, если бы Гриша выбрался.

— Все знали бы?

— Здесь невозможно незаметно жить.

Она произнесла это без улыбки. Я посмотрела в окно: сквозь запотевшее стекло виднелась часть дорожки и крыша навеса. Тележка ещё стояла у причала, накрытая брезентом. Из коридора не было видно ни лодки, ни другого берега.

— Вы его весь день вчера видели?

Надежда поправила край свёртка.

— Мы делами занимались. Общую опись закрывали. Он с нами был.

— С кем?

— Со всеми. Потом покажу.

— Сейчас можно?

Она посмотрела в сторону комнаты.

— Тамара, давай приедут люди. Ты чего добиваешься?

Я почувствовала себя так, будто при всех потребовала пересчитать сдачу на поминках. Кружки, носки, чужая кофта на спинке — здесь пытались выдержать случившееся. А я говорила о вчерашней посылке, которая не могла помочь Григорию.

— Я хочу понять, — сказала я.

Надежда погладила меня по руке.

— Потом поймём. Сейчас у Оли батареи сядут. Надо хлеб убрать, он намокнет. Лёша не знает, что куда. Виктор разорвётся.

Она называла нужные дела, и каждое было настоящим. Я кивнула. Она поднялась, оставив свёрток между нами, и пошла к Алексею.

Я осталась на стуле. В отделении всё можно было проверить: вынуть нужную запись, поднять извещение, попросить коллегу вспомнить. Здесь я держала у себя на коленях сумку с совершенно другими бумагами. Моей вчерашней подписи в ней не было.

Алексей вернулся за курткой, которую оставил на гвозде. Он сунул руки в рукава и остановился возле меня.

— А если выдали другому, на вас повесят?

— Что повесят?

— Ну, посылку. Возмещать заставят?

Я посмотрела на него. Вопрос был неприятный, но вполне обыкновенный: он думал о том, что происходит, когда на работе обнаруживается чужая пропажа.

— Сначала выяснят, кому выдали. Потом будут разбираться.

— Бумаги-то сейчас там.

Он кивнул на дверь. Я поправила очки, успевшие сползти на самый кончик носа.

— Упаковка там. А что внутри, я ещё не видела.

— Значит, могла вернуться.

— Куда?

— На остров. С другим человеком.

— Могла. Я ведь не говорила, что своими глазами видела дорогу.

Он просунул большие пальцы под резинки манжет, вытянул рукава и пошёл к выходу. У наружной двери задержался, посмотрел на дождь и застегнул молнию до подбородка. Мне вдруг захотелось, чтобы он вернулся и договорил. Кого представлял себе вместо Григория? Обычного знакомого, который привёз чужую коробку? Или человека с его паспортом?

Я вынула блокнот. Написала вчерашнюю дату, затем слово «выдача». Первая буква получилась такая крупная, что для фамилии не хватило строки. Я перевернула страницу. Испорченный лист вырывать не стала.

Ольга вышла из комнаты, прижав трубку к груди.

— Тамара, я сказала им про вчерашнюю выдачу. Берег спрашивает, что за отправление.

Я поднялась так быстро, что свёрток с носками упал на пол.

— Дайте мне трубку.

Глава 3. Пять подтверждений

Трубка была тёплой от Ольгиных рук. Я взяла её так, как брала телефон, но Ольга показала, где нужно придержать. Слова дежурного прошли мимо: я слушала собственное дыхание и ждала, когда мне разрешат говорить.

— Он спрашивает, что в посылке, — повторила Ольга.

— Я не знаю содержимого. Выдавала закрытую. Адресат — Григорий Воронов.

Дежурный попросил назвать место выдачи. Я назвала отделение, потом дату. Объяснила, что вчера Григорий сам пришёл, показал паспорт и расписался. Ольга стояла возле моего локтя и смотрела на стол. Надежда оставалась в дверях.

— По документам выдали? — спросил дежурный.

— Да. Но я говорю ещё о том, что лично его видела.

В динамике затрещало. Я начала повторять, а он попросил не говорить так быстро.

Я заставила себя помолчать. Ольга осторожно опустила мою руку: я подняла трубку слишком близко ко рту.

Дежурный записал и спросил, может ли кто-нибудь подтвердить вчерашнюю выдачу в отделении.

— Запись осталась. Коллега была в соседней комнате, видела ли она самого получателя, я не знаю. Это нужно спрашивать у неё.

— Понял. Передам.

Я едва не сказала «спасибо». Мне хотелось, чтобы он немедленно сделал что-нибудь с тем, что услышал: позвонил, получил ответ и вернул мне его через ту же трубку. Но он пытался помочь человеку, лежавшему на полу. Разговор о посылке был для него одной из подробностей.

— Здесь говорят, что Григорий вчера не уезжал, — добавила я.

Надежда подняла голову. Ольга отступила на полшага.

— Кто говорит?

Я оглянулась.

— Надежда Ильина. Лидия Коваль. Виктор Левшин. Ольга Ермолаева. Алексей Руднев.

На последней фамилии я запнулась. Фамилию Алексея мне только что назвала Надежда; до этого я слышала одно имя. Странно было передавать на берег фамилию человека, которого я ещё толком не знала.

— По каждому запишите, что сам видел, — сказал дежурный. — Люди приедут, всё расскажете. Мне пока важно, что с человеком сейчас.

Я передала трубку Ольге. Она отвечала на вопросы коротко и обходилась без меня. Я вышла в коридор, чтобы не мешать. Надежда последовала за мной.

— Зачем ты перечислила всех?

— Он спросил.

— Теперь будто мы что-то против тебя…

Она остановилась, подбирая слово. Я тоже не нашла подходящего.

— Я сказала, что слышала.

— А Лёша? Он тебе ничего не говорил.

Я вспомнила его вопрос про лодку и ответила не сразу.

— Говорил, что катер вчера не приходил.

— Это другое.

— Тогда я поправлю.

Надежда вздохнула и посмотрела на мой блокнот.

— Ты всё собираешься записывать?

— Я не запомню.

— И зря. Такого не забудешь.

Я открыла блокнот на записи о вчерашней выдаче. За крупным словом «выдача» так и не появилось фамилии.

— Уже не помню, когда мы вошли, — сказала я.

Надежда не стала возражать. Провела ладонью по волосам и заправила седую прядь за ухо.

— Ладно. Пиши. Только за людьми успевай.

В общем доме было тепло и пахло капустой. Я заметила это с досадой. Хотелось, чтобы здесь тоже стало холодно, чтобы обычная жизнь не продолжалась через два крыльца от Григория. Лидия толкнула меня в спину пустым подносом: я встала посреди кухонного прохода.

— Проходи уже. Или назад.

Я прошла к столу. Баул стоял в соседней комнате, на табурете. Надежда распахнула дверь и показала приготовленную постель: чистая наволочка, шерстяное одеяло, таз под умывальником. На подоконнике лежал кусок мыла в картонной коробочке.

— Переоденься. Пока Оля на связи.

Я не хотела оставлять её одну со всем этим. Но мокрые рукава прилипли к запястьям, и я подчинилась. Сняла куртку, вывернула манжеты свитера, поставила ботинки под табурет. Тапочки, ради которых спорила с баулом, оказались сейчас нужнее всего. Я надела их и сразу вспомнила матросов сапог возле сумки. С того разговора прошло совсем немного времени.

Надежда постучала, хотя дверь была открыта.

— Чай здесь будешь или с нами?

— С вами.

— Тогда бери сумку. Комната не закрывается.

Она сказала это без всякого намёка, просто предупредила. На тумбочке стояла пустая кружка с отбитой ручкой. Я положила в неё ключи от своей квартиры — иначе могла забыть, в какой карман их переложила. Служебную сумку взяла с собой.

За кухонным столом сидели Лидия и Алексей. Он крошил хлеб прямо на клеёнку, отщипывая понемногу от одного ломтя. Лидия поставила передо мной тарелку.

— Пока горячее.

— Я не смогу.

— Не сможешь — оставишь.

Она не стала уговаривать дальше. Села, подложив под себя край фартука. На плите тихо постукивала крышка кастрюли. Я убрала сумку на колени и раскрыла блокнот возле тарелки.

Алексей поднял глаза.

— Уже опрашивать?

— Мне велели записать, что каждый видел сам.

— Вы же не милиция.

— Поэтому можете не отвечать. Я запишу только свой разговор с вами.

Он положил искрошенный ломоть на край тарелки. Мне не понравилось, что я заставила его защищаться, прежде чем вообще задала вопрос.

— Алексей, я неправильно передала на берег ваши слова. Сказала, что вы тоже уверены: Григорий вчера не уезжал. А вы говорили про катер. Я сейчас уточню.

Он посмотрел на Надежду.

— Я и про Григория говорил. Он здесь был.

— Вы сами его видели?

— Сам.

— Когда?

Алексей потёр пальцем край тарелки. Надежда, стоявшая у плиты, убавила огонь под кастрюлей.

— С утра, потом ещё. Я не следил.

— Вчера с утра?

— Вчера. Сегодня. Каждый день видел, пока вы не приехали.

Последнее прозвучало так, будто моё прибытие и стало причиной. Лидия поставила на стол хлебницу, отняв у него возможность дальше крошить ломоть.

— Лёша, воду проверь. В ведре мало.

Он поднялся слишком охотно. Надежда остановила его у двери:

— Не уходи далеко. Если Оля позовёт, чтобы сразу был.

Когда он вышел, я написала его имя и оставила строку незаконченной. «Сам видел» было ответом, но ко времени выдачи посылки его никак не привязать. Я ещё не сказала ему, во сколько выдала посылку. Он отвечал про целый день.

— Ты зря с него начала, — сказала Надежда. — Он на нервах.

— А с кого надо?

Она подвинула мне чашку.

— Не ешь над тетрадью. Зальёшь.

Я перенесла блокнот на край стола. Надежда села напротив, оставив между нами свободное место. Она снова переоделась: вместо тонкой кофты на ней был рабочий свитер, аккуратно заштопанный на локте. Я только теперь заметила шов.

— Я Гришу вчера видела не раз. Опись с ним делала, в хозяйстве вместе были. Он здесь ночевал. Если бы уезжал, я бы знала.

— Он должен был вам сказать?

— Я не начальник его. Но здесь общий быт, общая работа.

Она взяла чайную ложку, постучала ею о край чашки и положила обратно.

— Он мог собраться на материк, конечно. Время от времени говорил. Но собирался давно, а всё оставался.

— Опись вчера составляли?

— Да. Перед последним рейсом. Все расписывались.

— Все вместе?

— Все, кто здесь живёт. И Гриша.

Я посмотрела на неё. Она пила чай. На вопрос о «вместе» ответ получился другой, но я ещё не могла понять, что именно следует спросить дальше. Человек с блокнотом легко становится назойливым, даже когда сидит в собственных тапочках и не имеет права ничего требовать.

Лидия налила себе кипятку.

— Подпись там моя. Я помню.

— И чай? — спросила я.

— И чай помню.

— Вчера у вас Григорий сидел один?

Она посмотрела на пустое место рядом с собой, как будто могла восстановить его положение за столом.

— То входили, то выходили. С утра здесь народу много.

— Вы его на весь день запомнили или в какой-то один момент?

— Тамара, он здесь жил. Я не запоминаю, как человек входит на кухню каждый раз. Он чашку оставит — я уберу. Если не уберу, некому будет.

Лидия сжала губы, и я закрыла блокнот.

— Простите. Я спрашиваю так, будто вы мне обязаны.

— Не обязана. Но помочь хочу.

Она вытерла крошки ладонью в маленькую кучку и смахнула их в подставленную тарелку. Потом убрала тарелку. На освободившемся месте осталось мокрое кольцо.

— Сегодня утром стол у него был чистый, — сказала она. — Это я помню. И краска закрыта. Я тебе уже говорила. Здесь хоть записывай, хоть нет.

Я снова открыла блокнот.

— Запишу.

Она диктовала медленно и сердито. Чашку забрала, поверхность протёрла, подкладку поправила. Прижим стоял на столе, Григорий был в комнате. На вопрос, сколько прошло времени до спуска на причал, она ответила, что успела заняться обедом. Это я и записала, без часов. Лидия посмотрела на страницу, провела пальцем вдоль своей фамилии и кивнула.

— Вот. Так и было.

Надежда молча слушала. Потом попросила дать ей блокнот. Я передала. Она прочитала две страницы, задержалась на вчерашней выдаче и вернула.

— Здесь выходит, будто мы все тебе возражаем.

Я не ответила. Именно так и выходило.

— А где написано, что мы помогали? — спросила она.

Я посмотрела на неё, потом на страницу. Там были фамилии, посылка, обрывки времени. Виктор с Григорием на полу, Ольга у радиостанции, полотенце Лидии — ничего этого я не внесла. Увидев пустое место, я взяла ручку.

— Допишу.

Надежда кивнула. Мне было стыдно, хотя прежде я не собиралась никого обвинять.

Виктор застал меня в коридоре с расстёгнутой сумкой. Я искала чистый лист, чтобы передать на берег краткие сведения отдельно от своих заметок. Он держал в руках мои ботинки.

— К печке поставить?

— Только не близко.

— Знаю.

Я чуть не рассказала, сколько стоят новые ботинки. Сдержалась: Виктор и без этого знал, как их сушить.

— Вы ели? — спросила я.