Последний рейс на Сосновец

Александр Измайловский

Последний рейс на Сосновец

Глава 1. Служебная сумка

— Эту не ногой, — сказала я.

Матрос уже упёрся сапогом в мою сумку, собираясь отодвинуть её от прохода. Услышав, он убрал ногу и поднял обе руки, хотя виноват был пока только один сапог.

— Там что, стекло?

— Квитанции.

Он посмотрел на меня, потом на сумку и взялся за ручку.

— Тогда куда?

— Под скамью. Я сама придержу.

На качке сумка сползала мне на ботинки. Подтянуть её к себе мешал баул с бельём и тапочками; его я охотно позволила бы подвинуть ногой. Тапочки заняли больше места, чем смена белья. Дома я дважды вынимала их и дважды клала обратно.

Капитан Пётр Андреевич оглянулся от двери рубки.

— С почтой у нас всё благополучно?

— Пока да.

Я расправила пальцы в отсыревшей перчатке.

— Долго ещё?

Он указал вперёд.

В том месте, где я ожидала увидеть берег, лежала низкая серая полоска. Над ней отдельно торчали строения, слишком маленькие, чтобы различить окна. Сосновец оказался ниже, чем представлялся мне с материка. Ничего общего с картинками, на которых северные острова вставали из моря чёрными стенами. Здесь мокрый камень почти не поднимался над водой, и даже тёмная тундра за домами выглядела приплюснутой ветром.

Катер вошёл в более спокойную воду. Палуба перестала проваливаться под ногами, но дрожь двигателя осталась прежней. Я встала, держась за спинку скамьи, и дотянулась до своего баула.

— Завтра за вами, как договаривались? — спросил капитан.

— Ведомственный борт. В заявке я есть.

— После обеда у них заход. Сегодня вечером уточните по рации.

— Уточню.

— Сами-то смотрите. Мне обратно сегодня, и почтового больше до весны не будет.

Он говорил без торжественности, проверяя ремешок на запястье. Для него последний регулярный почтовый рейс означал ещё одну разгрузку и обратную дорогу. Я тоже собиралась обойтись без проводов навигации. Отдать привезённое, сверить записи с журналом на участке, разобраться с невручённым, переночевать и уехать. Начальница сказала: «Работы там часа на три». Я взяла две ручки и чистый блокнот. Три часа нередко растягивались, стоило открыть первый шкаф.

— На острове знают, что я остаюсь? — спросила я.

— Знают. Связь у них есть, пока подходили, с берегом перекликались.

— Кто?

— Остров. У вас там фамилии, у меня позывной.

Он прислушался к двигателю, вышел из рубки и подал матросу знак.

У причала нас ждали четверо. Мужчина в тёмной куртке приготовился принять конец. Второй, помоложе, стоял у тележки, придерживая её колесо сапогом. Женщина в капюшоне, затянутом до щёк, отодвигала от края пустую тару. Другая, коренастая, в выцветшей вязаной шапке, сердито указывала молодому на оставленную поперёк прохода доску.

Молодой переставил доску. Женщина тут же переступила через неё, как будто всё равно не доверяла.

Я проверила застёжки. На служебной сумке обе сходились туго; у личного баула молния расходилась, если потянуть за одну ручку. Пришлось держать его снизу.

Катер подошёл бортом к потемневшим от воды сваям. Мужчина в куртке поймал конец, закрепил его и поднял голову к капитану. Матрос подал трап. Он лёг с глухим стуком, и встречающие разом стали ближе.

— Тамара Нечаева? — крикнула женщина в шапке.

— Да.

— Хлеб с вами?

— Со мной.

— Ну и хорошо. Алексей, сначала человека сними.

Молодой протянул руку. Я передала ему баул, дождалась, пока он поставит его на сухой край тележки, и пошла по трапу со служебной сумкой. Доска пружинила. Внизу мужчина в куртке придержал меня за локоть ровно на один шаг и сразу отпустил.

— Здесь скользко, — сказал он. — К наружному краю не становитесь.

Он не пытался забрать у меня сумку. За это я уже была ему благодарна.

Женщина в капюшоне кивнула мне:

— Ольга Ермолаева. Потом проведу.

— Лидия, — представилась женщина в шапке. — Лидия Коваль. Там есть коробка с зелёным крестом? Она на меня. Только пусть сверху ничего не ставят.

Алексей уже тянулся к новой поклаже, но Лидия взяла его за рукав.

— Что я сказала?

— На зелёный крест ничего.

— Вот. И не делай вид, будто слышишь впервые.

Мужчина в куртке, проверив конец, повернулся ко мне.

— Виктор Левшин.

У него были светлые брови и глубокая складка возле рта, от которой лицо в покое казалось недовольным. Он посмотрел на мою сумку, на тонкий слой воды под ногами и подвинул к стенке навеса пустой деревянный ящик.

— Поставьте сюда. Пока груз идёт, лучше в стороне.

Я поставила сумку на ящик. Баул Алексей пристроил рядом, ручками ко мне. Ручки опали, молния разошлась, и сверху показался носок домашнего тапочка.

— Для особых случаев, — сказала я, прежде чем кто-нибудь успел спросить.

Лидия посмотрела на тапочек с одобрением.

— У нас полы холодные.

Первым подали хлеб: бумага, два мешка, ещё один общий чехол. Матрос опускал мешки на причал, Алексей принимал, Виктор переставлял их под навес. Из открытой рубки донёсся голос Петра Андреевича: «Передачу груза начали». Лидия считала вслух и на четвёртом сбилась, потому что одновременно объясняла матросу, какого хлеба больше не надо присылать.

— Пишите отдельно, — предложила я. — На словах забудут.

— Писала.

— Тогда приложим ещё раз.

Она вынула из кармана тетрадный лист, сложенный вчетверо, и разгладила его на моей сумке.

Я прижала угол локтем. Лист уже пробовал уйти у меня из-под руки. По одному краю мелким почерком было выведено, что требуется на зимовку. По другому, поперёк прежней записи, стояло: «Изюм без косточек». Под изюмом Лидия провела две черты.

— Это особенно передайте, — сказала она.

Я сложила лист по старым сгибам и убрала в наружный карман.

У меня был свой список: почта, два пакета служебных бумаг, короба с мелким снабжением. Я называла, что стояло в сопроводительном листе, и отмечала только после того, как видела нужную вещь на причале. Лидия поначалу подавала голос вслед за мной, потом сдалась и занялась коробкой с зелёным крестом.

В ней оказались банки, перетянутые полосками картона. Алексей взялся поднять коробку за верхние клапаны.

— Снизу, — сказали мы с Лидией одновременно.

Он остановился.

— Вы сговорились?

— Ещё нет, — ответила Лидия.

Виктор молча подхватил коробку с другой стороны. Они донесли её до тележки и поставили возле хлеба. Тележка стояла так, что мне были видны и она, и трап, и все четверо. За их спинами короткая дорожка поднималась к низкому дому. На крыльце никого не было; дверь хлопнула один раз, пока мы швартовались, а теперь оставалась закрытой.

— Надежда Ильина там? — спросила я у Ольги.

Начальница дала мне её имя и сказала, что без Надежды на участке ничего не найдёшь. Я записала рядом телефон, который до отъезда дважды не ответил.

— В доме. Она вам комнату приготовила. А принимать сегодня будем мы.

— Мне бы потом журналы.

— Сначала разгрузимся.

Я показала ей лист в руке.

— Я и не зову вас сейчас.

— Хорошо.

Она вернулась к таре. На её куртке, из-под расстёгнутой верхней пуговицы, выглядывал тонкий ремешок. Когда Ольга нагнулась, серебристый фотоаппарат стукнул о деревянную перекладину. Она придержала его ладонью, выругалась коротко и без изобретательности, затем вынула камеру и осмотрела экран.

— Цел? — спросил Алексей.

— Пока ты не помог.

— Я только спросил.

Камеру она убрала во внутренний карман. Там она перестала мешать, но ремешок остался на шее.

Со стороны воды потянуло сильнее. Матрос прижал ладонью стопку накладных, которую собирался передать мне, и протянул их по одной. Я поставила подпись на сухом месте. От копии пахло чужим помещением, в котором хранили бумагу: пылью, картоном и тёплой батареей. Этот запах был гораздо привычнее моря.

— Здесь всё? — спросила я.

— Внизу ещё ваш мешок.

— Мой маленький со мной.

— Который с почтой.

Он улыбнулся, довольный, что наконец тоже поймал меня на слове.

Почтовый мешок подали последним из отдельного отсека. Он был заметно легче хлебного. Виктор освободил для него место возле ящика, на котором стояли мои вещи, и прикрыл открытый бок навеса брезентом: туда задувало мелкую водяную пыль. Я проверила наружное крепление, сверила число мест и лишь после этого убрала листы в папку.

Ольга ждала, когда я отойду от ящика. У неё под ногами лежала длинная узкая упаковка.

— Это вам? — спросила я.

— Нам. Стекло.

— Уцелело?

— Сейчас посмотрим.

— Может, до помещения?

Она покачала головой.

— Потом скажут, что мы сами.

Виктор вынул из кармана складной нож, передал ей рукояткой вперёд и присел, придерживая нижний край. Ольга разрезала перевязь, отогнула картон и подложенную ветошь. На стекле ближе к углу расходились две трещины.

Лидия заглянула через её плечо.

— Ну вот.

— Раму привезли бы, не лопнуло, — сказал Алексей.

— Раму не заказывали, — ответил Виктор.

— В этом всё и дело.

Ольга достала фотоаппарат. Сначала сняла стекло в раскрытой упаковке, потом отодвинула край ветоши и сделала ещё один снимок. Камера тихо пискнула.

— Бирку тоже, — подсказал Виктор.

— Вижу.

Я придержала для неё бирку, чтобы не улетала. На маленьком экране трещины были почти незаметны.

— Вспышка бликует, — сказала я.

— Я вторую без вспышки.

Она проверила изображение, закрыла упаковку и вернула нож. Матрос, ждавший на трапе, спросил, будем ли составлять бумагу. Ольга подняла глаза к капитану.

— Что толку вам здесь стоять? Я отмечу и передам.

Капитан кивнул. Он уже смотрел за пределы причала, туда, где вода шла более частой короткой рябью. Я нашла у себя лист, мы записали повреждение и отдали ему копию. Ольга расписалась очень мелко; мне пришлось поднести бумагу ближе к лицу, чтобы проверить фамилию.

— Вы в очках читаете? — спросила она.

— С осени пытаюсь без них.

— И как?

— Как видите.

Она впервые улыбнулась. Улыбка была короткая и совершенно меняла её лицо. Я вынула очки из жёсткого футляра. В сорок семь лет пора бы перестать воспитывать собственные глаза.

Капитан попросил обратную почту. Она ждала в небольшом мешке на тележке, отдельно от остального. Ольга подала её мне, и я сверила переданные бумаги. Никто не торопил меня вслух. Алексей только переступал с ноги на ногу, а Лидия несколько раз потрогала верхний хлебный мешок, словно могла проверить через ткань, достаточно ли он защищён от сырости.

— На зиму у вас сколько человек? — спросила я, передавая мешок матросу.

— С Григорием шестеро, — сказала Лидия. — Но он собирался уезжать. Всё собирается.

— А сегодня?

Она пожала плечами.

— Ветер спросите. С ним легче договориться.

Алексей захохотал, но быстро перестал: Лидия уже протягивала ему коробку поменьше. Он вернулся к тележке, пересчитал поставленные на неё места, потом потянул верёвку поверх груза. Виктор проверил узел и перевязал его чуть ниже.

— Я затянул, — сказал Алексей.

— Картон промнёшь.

Молодой отступил. Виктор убрал конец верёвки, чтобы не попал под колесо. Лидия закрывала коробки, Ольга собирала ветошь, Виктор с Алексеем подтягивали груз. На материке перед праздником у нас бывало примерно так же: шум, жалобы, теснота, а мешки к отходу машины всё-таки погружены.

У дальнего края причала, на деревянных опорах, лежала лодка. Днище потемнело от воды, в углублениях поблёскивали капли. Рядом стоял мотор под чехлом. Я заметила лодку, когда Алексей потянул тележку и мне пришлось посторониться.

— На ней тоже почту возите?

— По надобности, — сказал Виктор.

— Когда большая вода и тихо, — добавила Ольга. — Сегодня уже хватит.

На открытом месте ветер прижимал к ногам низ куртки. Я застегнула верхнюю пуговицу. До жилья от причала было недалеко; скорее бы вымыть руки горячей водой. Пальцы пахли брезентом и железом.

— Вам к Ильиной или сначала в служебную? — спросила Ольга.

— В служебную. Почту под замок, а потом хоть к Ильиной, хоть на обед.

— Обед будет вовремя, — предупредила Лидия.

— А это во сколько?

— Услышите.

Она произнесла это спокойно. Я поверила, что услышу.

Капитан спустился на трап, посмотрел мои последние отметки и забрал свой экземпляр. Потом проверил, не забыла ли я что-нибудь на борту. Я пересчитала вещи глазами: служебная сумка, баул, мешок. Всё здесь.

— Завтра не спускайтесь заранее, — сказал он. — Пусть сперва подтвердят заход.

— Я помню.

— Сюда ветер завернёт, стоять неприятно.

Виктор принял у него короткую верёвку, освободил конец. Матрос поднял трап. Алексей остановил тележку, пока катер медленно отходил от причала, и помахал ладонью. Лидия кивнула капитану, прижимая к боку свою зелёную коробку. Ольга стояла рядом со мной. Все четверо ещё оставались под навесом, когда между бортом и сваями выросла полоса серой воды.

Мне захотелось сесть обратно. Зачем я согласилась ехать сама? Потом Виктор взял почтовый мешок.

— До двери донесу.

— Я с Ольгой сама.

Он подержал его на весу, оценивая, потом кивнул и поставил на ящик. Уговаривать не стал. Личные вещи я оставила на тележке; Лидия сказала, что их доставят к Надежде. Она поправила ручки баула, чтобы не разошлась молния, и накрыла его краем брезента.

— Только сумку сверху не ставьте, — попросила я.

— С квитанциями? — спросил Алексей.

Матрос успел ему рассказать. Я махнула рукой вслед катеру, но тот уже разворачивался.

От причала вверх шла дорожка из досок, затем она раздваивалась. Ольга взяла почтовый мешок за одну сторону, я за другую. Служебная сумка висела у меня на плече и на каждом шаге ударяла по бедру. Я попыталась перекинуть ремень через голову, но в перчатке не нащупала пряжку.

— Остановимся? — спросила Ольга.

— Донесём.

Она не стала спорить. Мы выбрали правую дорожку. Слева оставался жилой дом с закрытым крыльцом, впереди стояло одноэтажное служебное строение. У края тропы мелкая трава легла на камни и смерзалась с ними жёлтыми прядями. Снег держался в двух неглубоких ложбинах. Везде, где работал ветер, земля была голой.

За спиной скрипнуло колесо тележки. Я оглянулась: Алексей с Виктором всё ещё перевязывали груз под навесом, Лидия ставила свою коробку рядом с ними. Катер был виден за их спинами, уже боком к причалу.

— Давно здесь? — спросила я Ольгу.

— Четвёртый год.

— Постоянно?

— С перерывами.

Один угол мешка зацепился за выступивший из доски гвоздь. Мы остановились, Ольга приподняла ткань, а я освободила её пальцем. Дырки не получилось. Я потеряла ещё немного тепла, но зато сумела наконец поправить ремень.

— Вас раньше не присылали, — сказала Ольга.

— Не было надобности. Обычно с журналами сами справлялись.

— И сейчас справляемся.

— У меня поручение сверить остаток. Я его без журнала не сверю.

Она посмотрела на меня через мешок. Я уже приготовилась объяснять про зимний порядок доставки, но Ольга кивнула.

— Журнал в комнате. Пройдём.

На стене возле двери висела доска с выцветшей надписью «Островной». Краска на нижней строчке сошла совсем; там прежде были какие-то цифры. Я видела это название в своих бумагах без кавычек и до сегодняшнего утра представляла себе отдельную почтовую контору. Здесь под одной крышей помещалось несколько служб, а почте достался один угол.

Ольга потянула дверь. Она открылась со скрипом и тут же пошла обратно, ударив по мешку. Я подставила ногу. В тамбуре пахло мокрой одеждой и остывшей железной печкой. Справа на гвоздях висели две куртки, под ними стояла щётка для обуви. Налево уходил узкий коридор. Ольга перехватила мешок ближе к середине.

— Сюда.

Мы прошли четыре или пять шагов. Мне пришлось повернуться боком, чтобы сумка не задевала стену. На двери в конце коридора белела бумажка «Служебная», приклеенная по краям прозрачной лентой. Под ней виднелись следы прежней таблички.

— Здесь и связь? — спросила я.

— Здесь. Пока журналы посмотрите, я проверю вечерний сеанс.

Она толкнула дверь свободной рукой.

Мешок потянул меня вниз: Ольга разжала пальцы. Я успела подставить колено и только потом увидела, отчего она остановилась.

За дверью, у письменного стола, лежал мужчина. Один стул был отодвинут почти к стене. Второй стоял ровно, спинкой к нам. На его сиденье лежала раскрытая картонная папка, так что сперва я нелепо подумала: придётся убрать, сесть-то некуда.

Мужчина лежал на боку, лицом к двери. Я знала это лицо.

Григорий Воронов. Вчера, на материке, я лично выдала ему посылку. Он долго искал очки, потом попросил мою ручку и расписался, придерживая бланк ногтем большого пальца. У ногтя был жёлтый заусенец. Я даже сказала ему, чтобы не дёргал. Он улыбнулся: «Вы у нас и доктор». Положил ручку себе в нагрудный карман, я напомнила, и он вернул.

Сейчас нагрудный карман тёмной рубашки был пуст. Воротник сбился, одна пола куртки завернулась ему под бок. Возле головы темнело небольшое пятно. Я опустила глаза к руке. Из-под края ладони выступал неровный кусок бумаги.

— Григорий, — сказала Ольга.

Она произнесла имя с недовольством, как зовут человека, который опять не услышал с первого раза.

Я опустила мешок на пол у порога, придерживая, чтобы не завалился набок. Потом сняла сумку с плеча. Пряжка попала под локоть, я дёрнула ремень сильнее, чем следовало, и сумка стукнула о косяк.

— Григорий! — Ольга шагнула в комнату.

Я прошла следом и присела возле него. От пола тянуло холодом. Я положила два пальца ему на шею, передвинула их, попробовала снова. Ничего. Его глаза были приоткрыты. Я не сумела бы сказать, сколько времени он так лежал.

Ольга опустилась рядом, но не коснулась его.

— Надо Виктора.

— Позовите.

Она осталась на месте, глядя на лицо. Я тоже смотрела на него и всё ещё ждала, что он сердито отведёт мою руку.

На широком столе негромко шипела стационарная радиостанция. Возле неё стояли трубка на витом шнуре, настольная лампа, деревянная подставка для календаря. Флакон со штемпельной краской лежал на боку. Фиолетовое пятно дошло до края столешницы; ниже, на полу, расплылась такая же фиолетовая лужица. Тяжёлый металлический прижим для бумаг лежал возле тела. На его ребре был тёмный след. Бурая упаковочная бумага с разрезанной перевязью свисала со стола почти до пола. Я увидела почтовый ярлык, но прочитать его со своего места не могла.

Пальцы Воронова лежали свободно. Бумажный обрывок попал под край ладони, большая его часть оставалась снаружи, в полосе разлива. Я разобрала «расчёт» и обрезанную петлю следующей буквы.

Я убрала свою руку и медленно поднялась. Ольга тоже встала, зацепив ремешок камеры за пуговицу. Она стала освобождать его, всё глядя вниз.

— Вы его знали? — спросила она.

— Да. Вчера он был у меня в отделении. На материке. Я выдала ему посылку.

Ольга перестала тянуть ремешок.

— Вчера?

— Вчера. Лично ему.

Из радиостанции донёсся короткий треск. Ольга повернула голову к столу.

— Вы можете вызвать берег? — спросила я.

— Могу.

— Вызывайте помощь. Я позову Виктора.

Я отодвинула почтовый мешок от двери, выбралась в коридор и крикнула так, чтобы услышали у причала:

— Виктор! Сюда! Скорее!

Глава 2. Вчера, на материке

Виктор поднял голову раньше, чем я успела выкрикнуть его имя во второй раз. Он стоял возле тележки и держал верёвку на весу. Алексей первым бросился к дорожке, но Виктор обогнал его у развилки. Лидия оставила коробку под навесом.

Я придерживала наружную дверь. От быстрого бега у Алексея сбился капюшон; он дёргал его за край и всё не мог снять с затылка.

— Что там?

— Григорий. Лежит в комнате. Мы не можем его разбудить.

Сказать «он умер» я не сумела. Он не ответил, я не нашла пульса, но назвать это вслух означало сделать то, чего уже нельзя будет поправить.

Виктор прошёл мимо меня. Алексей остановился у входа, пропуская Лидию. Из-за её плеча показалась ещё одна женщина, без шапки, в шерстяной кофте поверх платья. Она шла быстро, придерживая полы на груди. Седые пряди прилипли к вискам.

— Кто кричал? Тамара?

— Я.

— Надежда Ильина. Что случилось?

Я повторила. Надежда сразу протиснулась между мной и косяком. Увидев почтовый мешок, остановилась, чтобы переставить его с прохода. Я перехватила нижний край.

— Там, у стены. Оставьте пока.

Мы поставили мешок вдвоём. Пальцы Надежды были тёплыми; она на секунду обхватила моё запястье.

— Ты сама-то не ударилась?

Я помотала головой и пошла вслед за ней.

Ольга держала трубку радиостанции у рта. В динамике то усиливался треск, то наступала такая тишина, что я слышала, как Виктор опустился на колени. Он снял перчатки и положил их у двери. Алексей потянулся следом, но Лидия удержала его за куртку.

— Дай место.

Надежда стояла с другой стороны стола. Когда Ольга повторила вызов, Надежда взяла её за локоть.

— Петра зови. Далеко он не ушёл.

Ольга отняла руку.

— Вызываю берег. Сейчас ответят.

Виктор попросил принести чистое полотенце. Лидия ушла за ним, а я присела рядом. Он пробовал помочь Григорию, коротко говорил, что нужно подать или придержать, и я делала, что он просил. В какой-то момент потянулась к перевёрнутому флакону: краска могла испачкать рукав. Виктор поймал мою руку за запястье.

— Потом.

Я оставила флакон в покое и смотрела на руки Виктора. Григорий лежал неподвижно. За стеной порывом ударило что-то железное; Алексей вздрогнул и обернулся к коридору. Я разозлилась на этот звук, на ветер, на свою съехавшую манжету. Всё мешало.

— Островной, слышу вас, — сказали из динамика.

Ольга приблизила трубку. Её голос стал ниже.

— У нас человек без сознания. Дыхания не видим, пульс найти не можем. Воронов Григорий. Нашли сейчас в служебной комнате.

Её попросили повторить фамилию. Надежда назвала отчество и возраст. Я запомнила только, что Григорию было пятьдесят восемь. Вчера он выглядел моложе: смеялся, торопил меня, уверял, что до закрытия ещё далеко. До закрытия у нас действительно было ещё далеко; просто за его спиной стояли другие люди.

— Медработник нужен немедленно, — сказала Ольга. — И сообщите в милицию. Возле головы повреждение.

Дежурный переспросил, есть ли ещё пострадавшие. Ольга оглянулась. Мы все покачали головами, хотя с берега этого видеть не могли.

— Нет. Больше никто.

Голос пропал посреди следующей фразы. Ольга терпеливо повторила вызов. Надежда развернула чистое полотенце, которое только что принесла Лидия, и остановилась, посмотрев на Виктора.

Он сидел на корточках, опустив руки.

— Надя, подожди.

Ольга снова услышала берег. Дежурный сказал, что свяжется с фельдшером и с катером. Пётр Андреевич идёт к берегу; попробуют взять человека и вернуться. Потом спросил, кто нашёл Григория.

Я поднялась. Колени разгибались плохо.

— Мы с Ольгой. Пришли прямо с причала.

Ольга передала мои слова и назвала меня. Я сказала своё имя громче, чем требовалось, по привычке разговаривать с плохим телефоном. Берег попросил ничего лишнего в комнате не передвигать, оставаться на связи и сообщить, если состояние изменится. В этих словах оставалась возможность, за которую мне хотелось держаться. Виктор посмотрел на лицо Григория и отвернулся.