Последний рейс на Сосновец

— А я говорю. Здесь все знают, что подписывали.

Она отвела взгляд к окну. Я опустила ручку. Записывать каждую реплику подряд означало бы сделать из нашей кухни место, где нельзя произнести ничего лишнего. Я уже и так мешала ей быть кухней.

— Где опись хранится? — спросила я.

— У меня в папке. Тебе надо — покажу ещё.

— Не отдавайте пока никому. Пусть люди с берега посмотрят.

Надежда посмотрела на меня внимательнее.

— Я и не отдавала.

— И не исправляйте ничего.

— А ты думаешь, я стану?

Я почувствовала, как от этого вопроса разгораются уши. Сказать, что это обыкновенная просьба, было правдой, но звучало бы удобным отступлением.

— Я прошу сохранить её такой, какой вы мне показали. Это важно для моего вчерашнего рассказа тоже.

Надежда убрала листы в папку. Не хлопнула, не спрятала от меня. Завязала тесёмки и положила папку на сухой край стола.

— Сохраню.

Она вышла в коридор. Лидия тихо спросила, не надо ли мне ещё кипятку. Я покачала головой. Полная чашка так и стояла возле блокнота.

Ольга сменилась с Виктором ближе к вечеру. Я попросила её зайти на кухню. Лидия протянула ей тарелку, та, в отличие от меня, сразу принялась есть. Я дождалась, пока она доест хотя бы половину.

Надежда принесла папку снова. Ольга отодвинула тарелку, вытерла руки салфеткой и взяла листы. Посмотрела верхнюю строку, затем подписи.

— Моя, — сказала она.

— Я хотела спросить, что ты проверяла.

Ольга указала две строки. Число предметов, замечание о состоянии. В одной графе была дописка её рукой. Она обвела приписку пальцем, не касаясь бумаги.

— Тут сначала не так посчитали. Потом поправили.

— Кто?

— Я. Своё сама проверяла.

— Значит, заполнено правильно?

— По этим строкам — да.

Она вернула лист. Я посмотрела на Надежду. Та стояла за спиной Ольги и молчала.

— А Григорий был при тебе?

Ольга положила салфетку на стол.

— Мы уже разговаривали об этом.

— Разговаривали.

— Тамара, если у тебя есть запись в отделении, её поднимут. Есть моя вчерашняя смена, есть эта бумага. Давай не будем весь вечер перекладывать уверенность с одного человека на другого.

Я замолчала. Она снова придвинула тарелку, но есть не стала.

Надежда села у торца стола.

— Я потому и показала, чтобы не спорить словами. Вот документ. Ты его теперь видела.

Документ действительно был. Его можно было сохранить, переснять, показать кому-то ещё. Мой разговор с Григорием существовал в записи о выдаче и в моей голове, причём сама запись сейчас находилась на другом берегу. Я смотрела на шесть подписей и пыталась представить, как они появились: кто держал лист, где лежала ручка, в какой момент Григорий нагнулся над столом.

Вчера в отделении я сама повернула к нему бланк. Он перехватил ручку, спросил, где расписаться. Я показала строку. Это помнилось ясно, без усилия. Но ясная память ещё не помогала усадить его одновременно за другой стол.

— Можно Ольга снимет? — спросила я.

Надежда кивнула.

— Снимайте. И людям передадите.

Ольга вынула камеру. Разложила листы на сухом месте, выровняла рядом. Надежда отошла, чтобы не закрывать свет. Я придержала угол, как утром держала бирку возле треснувшего стекла. Потом убрала руку, когда Ольга попросила.

Сделали общий кадр, отдельно верхнюю часть и подписи. Никто не пытался ничего прятать. От этого мне становилось всё труднее выговорить очередное «но».

Надежда убрала оригинал, а Ольга вновь села за тарелку. Я осталась смотреть на пустое место перед собой. Лидия разлила чай.

— Мне кажется, ты пока путаешь два листа, — сказала Ольга. — Здесь перечислены вещи. В описи про вчерашнюю поездку ни слова.

Надежда повернулась к ней.

— Как ни слова? Время стоит. Кто был, написано.

— Я про поездку. У Тамары выдача.

— Значит, он в двух местах был?

Ольга посмотрела на меня, потом на свою чашку.

— Вот это и надо выяснить.

Мы замолчали. За стеной хлопнула дверь, вошёл Алексей. Услышал последние слова, взглянул на папку и сел возле Лидии.

— Опять про вчера?

— Твоя подпись здесь? — спросила Надежда.

Алексей посмотрел на закрытую папку.

— Здесь. Я же ставил.

— Открой, посмотри, — сказала я.

Он удивился, но Надежда уже развязывала тесёмки. Алексей быстро нашёл нижнюю часть, подтвердил росчерк. Я спросила, прочёл ли он перед тем, как подписать.

— Прочёл.

— Всё?

— А что там читать? Сколько было, сколько осталось.

— Время тоже?

Он провёл пальцем к верху страницы.

— Стоит же.

— Сейчас стоит, — сказала я. — Я о том, когда расписывались.

Алексей посмотрел на меня исподлобья.

— И тогда стояло. Я не помню каждую клетку. Правильно было.

— Хорошо.

— Не похоже, что хорошо.

Лидия положила перед ним тарелку. Он взял ложку и начал есть, низко нагнувшись. Надежда не убирала опись. Я увидела, как она проверила, не задел ли Алексей край мокрым рукавом, и отодвинула лист к себе.

— Вы оба на нервах, — сказала она. — Отдохнули бы.

Я не хотела уходить с видом оскорблённого человека. Собрала блокнот, закрыла ручку, поблагодарила за бумагу. Надежда кивнула. Ольга вышла вместе со мной.

В коридоре она остановилась.

— Ты спрашиваешь, как будто мы заранее решили одно и то же говорить.

— Я так не думаю.

— А слышится.

Я опустила глаза. На коврике стояли наши ботинки, сохли носками к стене. Каждому ещё предстояло куда-нибудь идти, что-то принести, кого-то сменить. Я не собиралась отнимать у них ещё один вечер, но уже отняла.

— Мне бы не мешать всем своим приездом, — сказала я.

— Твой приезд тут ни при чём.

Ольга резко дёрнула молнию. Та заела; она вернула бегунок вниз и начала заново.

— Григорий умер. А ты приехала. Это две разные вещи. Не склеивай.

Она застегнулась и ушла к служебному строению. Я осталась в коридоре, пока не замёрзли ноги.

До следующего сеанса оставалось время. Надежда позвала меня помочь в кладовой: нужно было убрать с прохода две коробки, чтобы ночью никто не споткнулся. Она не просила поднимать тяжёлое. Дала мне лёгкие коробки, сама перенесла банки и один свёрток, который Лидия подписала карандашом.

Кладовая была тесной. Надежда знала, где встать, чтобы дверь не упёрлась в локоть, и показывала мне ладонью место для коробки. На полках лежали вещи, которых обычно не замечаешь, пока они не кончатся: мыло, спички, нитки, пачка простых карандашей. Лёгкую коробку я убрала под нижнюю полку.

— Здесь она отсыреет, — сказала Надежда. — Лучше боком наверху.

Я переставила. Подняв руки, задела плечом полку. С неё свалилась старая рукавица. Надежда поймала её, вытряхнула и положила на видное место.

— Лидина. Всё ищет.

Она улыбнулась. На минуту мы перестали быть двумя женщинами, спорившими о мёртвом человеке. Мне было что подать, ей — куда поставить. Работа получалась без спора.

— Ты давно всем этим занимаешься? — спросила я.

— Достаточно, чтобы надоело.

— А кому передать?

Она посмотрела на меня и развела руками, в одной держала свёрток с мылом.

— В том-то и дело. Все умеют своё. Я чужую работу не сделаю, а эту вроде всякий может. Поэтому каждый думает, что кто-нибудь другой уже сделал.

Из кухни позвала Лидия. Надежда отозвалась, не выходя, сказала, на какой полке лежит нужное. Потом спросила меня, не видела ли я чистую верёвку. Я видела: она лежала в коробке, которую я только что убрала наверх.

Достали коробку снова. Я протянула верёвку, Надежда перевязала пачку. От движения у неё разошёлся старый шов на манжете. Она посмотрела на нитку, закатала рукав и продолжила.

— Я зашью, — сказала я.

— Умеешь?

— Манжету — сумею.

Она кивнула и попросила вечером напомнить. Я не стала обещать больше. Мы закончили, закрыли кладовую, отнесли Лидии рукавицу. Та обрадовалась находке и тут же положила её возле печки, где легко было забыть опять.

Надежда поправила рукав и поблагодарила меня. Я ответила, что ничего не сделала. Она только махнула рукой:

— Вот это у нас все любят говорить. Пошли, позовут тебя сейчас.

К вечеру берег подтвердил, что моё сообщение дошло до начальницы, и попросил Тамару Нечаеву при следующем сеансе быть у радиостанции. Я пришла раньше. Виктор поднялся со стула и предложил сесть. Я сказала, что постою.

Через дежурного мне передали просьбу описать обстоятельства выдачи и нынешние расхождения. Не устно, кусками, а на бумаге, чтобы потом не собирать разные пересказы. Я записала формулировку. Попросила уточнить, сохранили ли вчерашний бланк. Дежурный сказал, что просьбу передали, но ответа на неё ещё нет.

Я подумала, как начальница ходит вдоль ящиков, ищет нужное отправление, зовёт коллегу. Ей, вероятно, уже рассказали, что получатель никуда с острова не уезжал. Всё это к ней вернётся в виде необычного происшествия, с которым теперь связано моё имя.

— Объяснение? — спросил Виктор, когда я отложила трубку.

— Наверное.

— Что объяснять?

— Кому выдала. Как удостоверилась. Почему помню.

Он кивнул, без сочувственного вздоха. Я вдруг захотела, чтобы он сказал хоть что-нибудь ещё.

— Я видела общую опись, — сказала я.

— Показала Надя?

— Да. С одиннадцати до двух.

Виктор посмотрел на мой блокнот, но не приблизился.

— Своё я проверял. Подписывал.

— А Григорий?

— Что Григорий?

— Подпись его?

— Похожа. Я за руку его не держал.

Я записала ответ. Он вздохнул и посмотрел в окно.

— Извините, — сказал он. — Я не про вас.

— Я понимаю.

— Нет. Я просто не знаю, что ещё сказать. Вчера все были живы. Ругались из-за мешка с ветошью, который два раза посчитали. Я бы лучше про это сейчас слушал.

Мы помолчали. В динамике негромко шипело. Виктор поправил рукав, закрыв запястье, и вернулся на свой стул.

— Пишите, как было. Другого вам никто не расскажет.

Я ушла с этими словами в свою комнату. На тумбочке всё ещё стояла кружка с моими ключами. Хлеб лежал на подоконнике. Я съела остаток, не снимая куртки, потом повесила её на спинку стула и села к столу.

Написала: «По обстоятельствам выдачи отправления на имя Григория Воронова». Дальше ручка остановилась.

Надежда заглянула через открытую дверь.

— Начальнице?

Я кивнула.

— Ты ей объясни, что здесь документы есть. Может, паспорт был похожий. Сейчас столько всего бывает.

Я посмотрела на пустую строку под заголовком. Надежда подождала, не уходя.

— Уверенность тоже нужно проверять, Тамара.

Я закрыла ручку колпачком и положила поперёк листа.

— Сейчас проверяю.

Глава 7. Не моя ошибка

Я написала три варианта начала и все три оставила на столе. На первом слишком рано появлялось слово «подтверждаю». На втором я сразу начинала спорить с описью, которой при выдаче посылки не видела и видеть не могла. Третий начинался с моей должности. После него хотелось перечислить стаж, прежние поощрения и всё прочее, что иногда пишут, когда нужно объяснить одну неверную цифру.

Я отложила этот лист подальше.

В комнате пахло подсыхающими ботинками. За окном уже было темно. Стекло отражало лампу, мой свитер и кривой край наволочки на кровати. Я встала и задёрнула занавеску. Ничего снаружи всё равно не видела, а собственное лицо мешало.

Потом начала с простого: отправление поступило, адресат явился, предъявил паспорт. Я проверила документ, передала посылку и получила подпись. Дату написала полностью. Для времени выбрала «около полудня» и тут же пояснила, почему помню именно так. Минут у меня не было.

Дальше следовало написать, что я узнала Григория сегодня. Я вывела фамилию, остановилась, снова посмотрела на неё. Пятьдесят восемь лет. Вчера я не думала о его возрасте, даже когда смотрела паспорт. Сегодня узнала от Надежды по радио.

За стеной скрипнула кровать. Кто-то прошёл по коридору, не задержавшись у двери. Я прислушивалась, хотя никто не мешал мне писать.

Одной строчки про то, как я его узнала, не хватило. Я описала разговор при выдаче, очки, свою ручку. Про заусенец тоже написала. По одному заусенцу я бы человека не узнала, но этот помнила. Потом отдельно написала: как человек приехал на материк и вернулся на остров, мне неизвестно.

Эта фраза неожиданно успокоила. Мне не требовалось придумывать ему дорогу. Он сам её проделал.

Я прочла страницу и нашла пропуск. Не сказала, что получила от него посылку обратно? Нет, не получала. Он забрал её и ушёл. Я видела, как он дошёл до двери отделения, а дальше обслуживала следующего человека. Так и дописала. У двери он поправил воротник, повернулся боком, пропуская женщину. Я не могла бы описать ту женщину, хотя её тоже видела.

На этой мысли я задержалась. Память о Григории была яркой, а о следующем человеке почти ничего не осталось. Почему я решила, что яркость даёт мне право быть уверенной?

Встала, прошлась от стола до кровати. Два шага, разворот, снова два. Взяла со стула куртку, проверила карман, в котором лежала ручка. Она была на месте. Чёрная, с трещиной возле колпачка, моя обычная дешёвая ручка. Григорий положил её к себе, я попросила вернуть. Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись. Это было общение с конкретным человеком, а не промелькнувшее лицо в очереди.

Несколько лет назад я отдала женщине чужой конверт. Одинаковые фамилии, соседние дома, я знала обеих и в тот день почему-то посмотрела только на первую строчку. Женщина дошла до улицы, раскрыла сумку и вернулась. В конверте ничего особенного не было, обыкновенное письмо. Она не вскрыла, а я извинилась и взяла обратно. Потом весь остаток смены дважды перечитывала адреса, уже злясь на собственную осторожность.

Утром всё прошло. Я снова работала в обычном темпе. Об ошибке помнила прежде всего по чужому лицу: женщина не скандалила, только держала конверт двумя пальцами и ждала, пока я посмотрю на номер дома. Коллега за соседним столом так и не поняла, что случилось.

Если бы меня тогда попросили написать, что конверт я передала правильно, я бы не смогла. Я до сих пор видела номер дома и руку женщины, которая протянула мне конверт обратно. Сейчас мне предлагали описать такую же ошибку, но я не могла сказать, где именно ошиблась. Паспорт я смотрела. С человеком разговаривала. Сегодня лицо узнала до того, как кто-то назвал имя.

Я подошла к тумбочке, вынула ключи из кружки и снова положила. Делать было нечего. Мысль о чужом паспорте требовала проверки, однако превращать её в своё воспоминание я не имела права.

На чистом листе написала два вопроса для отделения. Кому принадлежит подпись в записи, можно ли её сохранить вместе с прочими документами? Кто из коллег действительно видел посетителя, а кто только знает со слов, что я выдавала? Последний вопрос переписала ещё раз, смягчив начало. Я не хотела, чтобы коллегу заставили выбрать удобную для меня уверенность. Если она была в соседней комнате, пусть так и ответит.

После этого я вернулась к своему объяснению. Не стала вписывать рассуждение о памяти. Написала, что подтверждаю личное наблюдение и прошу проверить сохранившуюся запись о выдаче. Если найдутся данные, которые ему противоречат, их нужно сопоставить с моим рассказом. Я не знала, достаточно ли такой формулировки для начальницы, но лжи в ней не было.

Надежда постучала в дверь и внесла свитер, сложенный манжетой наружу.

— Совсем разошлось, — сказала она. — Если обещание ещё в силе.

— В силе.

Она положила возле лампы нитки, иголку и маленькие ножницы. Нитки были чуть светлее шерсти, но другого мотка не нашлось. Я убрала листы под сумку.

— Сядь, — предложила я.

Надежда присела на край кровати. Без рабочего свитера, в старой блузке, она выглядела тоньше. Пальцы теребили верхнюю пуговицу. Я продела нитку не с первого раза; пришлось подвинуть лампу.

— Устала? — спросила она.

— Глаза.

— У меня тоже осенью поплыли. Не люблю очки.

— Они у меня теперь вечно под рукой, пока не понадобятся.

Надежда улыбнулась. Я расправила манжету и принялась сводить разошедшийся шов. Шерсть была крепкой, нитка старой строчки истлела. Проще было бы пройти заново дальше разрыва, я так и сделала.

— Тебя кто-нибудь ждёт? — спросила Надежда.

— На работе ждут.

Она посмотрела на листы под сумкой, но дальше расспрашивать не стала.

— Я тебе утром воду тёплую принесу. Из умывальника вода еле идёт, когда ведро пустеет.

— Я сама налью, только покажи, где.

— Покажу.

Мы помолчали. Я шила, она смотрела на мои руки. За окном что-то ударилось о стену и затихло. Надежда прислушалась, узнала звук и осталась сидеть.

— Капитан больше не пробовал? — спросила я.

— Оля не говорила. Станет можно — попробует.

Она потянулась к манжете, проверила пальцем, не стягиваю ли я шов, и убрала руку.

— Ты думаешь, мы на тебя обиделись?

Я не сразу ответила.

— Ты обиделась.

Надежда отвела глаза.

— Мне неприятно, что ты заранее ждёшь подвоха. Я же сама тебе показала. Ничего не прячу.

— Я и не говорю, что прячешь.

— Тогда почему каждый ответ как будто недостаточный?

Игла вошла в старый шов и застряла. Я подцепила её ногтями, протянула осторожнее.

— Потому что у меня остаётся вчерашний человек. Его бумага с твоей не совмещается.

— А если паспорт чужой был?

— Проверить надо и это. Но я узнала лицо.

Надежда кивнула, будто приняла ответ, потом посмотрела на руку, которой я держала манжету.

— Сейчас тебе трудно сказать иначе. Я понимаю. Столько лет работать, привыкнуть, что всё верно. А потом одна посылка…

Она не закончила. Я сделала следующий стежок медленнее, чтобы не уколоться.

— Я ошибалась на работе, — сказала я. — И письма не туда клала. И фамилии перечитывала после того, как человек уже ушёл.

— Вот. С кем не бывает?

— Бывает. Но я не помню ошибки в этом случае. Я помню, кому выдала.

Надежда поднялась с кровати, прошлась к двери и вернулась. Я продолжала шить. Мне хотелось отдать свитер уже сейчас, не доводя шов до конца, но это было бы по-детски.

— Ты можешь написать, что не исключаешь ошибку, — сказала она. — Разве это неправда?

Я подняла голову. Она стояла возле лампы, и тень закрывала мне руки.