Наследие тьмы 5. Равновесие

Александр Фрост

Наследие тьмы 5. Равновесие

Глава 1. Не на девять шагов

Верена Дренмор произнесла своё первое связное слово в конце марта, на исходе первого года жизни и восьмого месяца, — и слово это, к глубокому неудовольствию обоих её родителей, оказалось «Марта».

— — заметил Александр, — я нахожу это несправедливым.

— Ты полгода отсутствовал, — отозвалась Изольда, не отрываясь от рукоделия, в котором за минувший год так и не преуспела. — А Марта присутствовала.

— Изольда, я произносил при ней слово «отец» не менее двухсот раз. Методично. Ежедневно. С чётким разделением слогов.

— Именно поэтому она его и не сказала. — Изольда воткнула иглу. — Александр, ребёнок повторяет за тем, кто с ним разговаривает, а не за тем, кто его дрессирует. Марта с ней разговаривает. Ты с ней проводишь занятия.

«— с отвратительным удовольствием заметил Хранитель, — тебе только что указали на изъян в педагогическом методе, который ты, применял и к взрослым».

Старина, если ты сейчас начнёшь проводить параллели с моими учениками…

«Я как раз собирался начать с двенадцати слушателей закрытого курса. У них, полагаю, ровно та же беда: ты им читаешь, а не разговариваешь».

старина, за минувший год ты сделался решительно невыносим.

Он посмотрел на дочь.

Она сидела на ковре, обложенная подушками, — за зиму она выучилась ходить, и ходила теперь всюду с деловитой стремительностью человека, у которого множество неотложных дел, — и в данную минуту с сосредоточенным упорством пыталась запихнуть деревянную ложку в узкое горло кувшина.

Ложка не влезала.

Верена попробовала одиннадцать раз. Александр считал.

На двенадцатый она отложила ложку, взяла кувшин обеими руками, посмотрела в него, перевернула, вытрясла на ковёр остатки воды, оценила результат и снова взялась за ложку.

«— заметил Хранитель, — она только что провела эксперимент».

старина, она только что проверила, не в кувшине ли дело. за тысячу лет я знавал магистров, не додумавшихся до этого к сорока годам.

Курьер Северной ведомости прибыл на четвёртый день после первой оттепели, и Александр понял, что дело скверно, прежде чем сломал печать.

Курьеров ведомства он знал в лицо всех четверых. Этого — Стеня, самого молодого, гонявшего южное направление, — он видел за минувшую зиму шесть раз, и всякий раз тот входил, кланялся, отдавал пакет и просил разрешения обогреться.

Сегодня он не попросил.

Он стоял в холле, в мокром плаще, с которого натекла лужа, и держал пакет обеими руками, и по нему было видно, что за последние сутки он не слезал с седла и не намерен слезать.

— Мне велено дождаться ответа и везти обратно, — сказал он. — Барон сказал: «Пусть хоть одну строку, но сегодня».

«— быстро произнёс Хранитель, — тебе следует читать стоя».

Александр сломал печать.

Внутри было три листа.

Первый — донесение Одвина, писанное уставным орденским почерком, но не рукой писца: почерк был крупный, неровный, и Александр, повидавший за тысячу лет достаточно донесений, узнал в нём почерк человека, писавшего сам, потому что не пожелал диктовать.

«Промер произведён двадцать восьмого числа, при пяти свидетелях, от репера, поставленного магистром Морвейном прошлым летом.

Прошу считать нижеследующее не ошибкой. Промер произведён трижды, тремя разными людьми, тремя разными мерными шнурами, с промежутком в сутки. Расхождение между тремя измерениями — четыре шага.

Расстояние от репера до линии сократилось на две версты сто сорок шагов.

Осенний промер, произведённый в тех же условиях, показал прежнее расстояние. Между промерами — сто пятьдесят два дня.

Обитель на месте. Братьев двадцать два, потерь нет. Четверо дозорных и брат Северин находятся на прежнем месте, но переместились: они теперь сидят на семьсот шагов южнее, чем сидели осенью, и я утверждаю, что их никто не переносил. Кормим.

Приходная книга ведётся. Промер внесён.

Одвин, ведающий делами Ордена».

Александр прочёл это дважды.

Потом положил лист на столик у зеркала — очень аккуратно, потому что руки у него в эту минуту были не вполне свои, — и взял второй.

Второй лист был от Ласка.

«Господин Дренмор. Я знаю, что вы сейчас пересчитываете, и знаю, что у вас получится. У меня получилось четырнадцать шагов в сутки против девяти прошлогодних.

Не тратьте на это времени. Считает не так.

Возьмите третий лист.

Х.Л.»

Третий лист был таблицей.

Четыре столбца: дата промера, расстояние от репера, число суток от предыдущего промера, шагов в сутки. Строк было шесть — все промеры, произведённые с прошлого лета.

Александр посмотрел на последний столбец.

Девять.

Девять.

Одиннадцать.

Четырнадцать.

Девятнадцать.

Двадцать шесть.

«— сказал Хранитель, — тебе следует сесть».

старина, мне следует немедленно позвать Морвейна.

Морвейн работал два дня.

Он занял под это большой стол в библиотеке, обложился листами, потребовал у Марты весь запас свечей и на второе утро объявил, что ему нужен второй счётчик, потому что «руки устают, а ошибка в четвёртом знаке испортит всё».

Вторым счётчиком вызвался быть коронный писарь.

Точнее — новый коронный писарь: Ласк прислал его прошлой осенью взамен Курта Хальда, и звали его Ирвин Кросс, и был он двадцати восьми лет, немногословен, дотошен и с первого дня в поместье заслужил у Марты характеристику «этот не жрёт, этот считает».

Он считал шестнадцать часов подряд.

К вечеру второго дня Морвейн вышел к ужину, сел, отодвинул тарелку и произнёс:

— Юный наследник. Оно ускоряется.

— Это я установил самостоятельно, магистр, — заметил Александр. — для данного вывода мне хватило шестого столбца.

— Нет, — сказал Морвейн. — Простите. Я неточно выразился, а сейчас неточность недопустима. — Он придвинул лист. — Оно не просто идёт быстрее. Оно ускоряется равномерно.

В библиотеке стало тихо.

— Поясните.

— Смотрите сюда. — Морвейн ткнул пером. — Прирост скорости между промерами: два, три, пять, семь. Отношение приростов к промежуткам — постоянное, с отклонением менее сотой доли. Юный наследник, это кривая. Правильная кривая, описываемая одним выражением, которое я вывел вчера в четвёртом часу ночи, и я с тех пор четырежды пытался найти в нём ошибку и не нашёл.

— И что даёт выражение?

Морвейн помолчал.

— Оно даёт срок, — сказал он. — При сохранении зависимости граница достигнет ближайшего жилья — деревни Стылые Дворы, сто десять вёрст — не через триста лет, как я полагал прошлым летом. И не через тридцать пять.

— Сколько, магистр?

— Одиннадцать лет, — сказал Морвейн. — До Кайрана — четырнадцать. До Тенистой долины — пятнадцать с половиной.

«— очень тихо произнёс Хранитель, — тебе следует потребовать проверки».

старина, магистр её уже произвёл, и произвёл четырежды, и именно поэтому у него такое лицо.

Александр смотрел на кривую.

Она была нарисована пером, аккуратно, с подписанными делениями, и начиналась почти горизонтально, и загибалась кверху, и к правому краю листа уходила почти отвесно.

— Магистр, — сказал он. — Один вопрос, и я прошу отвечать не как учёный, а как человек, вычисливший это первым. Вы уверены, что она загибается, а не выпрямляется?

Морвейн поднял на него глаза.

— Юный наследник, — сказал он, — за минувшие сутки я задал себе этот вопрос семь раз. — Он снял очки. — Я не уверен. У меня шесть точек. По шести точкам можно провести и такую кривую, и другую, и третью. Всё, что я могу утверждать честно: из тех кривых, что проходят через мои шесть точек, самая простая — эта. Прочие требуют допущений, которых у меня нет.

— А если оно выпрямляется?

— Тогда, — сказал Морвейн, — у нас от восьмидесяти до ста лет и время подумать. — Он надел очки обратно. — Но я, юный наследник, тридцать лет проработал в Академии и скажу вам как человек, четырежды видевший, чем кончается «возможно, оно выпрямится». Оно не выпрямляется. Оно никогда не выпрямляется. Оно выпрямляется только в отчётах тех, кому надо дожить до пенсии.

Ответ Ласку писали в ту же ночь.

Он вышел коротким — Александр переписал его дважды и в окончательном виде оставил семь строк, — и все семь были сухи, как отчёт о ремонте моста.

«Барон. Расчёт магистра Морвейна прилагаю в двух копиях, с выкладками.

Срок при простейшем допущении: одиннадцать лет до ближайшего жилья, четырнадцать до столицы.

Прошу довести до его величества немедленно и без смягчений. Прошу также довести, что расчёт построен на шести измерениях и что честный человек на месте магистра назвал бы его правдоподобным, а не доказанным. его величество способен работать с такой формулировкой; полагаю также, что канцлер способен извлечь из неё повод не работать вовсе.

Выезжаю в Кайран, как встанут дороги.

А. Дренмор».

Стеня уехал на рассвете, и, глядя ему вслед с крыльца, Александр поймал себя на соображении, показавшемся ему неуместным до неприличия.

старина, я завидую этому мальчишке. Он повезёт лист, на котором написано, что миру осталось четырнадцать лет, и всю дорогу будет думать о том, где менять лошадей.

«— отозвался Хранитель, — в этом и состоит основное преимущество всякой службы. я подозреваю, что человечество выдумало должности именно ради этого».

Кассандра появилась во дворе, когда он ещё стоял на крыльце.

Она жила в поместье с прошлой осени — официально в качестве посольства Тенистой долины при доме Дренмор, фактически же занималась тем, чем занималась всю жизнь: ходила, смотрела и запоминала.

Марта, поначалу принявшая её настороженно, к зиме прониклась и теперь именовала «нашей долинной», что в её системе означало высшую степень принятия.

— Дренмор. Правда, что четырнадцать лет?

— Уже знаешь?

— Морвейн ночью выходил во двор и разговаривал сам с собой, — сказала Кассандра. — Довольно громко.

«— заметил Хранитель, — секретность в этом доме организована на редкость своеобразно».

— Правда, — сказал Александр. — При простейшем допущении.

Кассандра кивнула, будто услышала прогноз погоды.

— Тогда у меня к вам разговор, и лучше сейчас, покуда вы не уехали. — Она поднялась на две ступени и села на крыльцо. — Я всю зиму ходила по вашим волостям.

— Я заметил.

— Не заметили. Вы полагали, что я езжу по деревням от скуки. — Она смотрела прямо перед собой. — Дренмор, я обошла двадцать девять селений. Не ваших только — соседских тоже, и барона Ринвальда, и монастырские. Я расспрашивала не про Орден и не про политику. Я расспрашивала про беспамятство.

Александр медленно опустился на ступень рядом с ней.

— Продолжай.

— Из двадцати девяти в семи мне рассказали случаи, — сказала Кассандра. — Не про сёла — про людей. Отдельных. Пастух ушёл с отарой на день пути и вернулся через четыре, и отара цела, и он клянётся, что был день. Баба в Косом Логу принесла из леса корзину земляники в конце сентября и не поняла, отчего все смеются. Мужик уснул на покосе и проспал, по его счёту, час, а покос за это время скосили без него, и он не поверил и подрался.

«— очень тихо произнёс Хранитель, — тебе следует спросить о сроках».

— Когда это было?

— Вот, — сказала Кассандра. — Вот за этим я и пришла. Все семь случаев — за минувшие два года. Я нарочно спрашивала, не бывало ли такого при дедах. Не бывало. Слыхали про порчу, про лешего, про дурную воду — про это не слыхали.

Она повернулась.

— Дренмор, до Тишины отсюда тысяча двести вёрст. У нас тут не выцветают сёла, у нас пропадает по человеку. Но пропадать оно начало два года назад, а не двести.

Александр молчал долго.

Старина.

«Слышу».

Морвейн считает по границе. Граница — это то, где оно уже закончило. А это, — он смотрел на утоптанный весенний снег во дворе, — это, полагаю, то, как оно пробует.

«— сказал Хранитель, — тебе следует немедленно сообщить об этом магистру, покуда он не отправил свою кривую королю».

Кривая уже уехала, старина. С мальчишкой, который думает о лошадях.

Магистра Морвейна он застал в библиотеке через час — тот сидел над своей кривой в той же позе, в какой был оставлен, и, судя по нетронутому подносу, за это время не ел.

— Магистр. Отложите перо и слушайте.

Он изложил всё, что рассказала Кассандра: семь случаев, двадцать девять селений, тысяча двести вёрст, два года.

Морвейн слушал, не перебивая, и лицо его по мере рассказа делалось всё более неподвижным.

— Сколько человек в каждом случае? — спросил он, когда Александр закончил.

— Один. Во всех семи — один.

— И все семь — за два года.

— Все семь.

Морвейн очень медленно отодвинул от себя лист с кривой.

— Юный наследник, — сказал он. — Я всю зиму мерил не то.

— Магистр…

— Нет, прошу, дайте договорить, покуда я это держу в голове целиком. — Он потёр лицо ладонями. — Я мерил границу. Граница есть край области, где оно уже закончило работу и ушло. Я строил кривую по краю — то есть по следу. По следу, юный наследник! Всё равно что судить о скорости лошади по глубине копытного отпечатка.

— А эти семь случаев?

— А эти семь случаев, — сказал Морвейн, — это, полагаю, не след. Это работа. — Он схватил чистый лист. — Оно берёт по одному человеку за тысячу двести вёрст от собственной границы. Оно взяло девяносто шесть человек в Малых Вязах за восемьсот сорок. Оно ползёт девять шагов в сутки там, где мы его меряем. Юный наследник, это три разных числа, и до сегодняшнего вечера я полагал, что первые два — исключения, а третье — правило.

— А теперь?

Морвейн поднял голову.

— А теперь я полагаю наоборот, — сказал он. — что девять шагов в сутки — это не то, как оно движется. Это то, как оно оседает. Пепел, юный наследник. Пепел не идёт вперёд. Пепел ложится там, где всё кончилось. Он и должен ползти медленно и равномерно, он и ползёт.

Он схватил перо, и оно тут же брызнуло на лист.

— А само оно, — сказал Морвейн, — уже везде.

В библиотеке стало очень тихо.

— Магистр, — произнёс Александр после паузы. — Я обязан спросить, и спрошу прямо. Вы это утверждаете или предполагаете?

Морвейн замер.

Потом положил перо, аккуратно, поперёк чернильницы, и посмотрел на свои руки.

— Предполагаю, — сказал он. — Простите. Вы правы, что спросили, — я как раз начал делать то, за что тридцать лет ругал студентов. У меня семь рассказов, пересказанных Кассандрой со слов деревенских, и ни одного промера. Это не данные. Это слухи, которые хорошо ложатся в мою догадку, а хорошо ложащиеся слухи — самая опасная вещь в нашем деле.

— Что вам нужно, чтобы это стало данными?

— Люди, — сказал Морвейн. — Много. Не учёные — грамотные. По одному на волость, с бумагой, с чёткой формой опроса и с приказом писать даже тогда, когда писать нечего. — Он поднял глаза. — Юный наследник, вы понимаете, что я прошу? Я прошу поставить в каждой волости королевства человека, который будет вести приходную книгу беспамятства.

«— заметил Хранитель, — за минувшие девятьсот лет данный подход уже кто-то применял».

старина. И, я нахожу совершенно невыносимым то обстоятельство, что мы додумались до этого только сейчас — и додумались потому, что нам показали образец.

Изольда выслушала всё вечером, в детской, где Верена наконец уснула после сорока минут упорного сопротивления.

Она слушала молча, до конца.

— Значит, четырнадцать лет, — сказала она.

— При простейшем допущении.

— Александр, — Изольда посмотрела на него. — Скажи мне одну вещь честно. Ты уезжаешь в Кайран, потом на север, и, полагаю, потом ещё куда-нибудь. Ты будешь считать, спорить с королём и вычислять кривые. Вот скажи: в этих расчётах есть место, где может стать лучше?

Он ответил не сразу.

— Есть, — сказал он. — Одно.

— Какое?

— Если печать можно поставить заново.

— А её можно?

— Не знаю. — Александр смотрел на спящую дочь. — Изольда, я тебе не стану врать, и, за минувший год я усвоил, что врать тебе бессмысленно, поскольку ты всё равно узнаёшь и потом четыре дня не спишь. Я не знаю ни как она поставлена, ни кем, ни на чём держится. Я знаю только, что девятьсот двенадцать лет она держалась, а теперь перестала, и что человек, который вёл этому счёт, осенью объявил, что досчитал.

— И что ты намерен делать?

— То же, что делал всегда, — сказал Александр. — Я намерен идти туда и разбираться на месте. за тысячу лет я не изобрёл ничего лучше.

Изольда помолчала.

— Я поеду с тобой, — сказала она. — Мы договорились.

— Договорились.

— Ты не будешь отговаривать?

— Не буду, — сказал он. — Но я обязан сказать одну вещь, а ты обязана её выслушать, и после этого мы к ней не вернёмся. — Он повернулся к ней. — Это не будет похоже на войну. На войне человека можно закрыть собой. Там, куда мы поедем, закрывать собой нельзя: оно не бьёт, а забирает, и оно не отличает того, кто впереди, от того, кто сзади. Если оно возьмёт тебя, я не смогу сделать ничего — совсем ничего, ни в ту минуту, ни после. Я хочу, чтобы ты решала, зная это.

Изольда долго молчала.

— Знаешь, что самое страшное в том, что ты сейчас сказал? — произнесла она наконец. — Не то, что ты не сможешь. А то, что ты это выяснил заранее. Ты сидел где-то и специально это обдумывал.

— Обдумывал.

— Когда?

— Всю зиму, — сказал Александр. — чаще всего — по ночам, глядя, как ты спишь.

Ночью, когда в доме всё стихло, он спустился в библиотеку и до третьего часа перебирал бумаги.

Восемьсот листов Малахии, переписанные Морвейном набело и переплетённые в четыре тома.

Семьдесят четыре листа отчёта по Малым Вязам.

Промеры Северной ведомости за полтора года.

Опись Хранителя, составленная покойным Куртом Хальдом и подписанная им по всем правилам коронной палаты, — единственный документ на свете, где было перечислено, чего Хранитель не помнит.

Он перечёл её в четвёртый раз за год.

Как оказался в склепе. Кто положил. Что было до склепа — ничего. Собственного имени. Был ли человеком. Где видел знак.

Старина.

«Слушаю».

Один вопрос. Я его не задавал за минувший год ни разу, и, признаться, не задавал намеренно.

«я знаю, какой».

знаешь. — Александр положил ладонь на опись. — Дверь. Ты держишь её по моему приказу. Приказ я услышал год назад, и он не отменился. Так вот, вопрос не о том, что за ней. Вопрос вот в чём: если печать рвётся, если срок вышел, если через четырнадцать лет всё это кончится — приказ всё ещё имеет силу?

Хранитель молчал.

Молчал долго — так долго, что Александр успел встать, дойти до окна и вернуться.

«Александр, — сказал он наконец. — Я обязан ответить точно, поэтому отвечу в два приёма.

Первое. Приказ имеет силу. Он не содержит условий: там нет ни „покуда”, ни „если”, ни „до тех пор, пока”. Он безусловен. Я проверял его формулировку за минувший год, полагаю, тысячу раз».

А второе?

«А второе, — очень тихо произнёс Хранитель, — состоит в том, что я за минувший год научился думать о нём как о приказе, а не как о собственном свойстве. И это, Александр, единственное, что изменилось. Но, полагаю, это немало».

Александр стоял с ладонью на описи.

Старина. Если я однажды попрошу тебя нарушить его — ты нарушишь?

«Нет, — сказал Хранитель. — Ты сам это запретил, и запретил именно на такой случай: „если станет приказывать — не подчиняйся, если станет умолять — не слушай”».

Тогда как?

«— сказал Хранитель, — единственный путь состоит в том, чтобы я решил сам. Не по твоей просьбе. Не тебе в угоду. Сам, по собственному разумению, взвесив последствия и приняв на себя вину».

Он помолчал.

«И, Александр, я обязан предупредить, что этот путь тоже небезупречен. Триста лет в темноте и полтора года при тебе — это всё, чем я располагаю для суждения. У меня, крайне скудная выборка».

Он поднялся наверх в четвёртом часу и по дороге заглянул в детскую.

Верена спала на животе, подтянув колени, как спят все годовалые дети мира, — и левая рука её была вытянута поверх одеяла ладонью вверх.

Александр остановился в дверях.

Знак был виден в свете лампы: замкнутая линия, семь коротких штрихов по окружности, один в центре.

За минувший год ребёнок вырос вдвое.

Знак остался тем же.

«— сказал Хранитель, — ты стоишь здесь третью ночь подряд».

Пятую, старина.

«тебе следует спать».

старина, мне следует научиться делать это одновременно.

Он постоял ещё немного, глядя, как поднимается и опускается спина под одеялом, и пошёл к себе.

За окном, в конце марта, шёл первый настоящий весенний дождь, и по подъездной аллее сходил последний зимний снег.

Одиннадцать лет до Стылых Дворов, — думал он, засыпая. — Четырнадцать до Кайрана. Пятнадцать с половиной до Долины.

А ей сейчас год и восемь месяцев.

Стало быть, к тому времени, когда оно дойдёт до столицы, ей будет пятнадцать.

«— очень тихо отозвался Хранитель, — ты только что произвёл единственный расчёт, который тебе действительно был нужен».

Глава 2. Второй курс

Дороги встали к середине апреля, и первого числа мая Александр приехал в Кайран — на четыре дня раньше, чем требовалось для заседания Совета, и на десять дней позже, чем следовало бы, если исходить из кривой магистра Морвейна.

Академия Равновесия встретила его так, как встречала весь минувший год: вежливо, настороженно и с отчётливым намерением сделать вид, что ничего необычного не происходит.

— Молодой Дренмор, — сказал магистр Стейн, принимая его в том же тесном, заваленном бумагами кабинете. — Прежде чем вы изложите то, ради чего приехали, я обязан предупредить вас о трёх вещах.

— Слушаю.

— Первое: в Совете вас теперь называют «королевским поверенным», и называют не с уважением. — Стейн разлил по кружкам чай, что было дурным знаком: вино он подавал, когда новости были простыми. — Второе: за минувшую зиму семнадцать членов Совета подписали запрос о том, соответствует ли уставу совмещение кафедры с королевской службой. Ответа пока нет, потому что комиссия не собиралась.

— А третье?

— А третье — что запрос подал не магистр Ортен, — сказал Стейн. — Подал магистр Далль, а Ортен голосовал против. И вот это, молодой Дренмор, и есть настоящая новость, из-за которой я вас предупреждаю.

«— заметил Хранитель, — тебе следует уточнить формулировку. Сие может означать как поддержку, так и нечто значительно менее приятное».

старина, это означает, что за минувший год он собрал против меня основания получше. я бы на его месте поступил так же.

Первое занятие второго курса состоялось на следующий вечер, в той же нижней аудитории северного корпуса.