Наследие тьмы 5. Равновесие

Отца Виллема Александр разыскал на девятнадцатый день, накануне отъезда, и разговор этот в отчёт не вошёл.

Священник принял его в ризнице — тесной, с низким сводом, пропахшей воском и мышами, — и первым делом выставил на стол кувшин и две глиняные кружки.

— Загорское, — сказал он. — Кислое. Пейте, господин ардвейнец, вам ещё девять дней ехать.

Они выпили.

— Я к вам с вопросом не по форме, — сказал Александр. — Все четырнадцать граф магистр с вами разобрал, и я не стану их повторять. Я хочу спросить про то, чего в графах нет.

— Спрашивайте.

— Отец Виллем, вы прихожан исповедуете.

— Тридцать один год.

— Стало быть, — сказал Александр, — вы знаете про это село то, чего не знает ни один опросный лист. Так вот мой вопрос. За те семьдесят семь дней, которых никто не помнит, — переменилось ли что-нибудь в людях?

Священник поставил кружку.

Он молчал долго — так долго, что Александр успел решить, что ответа не будет.

— Переменилось, — сказал отец Виллем. — И, господин ардвейнец, я тому вашему учёному этого не сказал, потому что он спрашивал по бумаге, а по бумаге такое не отвечается.

— Слушаю.

— Ссор нет, — сказал священник.

— Простите?

— Ссор нет, — повторил отец Виллем. — Я тридцать один год в этом приходе. У меня тут две семьи тяжутся из-за межи с моего первого года, и я их мирил, полагаю, раз двадцать. У меня тут мельник с кузнецом не разговаривают одиннадцать лет, и вся волость знает отчего. У меня баба на бабу подавала старосте четыре раза за прошлый год.

Он поднял глаза.

— А с конца апреля — ничего. Межа не поминается. Мельник с кузнецом здоровались при мне трижды. На исповеди — грехи есть, а обид нет.

— И вы полагаете, что это дурно?

— Я полагаю, что это не моё, — сказал отец Виллем. — Господин ардвейнец, я священник, я тридцать один год уговариваю их простить друг друга, и у меня выходило, дай бог, раз из пяти. А тут вышло само, за одну зиму, у всех сразу. — Он налил себе ещё. — Так вот, я вам скажу как есть: я этому не рад. Прощение, за которое человек не заплатил, — не прощение. Это просто память отшибло.

«— очень тихо произнёс Хранитель, — данный человек за одну минуту сформулировал то, чего наша ведомость не поймает никогда».

старина. я всю дорогу сюда полагал, что главный вопрос состоит в том, что оно забирает. А он состоит, судя по всему, в том, что оно оставляет.

— Отец Виллем, — сказал Александр. — Ещё одно, и я уйду. Из тех семидесяти семи дней у вас есть церковная книга?

— Есть, — сказал священник. — Крещения, отпевания, венчания. Всё записано.

— Кем?

Отец Виллем очень медленно поставил кувшин.

— Мной, — сказал он.

— Вы уверены?

— Господин ардвейнец, я тридцать один год… — Он замолчал. Потом встал, снял с полки книгу, раскрыл и долго смотрел на страницу. — Моей рукой, — сказал он наконец. — Мой почерк, моё перо, моя манера сокращать. Четыре отпевания, три крещения, всё по чину, всё в срок.

Он поднял голову, и лицо у него было серое.

— А я, господин ардвейнец, ни одного из них не помню.

Домой Александр вернулся в середине мая и пробыл дома одиннадцать дней.

Верена за это время выучилась ходить достаточно уверенно, чтобы всерьёз заниматься тем, чем занимаются все дети двух лет: она носила предметы из комнаты в комнату и складывала их в местах, где им, по её разумению, было лучше.

За одиннадцать дней Александр обнаружил в её тайнике под лестницей: свою перчатку, деревянную ложку, три шишки, гребень Марты, ключ от винного погреба, за которым Марта искала два дня и по поводу которого высказалась исчерпывающе, и один из семидесяти четырёх листов отчёта Морвейна по Малым Вязам.

— Изольда, — сказал он, возвращая лист. — Я обязан отметить, что твоя дочь унесла из моего кабинета документ.

— Она унесла лист бумаги, — поправила Изольда. — А ты обязан отметить, что оставил государственный отчёт на стуле.

«— заметил Хранитель, — за минувший год ты проиграл в этом доме одиннадцать споров из одиннадцати».

Двенадцать, старина. Ты не присутствовал при обсуждении моего отъезда в феврале.

Вечером одиннадцатого дня, когда Верену наконец уложили, Изольда спросила:

— Ты опять уедешь.

— Уеду.

— Куда на этот раз?

— В Лоскутный Брод, — сказал Александр. — Четыреста вёрст к юго-западу. Небольшой город на Верейке, восемь тысяч душ, сукновальни и кожевни.

Изольда посмотрела на него.

— Там был круг?

— Нет.

— Там кто-то пропал?

— Нет.

— Тогда что там?

Александр помолчал.

«— сказал Хранитель, — тебе следует ответить точно, потому что она за минувший год выучилась отличать твои уклончивые ответы от прямых значительно лучше короля».

— Там тысячу лет назад стоял другой город, — сказал Александр. — И в этом городе была красильня, а над красильней комната в два окна, из которых одно заложено кирпичом. И в этой комнате жил человек, с которым я четыре ночи спорил о связующих контурах и чьё имя я не могу вспомнить пятьсот лет.

Изольда отложила рукоделие.

— Александр. У нас в этом году три села и восемнадцать одиночных случаев, и магистр Морвейн вывел кривую, по которой миру осталось четырнадцать лет. А ты едешь за четыреста вёрст искать комнату, которой нет тысячу лет.

— Еду.

— Зачем?

— Затем, — сказал Александр, — что за весь этот год мы установили ровно одно: то, что происходит, делает не стихия, а некто. И у этого некто есть привычки. Он тешет кресты. Он спорит на сходах. Он ставит четыре креста в год и пишет «сорок два». Он считает, Изольда. — Он повернулся к ней. — А единственный человек, о котором я знаю, что он считал зарубками на камне, — это тот, кто жил в комнате над красильней. И я не помню его имени. И я, начинаю подозревать, что не помню его не случайно.

Изольда долго молчала.

— Тогда возьми Кассандру, — сказала она наконец.

— Взял бы в любом случае.

— Я не о том, — сказала Изольда. — Александр, ты едешь копать своё прошлое. Ты сам говорил, что тебе оттуда вырезали год. Возьми с собой человека, который не станет тебя жалеть, если ты найдёшь что-нибудь скверное.

Она снова взялась за иглу.

— Из твоего окружения таких двое. Магистр Ортен и Кассандра. Ортен тебя не поедет.

Глава 5. Красильня

Город назывался Лоскутный Брод и стоял на левом берегу Верейки в четырёхстах верстах к юго-западу от Кайрана — восемь тысяч душ, три ярмарки в год, сукновальни, кожевни и та особая, ни с чем не сравнимая вонь, по которой всякий приезжий узнаёт красильный посад раньше, чем видит его.

Тысячу лет назад здесь стоял другой город.

Как он назывался, Александр не помнил.

«— заметил Хранитель на подъезде, — тебе следует объяснить нашим спутникам, что мы здесь ищем. я и сам не вполне понимаю».

Я ищу дом, в котором жил семьсот или восемьсот лет назад. Точнее — тысячу.

«И ты полагаешь, что он стоит».

Разумеется, не стоит. я полагаю, что от него не осталось и щепки, и что вся эта поездка есть чистой воды блажь, которую я не могу себе позволить и которую тем не менее позволяю.

«Тогда зачем?»

Затем, — сказал Александр, — что за минувший год я перепробовал всё разумное. Я считал промеры, разбирал показания, вскрывал тебя по описи и спрашивал у покойного Настоятеля. Осталось неразумное, и, у меня кончились доводы против.

Ехали вчетвером: Александр, Кассандра, магистр Морвейн и коронный писарь Ирвин Кросс, приставленный к поднадзорному по всей форме и обязанный вести журнал перемещений.

Ласк, отправляя их, выдал журнал лично.

— Пишите правду, Кросс, — сказал он. — Всю. Если господин Дренмор поедет копать землю в чужом городе — так и запишите: копал землю. Мне на суде понадобится документ, из которого будет видно, что человек занимался вздором, а не заговором.

— Барон, — заметил Александр, — я тронут.

— Не обольщайтесь, — сказал Ласк. — Половина того, что я делаю ради вас, я делаю ради того, чтобы иметь бумагу, если вы окажетесь виновны.

Красильные посады, как объяснил на второй день пути Морвейн, ставятся ниже по течению.

— Это, юный наследник, единственный закон, соблюдающийся во всяком городе всякой эпохи, — говорил он, покачиваясь в седле и с явным облегчением переходя от материй, в которых был бессилен, к тем, в которых разбирался. — Мыло, кожа, краска — всё ниже. Иначе город травит сам себя. Городская власть может рухнуть, вера может смениться, язык может стать неузнаваем — но красильню наверх никто и никогда не переносил.

— Стало быть, — сказала Кассандра, — если тысячу лет назад тут стоял город, красильни стояли там же, где стоят теперь.

— Приблизительно, — сказал Морвейн. — С поправкой на русло: реки гуляют. Верейка за тысячу лет, полагаю, ушла вправо шагов на двести.

— Магистр, — спросил Александр. — А земля?

Морвейн просиял.

— А вот тут, юный наследник, у нас есть настоящий подарок. Марена и вайда — красящие корни, знаете ли, — оставляют в почве осадок, который не вымывается. Ни за сто лет, ни за тысячу. Он не виден глазом, но обнаруживается, если взять горсть, прокалить и посмотреть на цвет золы.

— Вы можете это проделать?

— Я взял с собой две реторты, — с достоинством сказал Морвейн. — И, юный наследник, впервые за полтора года я еду туда, где точно знаю, что делаю.

Они прокалили сорок девять проб.

Работали шесть дней, начав от нынешнего красильного посада и двигаясь вверх по берегу шагами по сто, и первые тридцать проб дали ровно то, что должны были дать: свежий осадок, век, от силы два.

Тридцать первая, взятая в трёхстах шагах выше нынешнего посада, на пустыре за скотобойней, дала другую золу.

Морвейн смотрел на неё минут пять.

— Юный наследник, — сказал он наконец. — Здесь красили. Давно. Очень давно.

— Насколько?

— Не берусь сказать в годах, — Морвейн повертел плошку. — Но осадок лежит глубже пахотного слоя, а пахотный слой на этом берегу, судя по всему, наращён речным илом. Так что не двести лет и не четыреста. — Он поднял глаза. — ваш порядок.

Александр стоял на пустыре за скотобойней и оглядывался.

Ничего не было.

Крапива по пояс, две кучи битого кирпича, кострище, тропа, натоптанная скотогонами, и остов телеги без колёс, растащенный на дрова наполовину.

«— сказал Хранитель, — тебе следует сказать это вслух, иначе спутники решат, что ты онемел».

старина, я и онемел.

Копали три дня.

Городской голова Лоскутного Брода, увидев королевскую подорожную и печать Северной ведомости, разрешил всё, о чём просили, и попросил только, чтобы копали не в ярмарочную неделю и чтобы после закопали обратно.

Наняли шестерых мужиков.

На втором аршине пошёл культурный слой — черепки, кости, обломок жернова.

На третьем — кладка.

Она была скверная, из дикого камня на глине, и Морвейн, очистив угол, определил её как фундамент хозяйственной постройки, «вероятно, ремесленной, поскольку под полом устроен сток».

К вечеру третьего дня открыли сток целиком: желоб, выложенный камнем, шириной в ладонь, уходящий в сторону старого русла.

Он был окрашен.

Не грязью, не ржавчиной: камень по всей длине желоба был въевшимся, глухо-синим — тем самым синим, какой даёт вайда и какой не сходит ни с рук, ни с досок, ни с камня.

Александр опустился на колени у края раскопа и очень долго смотрел вниз.

Тесная комната над красильней. Два окна, одно заложено. Печь дымила при западном ветре, и мы четыре ночи спорили о связующих контурах, и он всякий раз садился так, чтобы дым шёл на меня.

Он шмыгал носом. Рыжий, невыносимо болтливый, шмыгал носом.

Вино было кислое.

Он закрыл глаза.

Старина. Как его звали?

Тишина.

Старина.

*«Александр», — сказал Хранитель.

Голос был не такой.

Это Александр отметил прежде, чем понял, что именно не так: голос был чуть медленнее, чуть ниже, и в нём не было той сухой, отработанной за полтора года иронии, по которой Александр узнавал Хранителя, как узнают человека по походке.

«Александр. Я здесь был».

Перстень нагрелся.

Не обжёг — нагрелся, как нагревается металл, пролежавший на солнце, — и это было первое за два года физическое проявление, которого Александр не мог объяснить.

— Дренмор? — резко сказала Кассандра.

— Не подходи.

Она не подошла. Она отступила на два шага, вынула нож и встала так, чтобы оказаться позади и правее, — ровно так, как он сам ей объяснял год назад у Медвежьего брода.

«Александр, я обязан доложить обстановку, покуда способен, — быстро произнёс Хранитель, и голос уже был свой, но говорил он значительно быстрее обычного. — Я утрачиваю связность. Не память — связность: я перестаю удерживать порядок. Это длится, по моему счёту, сорок одну секунду».

Что это?

«узнавание, — сказал Хранитель. — Александр, за третьей дверью что-то сдвинулось. Я не открывал. Я держу. Но она перестала быть неподвижной».

Перстень нагрелся сильнее.

«И ещё одно, и я прошу это записать, потому что через минуту я, полагаю, не смогу повторить. — Хранитель сделал паузу, и в паузе было нечто похожее на усилие. — Я знаю этот сток. Я знаю, что он забивался. Я знаю, что его чистили палкой с крючком и что палка стояла у входа слева».

Александр очень медленно повернул голову.

Раскоп был вскрыт с восточной стороны. Вход в постройку — дверной проём, обозначенный двумя вертикальными камнями, — приходился на северную стену.

Слева от него, в углу, где сходились кладка и порог, в глине лежала палка.

Точнее — то, что от неё осталось: обугленный, спрессованный, полуистлевший стержень длиной с локоть, и на конце его, там, где полагалось быть крючку, торчал ржавый обрубок железа.

— Магистр, — сказал Александр. — Слева от порога. Не трогайте руками.

Морвейн подошёл, посмотрел и присел.

— Юный наследник, — сказал он через минуту, — откуда вы знали?

Сорок одна секунда прошли, и Хранитель замолчал.

Он молчал два часа — не как год назад, не наглухо: он отзывался, он подтверждал, что слышит, но говорить отказывался, сообщив только, что «в настоящее время занят и просит не отвлекать».

Александр сидел на краю раскопа до темноты.

Он там был.

Это была первая мысль, и она держалась долго, потому что за ней немедленно вставала вторая, значительно хуже.

И знает об этом месте то, чего не знаю я.

Он перебрал всё, что помнил про ту комнату, и обнаружил, что помнит её глазами гостя: он помнил, что печь дымила, но не помнил, чем её топили; помнил, что вино кислое, но не помнил, где его брали; помнил ученика в лицо и по голосу — и не помнил ни одного случая, когда тот выходил из комнаты.

Я приходил туда, старина. Я не жил там. Жил он.

«— отозвался Хранитель, впервые за два часа, и голос был усталый, — ты только что установил вещь, которую я установил сорок минут назад и не решался тебе сообщить».

Зарубки нашли на четвёртый день, когда уже начали закапывать.

Нашёл мужик по имени Тешко — тот, что копал у северной стены и которому Морвейн велел снять глину с внутренней стороны кладки, «чтобы зарисовать шов».

Он снял глину и позвал.

На третьем камне снизу, на внутренней стороне — той, что смотрела в комнату и была, стало быть, за печью, — по камню шли зарубки.

Их было много.

Морвейн чистил их щёткой полтора часа и всё это время не произнёс ни слова.

Потом сел на землю и сказал:

— Юный наследник. Здесь четыреста семнадцать.

Зарубки шли рядами: короткие вертикальные насечки, сгруппированные по четыре, и всякая пятая перечёркивала предыдущие четыре наискось. Ряды были ровные. Расстояние между рядами одинаковое.

Считал человек, который считал долго и знал, что будет считать долго.

— Четыреста семнадцать чего? — спросила Кассандра.

— Не знаю, — сказал Морвейн.

Александр присел рядом и провёл пальцем по камню.

Насечки были сделаны не ножом. Они были глубокие, с выкрошенными краями, и всякая имела на конце небольшое расширение — след инструмента, ударявшего не строго перпендикулярно.

Шило. Или гвоздь. Кто-то бил в камень гвоздём, держа его наискось, четыреста семнадцать раз.

«— сказал Хранитель, — тебе следует посмотреть на последний ряд».

Последний ряд был неполным.

В нём было три насечки вместо пяти, и четвёртая была начата — короткая, вдвое мельче прочих, обрывающаяся на середине.

— Его прервали, — сказала Кассандра.

— Или он ушёл, — сказал Александр.

Он поднялся, отряхнул колени и постоял, глядя на камень.

Старина. Восьмой девятьсот двенадцать лет ставил четыре креста в год. Он вёл счёт.

«да».

А здесь, в комнате над красильней, за тысячу лет до всего этого, кто-то отсчитал четыреста семнадцать чего-то и не досчитал четыреста восемнадцатое.

«— очень тихо произнёс Хранитель, — тебе следует задать вопрос, который ты сейчас обходишь».

Я его задам, старина. Я его задам прямо и без околичностей.

Он положил ладонь на камень.

Это твои зарубки?

Хранитель молчал.

Молчал долго — так долго, что Морвейн успел закончить зарисовку, а Кросс — внести в журнал очередную строку о том, что поднадзорный копал землю.

«Я не помню, — сказал наконец Хранитель. — И, Александр, я обязан прибавить, что это второй раз за два года, когда я произношу эти три слова. Первый был про знак на руке твоей дочери».

Ночью, когда раскоп уже закопали наполовину, Александр вернулся туда один.

Мужики ушли, костёр догорал, и над Верейкой стоял тот сырой июньский туман, что поднимается от воды к полуночи и держится до рассвета.

Он сел на отвал.

Старина. Разберём по порядку, как разбирают всякое затруднение.

«сегодня это займёт немного времени».

Напротив. сегодня у нас впервые за два года достаточно материала, чтобы разбирать. — Он подобрал ком глины и раскрошил его в пальцах. — Первое. В этой комнате жил мой ученик. Я приходил к нему, а не он ко мне: я помню комнату глазами гостя.

«да».

Второе. Ты знаешь про эту комнату то, чего не знаю я: что сток забивался и чем его чистили. Стало быть, ты жил там, а не приходил.

«да».

Третье. За печью, на камне, четыреста семнадцать зарубок, и последняя не докончена.

Хранитель молчал.

Старина, теперь вывод, и я его произнесу, а ты поправишь. Из трёх пунктов складывается ровно одно: ты — тот рыжий мальчишка, который шмыгал носом и садился так, чтобы дым шёл на меня.

«— сказал Хранитель после долгой паузы, — я обязан ответить осторожнее, чем тебе бы хотелось. Из трёх пунктов складывается, что я жил в этой комнате. Что в ней жил один человек, а не трое за сорок лет, — не установлено».

Старина.

«Александр. — Голос сделался ровным, тем самым ровным, каким Хранитель говорил в важные минуты. — Я год назад отдал тебе формулировку приказа и с тех пор ни разу тебе не солгал. Не заставляй меня начинать сегодня. Я не помню. Я нахожу твой вывод правдоподобным. Правдоподобное и установленное — разные вещи, ты сам вчера объяснял это королю».

старина, я не рассчитывал, что мои же доводы обернут против меня в тот же месяц.

«это и есть основное неудобство честных доводов».

Александр долго молчал.

Хорошо. Тогда последнее, и на сегодня довольно. Если ты — он, то я тебя запечатал в камень и оставил приказ, а сам ушёл и через тысячу лет забыл даже имя. И это, ложится в то, что сказала мне сегодня Кассандра, и ложится отвратительно хорошо.

«— очень тихо произнёс Хранитель, — ты сейчас обошёл одну возможность, и обошёл её намеренно. Есть второй вариант».

Какой?

«Что я вызвался сам».

Туман над Верейкой густел.

«И, Александр, я обязан сказать, что предпочёл бы этот вариант — не оттого, что он лучше для тебя, а оттого, что он лучше для меня. Триста лет в темноте переносятся значительно легче, если ты сам туда попросился».

Раскоп закопали на пятый день, как и обещали городскому голове.

Камень с зарубками Морвейн вымолил у него за четыре золотых и увёз с собой, обложив соломой, — и всю обратную дорогу вёз, как везут больного.

Александр всю дорогу молчал.

На третий вечер, у костра, Кассандра села рядом и сказала:

— Дренмор. Спрошу, а вы не отвечайте, если не хотите.

— Спрашивай.

— Вы туда поехали не считать, — сказала она. — И не землю прокаливать. Вы поехали вспомнить имя.

Александр не ответил сразу.

— Поехал, — сказал он.

— Вспомнили?

— Нет.

— А что вспомнили?

Хороший вопрос.

— Запах, — сказал Александр. — Вайда пахнет тухлыми водорослями, и в той комнате пахло так постоянно, потому что окно выходило во двор красильни, и одно из двух окон было заложено кирпичом, и заложено оно было именно поэтому. — Он смотрел в огонь. — Я это вспомнил, стоя на пустыре за скотобойней, и до этой минуты не знал, что помню.

— И всё?

— И то, что я туда приходил, — сказал Александр. — Не жил. Приходил.

Кассандра подбросила ветку.

— Дренмор, — сказала она. — Я в Долине четырнадцать лет ходила по следу. Скажу вам одну вещь про память, вы её примете или нет, дело ваше.

— Говори.

— Человек не помнит имён тех, кого предал, — сказала Кассандра. — Он помнит запахи, комнаты, погоду и что было на столе. А имя не помнит. Я это на трёх людях видела и на себе один раз.

Она встала.

— Я не говорю, что вы его предали. Я говорю: так бывает. Это не всегда вина.

«— заметил Хранитель, когда она отошла, — данная женщина второй раз за два года сказала тебе то, чего не сумел сказать ни один магистр».

старина. я начинаю подозревать, что за тысячу лет я систематически переоценивал пользу образования.

Обратный путь занял восемнадцать дней, и на четырнадцатый они заехали в Ольховку.

Заехали не нарочно: там был единственный на тридцать вёрст постоялый двор.

Хозяин — тот самый, что три года назад лишился половины сарая, — узнал Александра во дворе, и следующие полчаса прошли в объяснениях, из которых Кассандра впоследствии вынесла больше удовольствия, чем из всей поездки.

— …и столб, — рассказывал хозяин, обращаясь преимущественно к Морвейну как к человеку учёному и, стало быть, способному оценить. — Чёрный. В две сажени. Я вышел, а он стоит.

— В полторы, — заметил Александр.

— В две, — твёрдо сказал хозяин. — Господин хороший, я его видел, а вы в нём стояли, вам оттуда не видать.

«— с наслаждением заметил Хранитель, — возразить нечего».

— Ладно, — сказал Александр. — Сколько с меня за сарай?

Хозяин замахал руками.

— Да что вы, господин! Мне за него уже четвёртый год платят прибытком. Ко мне народ нарочно заезжает послушать.

За ужином, когда хозяин ушёл, Морвейн вдруг отложил ложку.

— Юный наследник. Я весь вечер думаю про этот сарай и, признаться, пришёл к неприятному соображению.