Наследие тьмы 5. Равновесие

Из двенадцати первогодков осталось десять. За зиму не выбыл никто — что, по мнению магистра Стейна, само по себе было беспрецедентно и наводило на подозрения.

Александр вышел к кафедре, разложил бумаги и с полминуты просто смотрел в аудиторию.

Они изменились.

Год назад двенадцать человек сидели, как сидят студенты на первом занятии: прямо, напряжённо, с чистыми тетрадями и общим выражением лица, которое Александр про себя определял как «мы пришли посмотреть на чудовище».

Теперь они сидели свободно.

Виктор Эшвальд, во втором ряду, чинил перо и о чём-то вполголоса спорил с соседом. Лиэн Сорд, девушка, пришедшая на курс потому, что её отец голосовал против, сидела с двумя раскрытыми тетрадями сразу и явно перенесла в них половину его прошлогодних лекций. Кто-то жевал.

старина, за тысячу лет я так и не привык к тому, насколько быстро человек привыкает.

«— отозвался Хранитель, — сие есть основное свойство вашего вида и главная причина, по которой он до сих пор не вымер».

В третьем ряду, у прохода, на своём месте сидел магистр Ортен.

Перед ним лежала раскрытая тетрадь, придерживаемая тяжёлым пресс-папье, и он уже держал перо в левой руке. За минувший год почерк его выправился: Александр однажды видел эти записи и отметил, что человек, потерявший правую руку в семьдесят, за девять месяцев выучился писать заново и делает это аккуратнее половины его студентов.

— Прежде чем начнём, — сказал Александр, — я обязан объявить об изменении программы. Оно существенное, оно принято мною единолично, и, полагаю, за него мне придётся отвечать перед Советом.

Аудитория затихла.

— Первый год был посвящён распознаванию, — сказал он. — Вас учили видеть тьму и оставаться после этого в живых. вы это усвоили: из тридцати одного плетения, показанного за год, десять человек из десяти узнают двадцать девять.

Он выждал.

— Второй год будет посвящён применению.

Тишина продержалась ровно одну секунду.

Потом магистр Ортен поднялся.

— Дренмор, — сказал он. — Я обязан возразить, и возразить немедленно, при них, а не после занятия в коридоре.

— Возражайте.

— Совет постановил учредить закрытый курс сравнительных практик. — Ортен говорил ровно, не повышая голоса. — В постановлении, которое я перечитывал не далее как позавчера, стоит: «с целью изучения признаков и последствий». Ни слова о применении. Вы не изменяете программу, вы выходите за пределы того, что вам разрешено.

— Совершенно верно, — сказал Александр.

Ортен слегка сбился.

— Вы признаёте?

— Признаю целиком и полностью и, более того, прошу вас внести это в тетрадь дословно, потому что ваши записи, полагаю, лягут в основу разбирательства и мне бы не хотелось, чтобы там оказалась неточность. — Александр оперся о кафедру. — Магистр, я вышел за пределы постановления. Я сделал это намеренно. И сейчас я объясню, зачем, а вы вправе после этого выйти из аудитории и подать запрос сегодня же вечером.

Он повернулся к аудитории.

— Позавчера мне доставили расчёт, произведённый магистром Морвейном по шести измерениям Северной ведомости. Расчёт правдоподобен и не доказан, и я прошу вас держать в голове обе половины этой формулировки. — Он выждал. — Из него следует, что явление, которое мы весь минувший год называли северным, достигнет столицы через четырнадцать лет.

Кто-то в задних рядах уронил перо.

— Кайран, — повторил Александр. — Не приграничная волость. Не Загорье. Вот этот город, вот эта улица, вот это здание. Через четырнадцать лет.

Он оглядел ряды.

— Вам сейчас от девятнадцати до двадцати четырёх. Через четырнадцать лет вам будет от тридцати трёх до тридцати восьми, и вы будете единственными в известном мире людьми, обученными тому, о чём идёт речь. Не старшими. Не помощниками при старших. Единственными. — Он помолчал. — И вот тогда, магистр Ортен, вопрос будет стоять не о том, соответствовало ли моё преподавание постановлению. Вопрос будет стоять о том, успел ли я вас чему-нибудь научить.

Ортен стоял, опираясь левой рукой о спинку передней скамьи.

— Дренмор, — сказал он. — Вы отдаёте себе отчёт, что сейчас применили самый скверный довод из всех существующих?

— Отдаю.

— «Обстоятельства чрезвычайны, а потому правила отменяются», — сказал Ортен. — Я слышал эту фразу трижды за свою жизнь, и всякий раз обстоятельства действительно были чрезвычайны, и всякий раз она обходилась дороже, чем сами обстоятельства.

— Знаю, — сказал Александр. — Поэтому я и не прошу отменять правило. Я прошу его изменить — открыто, через Совет, с разбирательством и с моим отстранением на время разбирательства, если понадобится. Но начинать я буду сегодня, потому что комиссия соберётся к осени, а осень — это ещё шесть месяцев из четырнадцати лет.

Ортен долго молчал.

Потом сел.

— Я подам запрос, — сказал он. — Сегодня же вечером, как вы и предположили.

— Разумеется.

— И я останусь на занятии.

— Разумеется, — сказал Александр. — магистр, из всех присутствующих вы единственный, чьё присутствие мне сегодня необходимо.

Занятие продолжалось три часа вместо положенных двух.

Александр начал не с плетений.

Он начал с того, о чём за минувший год не сказал ни разу и о чём, до этого вечера не собирался говорить вовсе.

— Прежде чем вы возьмёте это в руки, — сказал он, — я расскажу вам, что произошло год назад в ущелье у Медвежьего брода. Не то, что об этом пишут. Что произошло.

И рассказал.

Он рассказал про двести девять связанных пленных, про пятнадцать Пепельных Клинков, шедших к колонне, и про двести шагов расстояния. Про шесть ударов сердца. Про то, что он не помнит, как это сделал, — руки помнили, а он нет. Про ровный круг в сто двадцать шагов и про то, что в круг попали четверо долинных ополченцев, шедших правее, и одиннадцать пленных из первой связки. Про женщину в третьем ряду, которая не упала, потому что была связана с мёртвыми.

Он рассказал про то, что его имя внесено в поимённую книгу Тенистой долины в графу «кем убит», и что внесено оно по его собственному требованию.

Аудитория молчала.

— Теперь причина, по которой я вам это рассказываю, — сказал он. — Она не в назидании. Назидание — вещь бесполезная: всякий из вас сейчас думает, что с ним такого не случится, и я на вашем месте думал бы то же самое. — Он оглядел ряды. — Причина в другом. Я применил тогда приём, которого не понимал. Он был у меня в руках, он сработал, и он оказался тем самым, от чего тысячу лет назад погиб мир. И я узнал об этом от постороннего человека, который случайно оказался рядом и случайно видел то же самое девятьсот лет назад.

Он положил ладонь на кафедру.

— Так вот, второй курс существует ради одного. Чтобы через четырнадцать лет, когда вам придётся это применять, — а вам придётся, — вы применяли то, устройство чего можете изложить вслух. Всё остальное я вам запрещаю категорически и, поверьте, найду способ проверить.

Лиэн Сорд подняла руку.

— Магистр Дренмор. А если у нас будет только то, устройство чего мы не понимаем?

«Хороший вопрос, — заметил Хранитель. — лучший из всех, что тебе задавали в этой аудитории за два года».

— Тогда, — сказал Александр, — вы не будете этого применять и, вероятнее всего, погибнете. И, госпожа Сорд, я не намерен смягчать этот ответ, потому что смягчённый он превратится в лазейку, а лазейкой рано или поздно воспользуются.

После занятия Ортен догнал его в галерее.

— Дренмор.

— Магистр.

Старик остановился, придерживая левой рукой полу мантии.

— Тот приём, — сказал он. — В ущелье. Вы сказали, что он тот же, от которого погиб мир.

— Так свидетельствовал основатель Ордена Пепла, видевший последствия обоих. Иных свидетельств нет.

— И вы намерены учить их этому?

— Нет, — сказал Александр. — Этому я не намерен учить никого и никогда. Я намерен учить их тому, как это распознать в чужих руках и как этому помешать.

Ортен смотрел на него снизу вверх.

— В чьих чужих руках?

Ах.

«— очень тихо произнёс Хранитель, — данный человек за одну секунду задал вопрос, к которому мы с тобой подбирались год».

— Магистр, — сказал Александр после паузы. — вы только что сформулировали то, чего я весь год избегал формулировать.

— Тогда позвольте, я доформулирую, — сказал Ортен. — Вы полагаете, что тысячу лет назад мир погиб от этого приёма. Приём был в ваших руках. Вы не помните того года. — Он выждал. — Дренмор, а вам не приходило в голову, что вопрос «кто это сделал» и вопрос «в чьих руках это будет через четырнадцать лет» могут иметь один и тот же ответ?

Александр молчал.

— Я подал запрос, — сказал Ортен, — и не отзову его. Но я хочу, чтобы вы знали, отчего именно я его подал. Не оттого, что вы нарушили постановление, — постановления я нарушал сам, дважды. — Он повернулся, чтобы уйти. — Оттого, что вы единственный человек в этом городе, за которым некому присматривать. У всякого магистра есть Совет, у Совета — устав, у короля — казна и соседи. А у вас, Дренмор, есть только вы, и вы, к вашей чести, это понимаете лучше меня.

Он отошёл на несколько шагов и обернулся.

— И потому я буду ходить на все ваши занятия, — сказал он. — Все четырнадцать лет, если проживу.

Второе занятие он провёл на следующий вечер и провёл его иначе, чем собирался.

Он пришёл в аудиторию без бумаг.

— Тетради закройте, — сказал он. — Сегодня записывать нечего, и, полагаю, сегодня будет полезнее, если вы не станете прятаться за пером.

Десять человек закрыли тетради. Ортен, помедлив, закрыл свою тоже.

— Вопрос, — сказал Александр. — Вчера госпожа Сорд спросила, что делать, если в руках окажется только то, устройство чего не понимаешь. Я ответил: не применять и погибнуть. Ответ верный и совершенно бесполезный, и я всю ночь думал, отчего он бесполезен.

Он прошёлся вдоль кафедры.

— Он бесполезен оттого, что описывает выбор из двух, а выбор из двух в нашем деле не встречается никогда. Я приведу вам подлинный случай. Год назад в ущелье у меня было двести шагов, шесть ударов сердца и вот такой набор возможностей. — Он поднял руку и стал загибать пальцы. — Первое: не делать ничего и смотреть, как пятнадцать обученных людей режут двести девять связанных. Второе: бежать туда и успеть к третьей связке, потому что двести шагов по пеплу — это двадцать два удара сердца, я мерил после. Третье: ударить тем, что я понимал, — накрыло бы четверых, прочие одиннадцать успели бы. Четвёртое: то, что я сделал.

Он опустил руку.

— Заметьте: скверны все четыре. Не «одно хорошее и три дурных» — четыре дурных, различающихся только тем, кто именно ляжет. Так вот, первое, чему я обязан вас научить на втором курсе, — считать все четыре, а не два. Человек, видящий два выхода, всегда выбирает из них худший, потому что второй ему подсказывает страх.

— Магистр Дренмор, — подал голос Виктор. — А если считать некогда?

— Считать надо было заранее, — сказал Александр. — Виктор, всякий, кто полагает, что решение принимается в те шесть ударов сердца, ошибается. В те шесть ударов человек достаёт готовое. Что успел заготовить — то и достанет. — Он оглядел аудиторию. — Поэтому весь этот год мы будем заниматься тем, что покажется вам чрезвычайно скучным. Мы будем разбирать положения. Не плетения — положения. Двести шагов, шесть ударов, пятнадцать и двести девять. Тридцать шагов, один удар, двое и один. И так до тех пор, покуда у вас в голове не заведётся запас.

Он сел на край кафедры — впервые за два года.

— И, господа, ещё одно, поскольку я обещал вчера говорить прямо. Заготовленное решение имеет одно свойство, о котором не пишут в наставлениях: оно срабатывает само. Не тогда, когда вы решите его применить, а тогда, когда положение совпадёт с заготовкой. — Он помолчал. — Я в ущелье не принимал решения. Я его достал. И это, полагаю, единственная часть той истории, которую я до сих пор не в состоянии себе простить.

В третьем ряду у прохода магистр Ортен очень медленно открыл тетрадь и левой рукой записал первую строку.

Вечером Александр сидел в отведённых ему покоях на академическом подворье и не мог заставить себя работать.

«— сказал Хранитель, — тебя занимает вопрос Ортена».

старина. он задал его вслух, а я весь год носил его в голове несформулированным, и это, как выяснилось, две совершенно разные тяжести.

«Изложи».

Изволь. — Александр отодвинул бумаги. — Первое: тысячу лет назад мир погиб от приёма, которым я владею. Второе: я не помню того года, и не помню потому, что сам себе это устроил. Третье: я оставил приказ не давать себе вспомнить. Четвёртое: восьмой сказал семерым «он не виноват, он единственный, кто пытался», и это единственное свидетельство в мою пользу, и оно получено через девятьсот двенадцать лет из вторых уст от человека, которого нет.

«И?»

И вот теперь пятое, — сказал Александр. — Печать рвётся. Через четырнадцать лет всё повторится. И единственный человек, у которого есть навык, необходимый для того, чтобы это остановить, — это тот же самый человек, у которого есть навык, которым это, возможно, было начато.

Хранитель молчал.

Старина, скажи мне честно. Тебе не приходило в голову, что приказ, который ты держишь, может быть не про стыд и не про безопасность памяти? Что он может быть про меня?

«Приходило».

Когда?

«Позапрошлой ночью, — сказал Хранитель. — Когда ты стоял в дверях детской пятую ночь подряд и смотрел на её руку».

Он помолчал.

«Александр, я обязан сказать тебе ещё одно, и, я обдумывал это две ночи. Формулировка приказа заканчивается словами „если ты когда-нибудь встретишь меня, а я буду помнить, — беги”».

Помню, старина.

«Так вот. Я год полагал, что это сказано мне на случай, если ты вспомнишь сам. — Хранитель сделал паузу. — А позапрошлой ночью подумал: а что, если это сказано мне на случай, если я встречу не тебя?»

Александр очень медленно поднял голову.

Поясни.

«Тот, кто отдал приказ, — сказал Хранитель, — говорил о себе в третьем лице: „если я вернусь и не буду помнить”. Он предполагал, что вернётся. Он не предполагал, что вернётся один раз».

Совет собрался через три дня и рассмотрел запрос магистра Далля о совмещении должностей — тот самый, зимний, подписанный семнадцатью.

Запрос отклонили двадцатью двумя голосами.

Запрос магистра Ортена — о выходе преподавателя закрытого курса за пределы постановления — приняли к рассмотрению единогласно и передали в комиссию, назначив срок доклада на первое число осеннего месяца.

Магистр Стейн, объявив это, добавил от себя:

— И я прошу собрание отметить в протоколе, что запрос подан лицом, присутствующим на занятиях по постановлению этого же Совета и обладающим наилучшей осведомлённостью о существе дела. за минувшие двести лет мы не получали более добросовестного доноса.

Из зала засмеялись — впервые за заседание.

Ортен не улыбнулся.

А через полчаса, когда собрание уже расходилось, в дверях зала появился человек в коронной ливрее, и Александр по одному тому, как он вошёл — не поклонившись, не дожидаясь позволения, — понял, что четыре спокойных дня кончились.

— Господин Дренмор. От барона Ласка. Велено немедленно.

Александр сломал печать.

Внутри было пять строк.

«Немедленно в Ольховый двор. Его величество выехал туда сегодня утром, отменив приём послов.

Стылые Дворы. Сто десять вёрст от линии. Сорок один двор.

Все живы.

Никто не помнит зимы.

Х.Л.»

«— сказал Хранитель, — магистр Морвейн был прав дважды за один месяц».

старина. — Александр аккуратно сложил лист. — Одиннадцать лет до Стылых Дворов, посчитал он. я нахожу совершенно невыносимым, что оно управилось за одиннадцать недель.

Глава 3. Арифметика конца

Стылые Дворы стояли на четыре дня пути севернее последней ардвейнской заставы, в землях, которые ни одна корона всерьёз не считала своими, — сорок один двор, две мельницы, часовня без причта и общинный выпас, на котором к маю уже стояла трава.

Александр приехал туда на девятый день после отъезда из Кайрана и провёл в селении шесть суток.

Он ехал не за тем, чтобы увидеть: увиденное он представлял себе достаточно точно по Малым Вязам.

Он ехал считать.

С ним были магистр Морвейн, коронный писарь Ирвин Кросс, Кассандра и восемь конных Северной ведомости, которых Ласк придал с формулировкой «для сохранности расчётов».

Работали по форме, разработанной Морвейном за зиму и отпечатанной в коронной палате в двухстах экземплярах: опросный лист в четырнадцать граф, по одному на человека, с обязательным заполнением графы «отвечал ли опрашиваемый охотно».

Опросили девяносто семь человек из ста четырёх.

Семерых опросить не удалось: четверо детей младше двух лет, глухой старик и двое пастухов, ушедших с отарой и не вернувшихся к концу работ.

Результат был следующий.

Все девяносто семь не помнили отрезка с двадцать девятого ноября по одиннадцатое марта. Сто три дня.

За эти сто три дня в селении прошла зима: скотина была прокормлена, солома израсходована на две трети, дрова выбраны из двух поленниц из трёх, в четырёх дворах чинилась упряжь, а в одном — перекладывалась печь, и работа была брошена на середине, что заметил не Морвейн, а Кассандра.

Родилось двое детей.

Умер один старик, и его похоронили, и могила была на кладбище, и крест на ней стоял, и никто не мог сказать, кто его ставил.

— Дренмор, — сказала Кассандра на третий день. — Граница круглая.

— Уже?

— Уже. — Она села на завалинку и стала счищать с сапог налипшую грязь. — Полторы версты семьсот шагов поперёк. Я обошла кругом за день. Трава ниже на локоть, как в Малых Вязах, только тут заметнее — тут выпас, тут видно.

— Центр?

— Вот, — сказала Кассандра. — Вот за этим я и пришла.

Она перестала счищать грязь.

— В Малых Вязах центр приходился на часовню, — сказала она. — Я тогда решила: часовня и часовня, самое приметное место в селе. А тут центр — не часовня. Тут центр в двухстах шагах от околицы, на выпасе, где ничего нет.

— Совсем ничего?

— Совсем, — сказала Кассандра. — Я там всё облазила на четвереньках. Ни ямы, ни камня, ни кострища. Трава как трава. — Она подняла глаза. — Дренмор, я это к чему. Оно открылось не в селе. Оно открылось рядом с селом и накрыло его краем.

Морвейн, услышав это, отложил перо и сидел неподвижно, наверное, минуту.

Потом попросил показать.

Они втроём отшагали двести шагов от околицы и встали посреди пустого выпаса, на ровном месте, где действительно не было ничего, кроме травы и одиноко торчащего репейника.

Морвейн обошёл это место трижды.

— Юный наследник, — сказал он. — Я обязан задать вам вопрос, и он покажется вам глупым.

— Задавайте.

— Вы что-нибудь чувствуете?

Александр помолчал.

«— заметил Хранитель, — тебе следует ответить честно, а не так, чтобы магистру было спокойнее».

— Нет, — сказал Александр. — Ничего. И, магистр, это меня тревожит значительно сильнее, чем если бы я чувствовал. Я стою в центре круга, накрывшего сто четыре человека три месяца назад, и не ощущаю ни малейшего следа. А след должен быть. Всякое воздействие такого размера оставляет за собой хотя бы истощение почвы.

— Трава ниже, — заметила Кассандра.

— Трава ниже на локоть, — согласился Александр. — По окружности. А в центре она обыкновенная. — Он оглядел выпас. — Иными словами, здесь ничего не произошло. Произошло там, где теперь трава ниже, — то есть по краю. По границе.

Морвейн замер.

— Юный наследник. Вы сейчас сказали, что работа была не в центре, а по контуру.

— да.

— Но ведь это же… — Морвейн сорвал очки. — Это же обвод! Это то же самое, что делает всякий из нас, ставя защитное плетение вокруг дома! Мы не заполняем объём, мы очерчиваем границу, а внутри ничего не происходит, потому что внутри — просто «внутри»!

Он вцепился в собственные волосы.

— Юный наследник, если это обвод, то у него есть замыкание. Всякий обвод где-нибудь замыкается — там, где начали и кончили. И в этой точке всегда остаётся след, всегда, это невозможно скрыть, я тридцать лет…

— Ищите, — сказал Александр.

Замыкание нашли на пятый день.

Нашёл его не Морвейн и не Кассандра, а один из конных Северной ведомости, восемнадцатилетний парень по имени Дарко, посланный обходить границу с мерным шнуром и приказом отмечать колышками всякое место, где трава ведёт себя не так.

Он воткнул сорок один колышек, из которых сорок оказались вздором.

Сорок первый стоял на северной стороне круга, у самой опушки, и в этом месте трава не была ниже.

Она была выше.

Полоса шириной в три шага и длиной шагов в двенадцать, где трава поднялась чуть не по колено, — сочная, тёмная, какая бывает на месте старого кострища или там, где годами стояла скотина.

— Юный наследник, — сказал Морвейн очень тихо, стоя над этой полосой на четвереньках. — Здесь избыток.

— Чего избыток?

— Всего, — сказал Морвейн. — Юный наследник, всякое плетение имеет остаток. Когда мы очерчиваем контур, мы тратим, и по контуру остаётся истощение — вот оно, вокруг, трава ниже. А в точке замыкания остаётся то, что не потратилось. Излишек. — Он поднял голову. — Это его излишек. Тот, кто это делал, ошибся в расчёте и вложил больше, чем требовалось.

Он сел прямо на землю.

— Юный наследник, — сказал он. — Вы понимаете, что мы только что установили?

«— сказал Хранитель, и в его голосе было нечто, чего Александр не слышал с прошлого года, — тебе следует произнести это самому. Магистр сейчас скажет мягче».

— Мы установили, — сказал Александр, — что это делает не явление.

— Мы установили, что это делает практик, — сказал Морвейн.

Шестой день Александр потратил на то, ради чего, и приехал, — и потратил его не на измерения.

Он ходил по дворам.

Он заходил в избы, садился, брал кружку и разговаривал — про овёс, про упряжь, про то, почём нынче соль у прасолов, — и все шесть часов, что это продолжалось, магистр Морвейн с двумя опросными листами ходил за ним следом и не понимал ровным счётом ничего.

— Юный наследник, — не выдержал он на четвёртом дворе. — Мы же всё выяснили. Девяносто семь опросов, четырнадцать граф.

— Мы выяснили, чего они не помнят, магистр, — сказал Александр. — Я хочу знать, как они живут.

— Но какое это имеет…

— Прямое, — сказал Александр. — Магистр, в Малых Вязах вы записали, что беспокойства не выказал ни один пострадавший, и это, полагаю, самая важная строка во всём вашем отчёте. Так вот, я хочу понять, отчего.

К вечеру он понял и, поняв, пожалел.

Стылые Дворы жили превосходно.

Не «неплохо для селения, потерявшего зиму», а именно превосходно — лучше, чем жили соседние, не потерявшие ничего. За сто три дня, которых никто не помнил, скотина была ухожена, дрова выбраны ровно, упряжь починена в четырёх дворах, а печь в пятом переложена так, что печник из ближней слободы, приглашённый поглядеть, сплюнул и сказал, что сам бы так не сложил.

— Дренмор, — сказала Кассандра, когда он изложил это вечером. — Вы хотите сказать, что они всю зиму работали?

— Я хочу сказать, что всю зиму работа шла, — поправил Александр. — Кто её делал — вопрос отдельный, и я не берусь на него отвечать.

— Так они же сами. Больше некому.