Наследие тьмы 5. Равновесие

Он переворачивал её каждые четверть часа. Точно. Александр засёк по песочным часам, принесённым Кроссом, и проверил семь раз подряд: четверть часа, страница, четверть часа, страница.

Независимо от того, докуда дошёл палец.

— Магистр, — сказал он вечером. — Он не читает и не считает. Он выдерживает распорядок.

Метод придумали втроём — Морвейн, Грейв и Одвин, — и придумали его за пять дней, и Александр в этом почти не участвовал, о чём впоследствии не жалел.

Начал Грейв.

— Господа, — сказал он на второй вечер, — я двадцать лет вёл дознание и скажу вам, что усвоил. Человек, который не хочет говорить, всё равно говорит — телом, привычкой, порядком действий. Когда я допрашивал орденских беглецов, я половину узнавал не из ответов, а из того, в каком порядке человек снимает и надевает вещи.

— Магистр, — осторожно заметил Морвейн, — но эти люди не «не хотят». У них нет содержания.

— Вот именно, — сказал Грейв. — У них нет содержания и остался порядок. А порядок, магистр, есть отпечаток содержания. Я не могу спросить у него, что он делал. Но я могу поставить его в положение и посмотреть, что он станет делать.

Одвин, слушавший молча, поднял голову.

— Магистр Грейв. Вы предлагаете их пробовать.

— Предлагаю.

— Как скотину.

— Хуже, — сказал Грейв. — Скотина хотя бы возражает.

В избе стало тихо.

— Одвин, — произнёс Александр. — Скажите вслух, что вы думаете, и скажите сейчас, а не через месяц.

Одвин долго молчал.

— Я думаю, что это мерзость, — сказал он. — И я думаю, что мы это сделаем. И я думаю, что через двадцать лет об этом напишут, что Орден Пепла ставил опыты на беспамятных, и напишут правду. — Он посмотрел на Грейва. — Магистр. Одно условие, и оно не обсуждается. Всё записывается. Всё, включая то, что мы сегодня сказали. Слово в слово, с именами говоривших. Я не желаю, чтобы через двадцать лет кто-нибудь смог сказать, будто мы не понимали, что делаем.

Проб было четырнадцать.

Двенадцать не дали ничего.

Северина сажали за пустой стол — он сидел. Клали перед ним перо — он брал и держал. Ставили миску — ел. Выводили во двор — шёл и садился лицом на север. Давали в руки орденский нож — держал, не проявляя ни малейшего интереса, и, положенный на стол, оставлял.

Четверых дозорных — старшего, среднего, младшего и женщину — пробовали тем же порядком и получили то же: они были живы, послушны и пусты.

Тринадцатая проба была идеей Одвина.

— Приходную книгу он держит четверть часа и переворачивает, — сказал он. — Это его распорядок, и он не орденский: у нас страницу не переворачивают по времени. Стало быть, распорядок чужой. Стало быть, кто-то его этому научил.

— Или он видел, как это делают, — сказал Грейв.

— Или видел, — согласился Одвин. — Так вот. Я хочу посадить рядом с ним второго.

— Кого?

— Меня, — сказал Одвин. — Я сяду напротив с той же книгой и стану делать то же самое. И посмотрим, изменится ли что-нибудь.

Ничего не изменилось.

Одвин просидел напротив него шесть часов, ведя пальцем по строкам и переворачивая страницу по песочным часам. Северин не отреагировал ни разу.

Четырнадцатая проба принадлежала Морвейну, и Морвейн предложил её на девятый день, ночью, разбудив всех.

— Мы делаем не то, — сказал он, стоя посреди избы в ночной рубахе и с подсвечником. — Простите. Мы делаем не то с самого начала, и я понял это только сейчас, потому что мне приснилась моя матушка.

— Магистр…

— Дайте сказать, покуда держу. — Морвейн поставил подсвечник. — Мы всё время даём ему предметы. Книгу, перо, нож, миску. Мы полагаем, что предмет вызовет привычку. А привычка, господа, вызывается не предметом. Она вызывается положением.

— Поясните, — сказал Александр.

— Мне приснилось, как матушка звала меня к столу, — сказал Морвейн. — Мне шестьдесят один год, она умерла тридцать лет назад, и я, не помню ни её голоса, ни слов. Но я во сне пошёл. Понимаете? Не вспомнил — пошёл. Потому что «зовут к столу» — это не предмет и не слово. Это положение, в котором у человека есть только одно действие.

Он оглядел всех.

— Мы спрашиваем у него: что ты делал? Надо спрашивать иначе. Надо ставить его в положение и смотреть, какое действие у него единственное.

Первое положение придумали к утру.

К Северину подошли двое братьев, взяли под руки, вывели за околицу и оставили одного в трёхстах шагах от обители, лицом на юг.