Последний рейс на Сосновец

— Позже.

— Там ещё есть.

— Лидия оставит.

Он присел, поставил ботинки на бок и выпрямился. На рукаве остался тонкий след пыли, он стряхнул его пальцами. Я видела, что руки у него дрожат. Незаметно, только когда он остановился.

— Как там?

— Ольга ждёт. Мы больше ничего не…

Он замолчал.

— Вы с ним давно знакомы?

— Достаточно.

Я развернула лист. Виктор посмотрел на строки.

— Про вчера?

— Меня попросили записать. Можно я вас спрошу?

Он кивнул.

— Вы видели его перед обедом или после?

Виктор потёр ладонью переносицу. Мне захотелось отложить вопрос до завтра, но завтра он мог помнить не лучше.

— Раньше видел. И под вечер. На всё подряд не отвечу.

— Я и не прошу на всё. Посылка у него была?

— Не заметил.

— Он говорил, что ждёт?

— Не мне.

Я записала его ответы. Он не заглядывал через плечо. Это позволяло мне писать спокойнее, без желания подобрать слова, которые ему понравятся.

— Значит, когда я выдавала посылку, вы его не видели? — спросила я.

— Я знаю, что вчера был здесь Григорий. Вы сейчас спрашиваете, где был каждый час. Не скажу.

Он посмотрел на меня прямо.

— Если вы его видели, так и пишите. Я за вас не решу.

От этих слов стало легче, и я тут же испугалась, что начну считать его более надёжным только потому, что он не пытался меня переубедить. Между мной и Виктором лежали вчерашние часы, о которых он ничего не хотел или не мог сказать. Я оставила возле его ответа место.

— А сегодня вы видели его?

— Рано. До причала. Он просил потом заглянуть.

— Зачем?

— Не сказал. Я и не заглянул.

Он повернулся к двери. Уже в тамбуре оглянулся:

— Надя вам комнату показала?

— Да.

— Если замёрзнете, скажите. Там батарея с характером.

Он ушёл, а я осталась с листом. Мне показалось, что он говорил о батарее, чтобы не оставлять последними слова «не заглянул». Я не стала записывать это предположение.

В служебном строении было тише. Ольга сидела у радиостанции, поставив локти на колени. Я постучала по косяку, хотя дверь была открыта.

— Можно?

— Заходи. Только там, где уже ходили.

Я выбрала место возле шкафа. С него не было видно лица Григория. Упаковка свисала со стола, на бумаге расплывались тени от окна. Я невольно следила за ними, пока Ольга складывала свои записи.

— Ты сказала, он вчера был здесь, — начала я.

— Был.

— Ты сама его видела?

Она поджала губы. Я успела подумать, что опять получу замечание за настойчивость, но Ольга поднялась и достала из настенного кармана толстую тетрадь.

— Вчерашняя смена. И общая опись.

— Я о человеке спрашиваю.

— Тамара, здесь чужие фамилии в журнал не пишут.

Я посмотрела на раскрытую страницу. Почерк был убористый, с нажимом; одна строка вписана теснее других. Я не умела читать их сокращения и не хотела угадывать.

— Объясни, пожалуйста, что здесь означает его присутствие. Для меня это просто запись.

Ольга прижала страницу ладонью, потом убрала руку.

— Здесь у нас рабочая отметка. Я тебе позже нормально покажу, сейчас берег ждём.

Она не захлопнула тетрадь, оставила открытой на подоконнике. Я могла продолжать смотреть, но ничего нового от этого не узнала бы. Ольга раздражалась, и всё же я не увидела в ней желания спрятать страницу.

Возле радиостанции лежала другая тетрадь, тонкая, с загнутыми углами. Ольга заметила мой взгляд.

— Это связь.

Она подвинула тетрадь на свободный край стола, не задевая упаковки, и показала сегодняшнюю строку. Время было записано, далее стояло: «Берег. Уточнение по доставке». В конце — инициалы Григория. Я прочитала вслух. Ольга кивнула.

— Кто писал?

— Похоже на его руку. Подписано им.

— Ты слышала разговор?

— Нет, я на причале была.

Я посмотрела на время. Часы в комнате, часы на катере, мои наручные — я не сверяла их между собой. Да и поставить цифры человек мог раньше или позже самого разговора. В отделении тоже случалось заполнить строку не в ту минуту, в которую передали пакет. Но запись была, и о ней нужно было сказать.

— Дежурный должен знать, с кем говорил, — сказала я.

— Сейчас на берегу другой.

— Пусть спросит утреннего.

Ольга посмотрела на меня внимательнее. Я не знала, почему до этого не спросила сама: Пётр Андреевич ещё на подходе говорил, что остров выходил в эфир. Тот, кто принимал утренний вызов на берегу, мог слышать Григория живым. Возможно, совсем недавно.

— Я про эту строку уже передала, — сказала Ольга. — И что подпись Григория. Но выяснить у утреннего дежурного не догадалась.

Она взяла трубку. Пришлось вызвать дважды. Между вызовами я смотрела на чернильный след в конце строки и старалась удержать в уме точную формулировку. Важно было не подсказать берегу ответ.

Когда дежурный отозвался, Ольга дала мне договорить.

— Пожалуйста, выясните у того, кто был утром: он разговаривал именно с Григорием Вороновым? Узнал ли голос, что тот отвечал? И было ли это до начала передачи груза или после? Мы с катера слышали сообщение о начале. Самого разговора не слышали.

Дежурный повторил вопросы. Я подтвердила каждый. Потом он попросил Ольгу продиктовать всю строку журнала вместе со временем. Она продиктовала. Я ничего не прибавляла.

— Принял, — сказал берег. — Проверим. Оставайтесь на связи.

Ольга положила трубку. Мы посидели молча. Мне хотелось сразу вернуться к людям и сказать, что уже есть за что взяться. Я удержалась: за что именно, мы ещё не знали.

— Пятый раз про его вчера, — сказала Ольга.

— Извини.

— Я про нас. Ты спрашиваешь — мы отвечаем. Все уверены.

Она закрыла толстую тетрадь, тонкую оставила на прежнем месте. Потом вынула из камеры карточку и посмотрела на неё, как на вещь, которую лучше было бы никогда не покупать.

— Мне бы снимки сохранить ещё куда-нибудь.

Я протянула ей пустой футляр, оставшийся на стуле. Ольга положила туда карточку, а сама ушла в соседнюю комнату. Вернулась с толстым старым ноутбуком под мышкой и сетевым шнуром, намотанным на ладонь.

— Рабочий. Без розетки сразу выключается.

Я принесла из коридора один из дополнительных стульев, которые поставила Надежда. Ноутбук поместился на нём, и Ольга села рядом на корточки. Стул с папкой по-прежнему стоял возле стола. Сначала экран оставался чёрным, потом появилась заставка. Машина долго шуршала, прежде чем позволила что-нибудь открыть. Ольга придерживала провод возле гнезда.

— Контакт отходит? — спросила я.

— Шнур короткий. Сесть бы нормально.

Мы подтащили стул ближе к стене. Двое взрослых людей двигали мебель на полметра и старались не смотреть на пол за своей спиной. У меня опять похолодели ладони.

Ольга вернула карточку в камеру, подключила её обычным проводом и открыла папку. Первым на экране появилось стекло с трещинами. На другом снимке я держала бирку двумя пальцами. Я узнала свою перчатку раньше, чем поняла, что вижу.

— Эти оставлю отдельно, — сказала Ольга.

Она скопировала снимки с причала, затем остальные. Цифры возле значков медленно менялись. Мы ждали. Ольга открыла два общих кадра, убедилась, что они сохранились, и свернула окно. Удалять ничего не стала.

— Пусть будут в двух местах.

Я кивнула. В динамике щёлкнуло, и раздался голос Петра Андреевича.

— Островной, ответьте. Мы взяли фельдшера.

Глава 4. До завтра

Пётр Андреевич говорил громче, чем прежде. За его голосом слышался ровный гул и что-то ещё, похожее на сильный дождь по жестяному листу. Ольга выпрямилась на стуле.

— Слышим. Вы где?

Он ответил, но часть слов пропала. Я поняла только, что фельдшер на борту, а к причалу они пока не идут. Виктор, заглянувший в комнату, подошёл к окну. Постоял, наклонив голову к стеклу, потом надел куртку.

— Посмотрю снизу.

— Я с вами.

Он окинул взглядом мои тапочки.

— Обуйтесь.

Я вернулась в дом. Ботинки стояли возле печки и уже согрелись. Натягивать их было неприятно: носки успели стать сухими и мягкими, а в ботинках оставалась сырость. Я завязала шнурки, не садясь. Надежда ждала в коридоре.

— Фельдшер едет?

— Пытаются подойти. Виктор спустился.

— Ты-то зачем?

Я не знала, как объяснить, что мне нужно увидеть катер. Достаточно было бы зайти в комнату и снова услышать капитана, но я всё равно тянула рукава куртки.

— Если понадобится что-нибудь передать.

Надежда забрала у меня пустую кружку и посторонилась.

На крыльце стало ясно, насколько усилился ветер. Капюшон хлопнул возле уха, дверь вырвало из руки. Я ухватилась за ручку обеими ладонями и закрыла её со второй попытки. Виктор ждал у начала дорожки. Он ничего не сказал о моей спешке, только показал, куда ступать.

Доски потемнели. Между ними стояла вода; порывы срывали её брызгами. Слева под домом ударило железо — тот же звук, который я слышала возле Григория. Виктор пригнулся, поднял отставший лист и закрепил его обломком доски.

— Это давно?

— С утра не было.

На причале лежал брезент, придавленный с трёх сторон ящиками. За четвёртый угол держался Алексей. Он посмотрел на нас и попробовал освободить руку, но полотнище раздулось.

— Не отпускай, — сказал Виктор.

Он присел рядом, переложил ящик ближе и забрал у Алексея край. Я осталась под навесом. Крыша дребезжала над головой, вода летела сбоку и попадала на губы. Я протёрла лицо рукавом, стало только солонее.

Катер был виден за сваями. Он то пропадал за серой полосой, то снова показывал борт. В рубке горел свет. Пётр Андреевич не шёл к нам: судно оставалось дальше того места, где утром начало поворачивать к причалу. Я ждала, что сейчас он выберет удобную минуту, и сама переставала дышать, когда казалось, будто катер поворачивал носом к нам.

Алексей смотрел туда же. От его привычной усмешки ничего не осталось.

— Не получится, — сказал он.

Я рассердилась.

— Он ещё не сказал.

Алексей поднял глаза на Виктора. Тот застегнул воротник и покачал головой.

— Посмотрит. Если можно, подойдёт.

Катер держался на воде ещё несколько минут. Мне показалось, что я вижу у стекла второго человека, но уверенности не было. Зато борт я видела хорошо, и не хотела бы сейчас снова ступить на трап. Вспомнила, как он прогнулся подо мной утром. Тогда это было просто неудобно.

Виктор тронул меня за рукав.

— Давайте обратно. Они по связи скажут.

— А если…

— До нас всё равно докричатся. На крыльце подождём.

Он не тянул меня. Я ещё немного постояла и сама пошла вверх. На середине дорожки оглянулась. Катер повернулся к нам кормой.

Я не слышала приказов капитана и не знала, что произошло у него в рубке. Передо мной оставалась вода, по которой я приехала, а теперь не могла уехать или принять человека с берега. От этого близость материка казалась издевательством. Когда мы входили в пролив, мне даже захотелось спросить, сколько времени идти до острова на маленькой лодке. Сейчас я перестала понимать, как могла об этом думать.

У дверей Виктор стряхнул воду с рукавов.

— Замёрзли?

— Нет.

Он посмотрел на меня. Я вытерла подбородок ладонью.

— Да.

Виктор пропустил меня в тамбур, придержал дверь и только потом вошёл сам.

В комнате Ольга разговаривала с Петром Андреевичем. Он сказал, что высадить фельдшера безопасно не может. Если станет тише, попробуют снова. На берегу уже знают, помощь готовят.

Я стояла у косяка, не раздеваясь. Капитан спросил, все ли здесь в помещении, нет ли кого-нибудь у воды. Виктор ответил, что Алексей ещё у причала, и попросил капитана не ждать, пока его позовут. Ольга отложила трубку.

— Я позову, — сказал Виктор и снова вышел.

Фельдшер заговорил из динамика. Ольга отвечала, поворачиваясь к нам, если чего-то не знала. Я рассказала, что было с момента, когда открыли дверь. Он попросил повторить некоторые вещи. Слово «вчера» ему в этой части рассказа не понадобилось.

Разговор был недолгим. Мне казалось, что после него в комнате должно что-нибудь измениться: приедут люди, появятся носилки, нам скажут выйти. Ольга положила трубку, и всё осталось прежним. Только ветер стал сильнее гудеть в щели над окном.

— Гриша, — произнесла Лидия из коридора.

Она сказала это едва слышно. Надежда подошла к ней и взяла за плечи. Лидия не плакала, только позволила вывести себя в тамбур.

Ольга сидела, глядя на руки. Я хотела предложить сменить её, но сама ещё не умела толком вызвать берег. Она поняла без слов и подвинула мне стул.

— Сядь пока. Если я выйду, позовёшь.

Я села. Ольга объяснила лишь то, что было нужно для разговора, и попросила не крутить остального. Я не собиралась.

Ольга вышла умыться. Я осталась рядом с радиостанцией, стараясь смотреть в окно. Витой шнур цеплялся за край журнала; я осторожно освободила его. Не тронула ни флакон, ни упаковку. На полу сохранился след моего первого шага в краску. Я заметила его только теперь и вдруг испугалась, что станут спрашивать, кто оставил.

Нужно было записать. Я раскрыла блокнот, отметила, где стояла при обнаружении, куда присела. Вчерашнюю страницу пропустила. Рука успокоилась, буквы стали обычного размера.

За окном прошёл Виктор с Алексеем. Они несли последний свёрток, который нельзя было оставлять под брезентом. Алексей прижимал его к животу, Виктор поддерживал снизу. Оба наклонились вперёд. Я проследила, как они вошли в общий дом.

Вернулась Ольга с мокрым лбом и стянутыми резинкой волосами. Она поставила на пол кувшин воды и чистую кружку.

— Пить захочешь.

— Я думала, уже не захочу.

— Захочешь.

Она села на прежнее место. Мы посидели вдвоём, слушая эфир. Время от времени вызывали другие, не нас. Ольга узнавала по голосам и не отвечала. Я спрашивала только глазами.

— Не наш пост, — объяснила она. — Подождём.

Потом берег вышел сам. Дежурный передал несколько указаний от милиции: сохранить комнату, не отдавать найденные бумаги другим людям, записать, кто и когда входил после обнаружения. Когда смогут приехать, сообщат. Я спросила, можно ли продолжать пользоваться радиостанцией, если она здесь же.

— Пользуйтесь. Связь нужна. Только лишнего не трогайте.

Ольга оглядела наш угол. Здесь уже стояли два стула и ноутбук, у двери — почта. Я боялась, что нам сейчас велят всё это переставить обратно, но человек на берегу попросил записать, что изменили. Ольга взяла блокнот. Я помогла вспомнить порядок.

— И окно, — сказала я. — Виктор закрыл.

— Помню.

— И перчатки у двери его были.

— Забрал.

Она записала и это. На странице появились вещи, которые до сегодняшнего дня не заслуживали бы ни одной строчки.

Надежда пришла узнать, можно ли убрать полотенце с подоконника. Чистое, неиспользованное. Ольга посмотрела на него и кивнула.

— Это наше.

— Вдруг вам понадобится.

— Принесёшь ещё.

Надежда взяла полотенце и замялась у двери.

— Он здесь всю ночь будет?

Я поняла, что она спрашивает не из брезгливости. В этой комнате нужно было сидеть живому человеку и принимать вызовы. А дальше по коридору висели куртки, стояла щётка, лежала обычная жизнь. Нельзя было закрыть её целиком.

— Пока не приедут, — сказала Ольга.

— Прикроем хоть.

Ольга связалась с берегом ещё раз. Мы не стали решать сами. Потом принесли чистую простыню. Виктор и Надежда сделали, как договорились; я держала свободный край, чтобы он не задел стол. Ольга до этого сняла ещё общий кадр. Бумагу у руки оставили на месте. Я стояла, вцепившись в тонкую ткань, и думала только о том, как медленно мы её отпускаем.

Когда закончили, стало легче входить и ещё труднее говорить. Лидия принесла стакан с водой и оставила на подоконнике, сама не зная зачем. Никто не стал его убирать.

К середине дня мне захотелось выйти из всех помещений сразу. Я уже согрелась, записала то, что помнила, и от этого сидеть стало хуже. Попросила Виктора показать, куда здесь вообще можно пройти.

— Подальше от воды, — сказал он.

— Поняла. Я не купаться.

Он улыбнулся одним уголком рта и взял из тамбура запасные рукавицы.

Мы прошли за общий дом. С этой стороны ветер ощущался меньше. Между камнями росла жёсткая трава; в колеях стояла тёмная вода. Чуть дальше виднелась мастерская с низкой дверью. Виктор шёл туда проверить, не заливает ли порог. Мне предложил подождать у стены, но я дошла следом.

Защелка поддалась не сразу. Он прижал дверь плечом, открыл и отступил. Внутри пахло маслом, древесной пылью и холодным железом. Всё было заставлено, но пройти можно. На одном гвозде висели несколько ключей, на другом — ремень; возле тисков стоял надтреснутый стакан с карандашами.

Я вспомнила свой отделенческий стол: те же карандаши, которые никто не выбрасывает, хотя они уже короче пальца. В каждом рабочем помещении обязательно оставалось что-нибудь, бесполезное для чужого человека.

Виктор осмотрел угол у порога и подставил под капель старую жестяную банку.

— Давно так?

— Сегодня потекло. Забивает с другой стороны.

Банка звякала неравномерно. Я осталась у двери, не проходя глубже.

— А кроме причала, где здесь ещё можно высадиться?

Он посмотрел на меня.

— Сейчас — нигде.

— Я вообще спрашиваю.

— Где берег позволяет, туда и подходят в хорошую погоду. На лодке. Но выгружать так людей и ящики неудобно.

— Значит, кто-нибудь мог приехать и не через причал?

Виктор помолчал, прислушиваясь к капели.

— Тамара, я не знаю, кто мог приехать. Лодка есть. Вода была открыта. Это вы и без меня видите. Сегодня туда идти нельзя.

Он не сказал, что на остров никто не проникал. Я была ему за это благодарна. Уверенных ответов на вопросы, которых я ещё не задала, мне уже хватило.

— Я не собираюсь, — сказала я.

— Хорошо.

Он передвинул банку на ладонь в сторону, проверил, что капля попадает внутрь, и пошёл к двери. Я выпустила его первым.

Снаружи были видны низкие строения, дорожки между ними, кусок моря. Никакой настоящей стены вокруг нас не существовало. Если пройти дальше, я оказалась бы на камнях; если вернуться, меня ждали тёплая комната и люди. Уйти отсюда сейчас было некуда.

— До завтра обойдёмся, — сказал Виктор, заметив, как я смотрю на воду.

— Вы уверены, что завтра?

Он покачал головой.

— Нет.

Мы вернулись другой стороной дома, не подходя к берегу. На углу Виктор остановил меня ладонью: от кровли сорвалась струя. Переждали порыв, прошли. Его рука осталась на стене; я сама выбрала момент. Этот пустяк помог больше, чем обещание, что всё скоро кончится.

В доме я сняла куртку, вытерла лицо полотенцем, теперь уже своим, и села на кровать. Подо мной прогнулись старые пружины. До вечера было ещё далеко. Я положила ладони на колени и впервые за день не стала ничего брать.

На стуле стоял баул. Из раскрытого кармана выглядывал свёрток с хлебом, который я взяла в дорогу. Я вынула его, откусила и только тогда заметила, как хочу есть. На кухне суп я почти не тронула.

В дверь постучали.

— Тамара? — позвала Надежда.

Я ответила с полным ртом. Она подождала, пока я проглочу.

— Вывоз твой завтра пока сняли. Оля просила сказать. Будут подтверждать отдельно, по погоде.

Я кивнула. Надежда всё ещё стояла в дверях, как будто ждала возражения.

— Тебе на работу сообщить?

— Да. Я сама передам, когда Ольга вызовет берег.

— Начальнице объясни. Чтобы с тебя не спрашивали.

— Объясню.

Надежда оглядела комнату. Поправила угол одеяла, который я сбила, и пошла к двери.

— Если понадобится что-то, говори. Здесь так молча не сидят.

Я подождала, пока она уйдёт. Потом поставила сумку на стол, вынула служебное поручение и ещё раз прочитала строчку об обратном вывозе. Всё было записано правильно: дата, место, моя фамилия. Я долго смотрела на эту строчку и только после этого убрала лист.

На сей раз сумку застегнула не сразу. Достала блокнот и написала для передачи начальнице короткое сообщение. Про шторм, отменённый заход, обнаружение человека. Слово «погибший» оставила на потом — пусть скажут те, кто имеет право.

Уже у двери я вернулась за хлебом. Завернула недоеденный кусок, положила на подоконник и пошла к Ольге.

Она сидела на прежнем месте. На мою бумагу взглянула мельком, подвинула кружку. Я прочитала сообщение берегу, попросила передать в отделение и сообщить, кто принял. Дежурный записал. Спрашивать ещё раз о Григории я не стала: вопросы уже были у него, ответы обещали уточнить.

— До завтра, — сказал он, имея в виду мой вывоз. — Пока ничего не подтверждено.

Я посмотрела на Ольгу. Та поджала губы, и я поняла, что эту фразу она уже слышала.

— Я остаюсь здесь на связи, — ответила я. — С начальницей пусть свяжутся. И вчерашнюю запись о выдаче сохранят.

Дежурный подтвердил. Я положила свой лист в сумку, оставив сверху, чтобы не искать.

У двери появился Алексей с навесным замком.

— Надя сказала посмотреть, какой сюда подойдёт.

Ольга подняла голову.

— Какой ещё замок?

— Чтобы не ходили. Дверь закрыть.

— А я где сидеть буду?

Он повертел замок в пальцах, посмотрел на дверную ручку.

— Я только принёс.

За ним вошла Надежда. На её свитере темнели мокрые пятна: она успела снова побывать у груза.

— Лёша, я тебе сказала проверить. Оля, ты тоже весь день тут не просидишь. Запрём, ключ у тебя.

— Я должна слышать вызовы.

— На кухне услышишь.

Ольга помолчала, глядя на неё снизу вверх.

— Если услышу только конец, они уйдут дальше. Тебе сейчас спокойнее будет, если запереть. Мне потом отвечать, почему не приняли.

Надежда оглядела комнату. Теперь здесь нельзя было просто войти и заняться привычными делами. Она взяла у Алексея замок.

— Хорошо. Тогда посменно.

Вошёл Виктор. Надежда сразу повернулась к нему и стала делить время. Он слушал, расстёгивая мокрую куртку. Я поняла, что они говорят о ночи. До сих пор мы ждали катер, затем следующую попытку, затем очередной сеанс. Ночь не помещалась ни в один из этих коротких промежутков.

— Я могу посидеть с Ольгой, — сказала я.

Надежда покачала головой.

— Тебе отдыхать надо.

— Я уже сидела. Позвать умею.

— У тебя поручение, вот им завтра и займёшься.

Я посмотрела на почтовый мешок возле шкафа. Он до сих пор стоял нераспечатанным. Пока мы вызывали помощь, доставленное перестало кого-нибудь интересовать, но мне всё равно придётся за него отвечать. И лежавшие в сумке бумаги нужно было держать сухими, и полученное передать тем, кому оно предназначалось.

— Поручение я сегодня не выполню. А Ольге хотя бы поесть нужно.

Виктор снял куртку.

— Поест. Я здесь останусь. Потом вместе решим.

Он не спорил с Надеждой и не поддерживал меня. Просто взял на себя ближайшие полчаса, и от этого разговор закончился. Ольга поднялась, потёрла затёкшую ногу и пошла к двери. Надежда хотела подать ей кофту, но та уже надела свою куртку.

— Ключ пока не нужен, — сказала Ольга Алексею. — Дверь прикрой, только не запирай.

Он вышел первым. Надежда задержалась, посмотрела на простыню, затем повернулась ко мне.

— Ты тоже иди. Чего здесь стоять?

Я и сама не знала. Взяла сумку и прошла в коридор. На подоконнике по-прежнему стоял стакан воды. Надежда остановилась перед ним, взяла в руки, потом поставила обратно. Я видела это движение со спины и впервые за день не пыталась объяснить себе, о чём она думала.