Наследие тьмы 5. Равновесие

— Кассандра, — сказал Александр. — Печь переложена лучше, чем умеет здешний печник. Упряжь починена в четырёх дворах одинаково — я смотрел, там один и тот же шов, а чинили, по идее, четверо разных мужиков. — Он отставил кружку. — И знаешь, что самое неудобное? Крест на могиле старика вытесан не здешним топором. Я его снял и осмотрел. У здешних топор с завалом вправо, у всех, потому что кузнец один. А этот тесали ровно.

«— очень тихо произнёс Хранитель, — тебе следует сформулировать вывод, а не оставлять его висеть».

старина, я предпочёл бы оставить его висеть ещё сутки.

«Александр».

Хорошо. — Он смотрел на огонь. — Внутри контура кто-то жил и работал. Не эти сто четыре человека — кто-то. Он прокормил скотину, выбрал дрова, починил упряжь, переложил печь и похоронил старика, потому что старик умер, а хоронить было надо.

«И?»

И, вот что мне не даёт покоя. Он ставил крест. — Александр помолчал. — Тот, кто ставит крест над чужим стариком в селении, где все спят, не есть стихия и не есть враг. я не знаю, что он такое, но крестов над мертвецами враги не ставят.

Ольховый двор Александр застал в состоянии, которого не видел ни в один из четырёх предыдущих приездов.

Зимняя резиденция была набита.

Во дворе стояли восемь чужих карет, у конюшен спали вповалку кучера, в трапезной флигеля заседала какая-то комиссия, а по коридорам сновали писари с папками, и ни один из них не поднимал головы.

— Двадцать один день, — сказал Ласк, встретив его у крыльца. — Его величество здесь двадцать один день и за это время не был в столице ни разу. Канцлер трижды присылал напоминание о посольстве Приморских городов. Его величество трижды ответил, что посольство подождёт.

— Что происходит, барон?

— Происходит то, господин Дренмор, что вы называете арифметикой, — сказал Ласк. — Только считают её теперь семьдесят человек вместо вашего магистра.

Приём состоялся в тот же вечер и продолжался шесть часов.

Кроме короля и Ласка в кабинете были канцлер Дориан Вельт, двое военных, которых Александр не знал, и человек лет шестидесяти в мещанском платье, представленный как «мастер Ольвен, счётная палата».

Александр докладывал два часа.

Он изложил всё: промеры, кривую Морвейна с обеими оговорками, семь одиночных случаев Кассандры, Малые Вязы, Стылые Дворы, круглую границу, центр на пустом выпасе и полосу высокой травы в точке замыкания.

— Итог, государь, — сказал он. — Первое: сроки, названные зимой, недействительны. Мой магистр считал по границе, а граница есть след, а не движение. Второе: селения накрываются целиком, за один раз, и накрываются в тысяче вёрст от Тишины. Третье, и я прошу отнестись к этому как к предположению, а не как к установленному факту: судя по точке замыкания, это работа практика, а не стихия.

В кабинете было очень тихо.

— Мастер Ольвен, — сказал король.

Человек в мещанском платье поднялся, и Александр отметил, что он поднялся с бумагами, разложенными по трём стопкам заранее.

— Государь. Господа. — Голос у него оказался тусклый и до неприличия спокойный. — Я по казне, и потому скажу только про казну.

Он взял верхний лист.

— Северная ведомость получила за минувшие пять месяцев сорок одно сообщение. Из них подтверждено четырнадцать: два селения — Малые Вязы и Стылые Дворы, и двенадцать одиночных случаев. Не подтверждено двадцать семь, из которых, по моему разумению, восемь ещё подтвердятся.

Он взял второй лист.

— Теперь про то, чего никто не считал. Из четырнадцати подтверждённых случаев девять произошли в местах, через которые идёт торговый путь, и пять — в стороне. — Он поднял глаза. — Я поднял таможенные книги за пять месяцев. Оборот по северному тракту упал на четверть. Не оттого, что дороги хуже: дороги те же. Оттого, что купцы перестали ходить.

— Это слухи, — сказал канцлер.

— Это, ваша светлость, четверть оборота, — невозмутимо отозвался мастер Ольвен. — Слухи — это когда говорят. А когда перестают возить — это уже не слухи, это убыток.

Он взял третий лист.

— И последнее, государь. Мне велено было посчитать, во что обойдётся вывод людей из северных волостей, буде такое решение примется. — Он положил лист на стол. — Я посчитал. Восемнадцать волостей, сорок одна тысяча душ, вместе со скотом, зерном и утварью. четыре с половиной года и вся казна, включая недоимки за три года вперёд.

— А без утвари?

— Без утвари два года, — сказал мастер Ольвен. — И бунт на второй год, потому что мужик, у которого забрали двор и не забрали двор соседа, идёт жечь соседа, а не переселяться.

— Итак, — сказал Ансельм IV, когда все замолчали. — Подведём.

Он встал и подошёл к карте — той самой, с пометками, которую Александр видел здесь два года назад.

— Первое. Мы не знаем, сколько у нас времени. Год назад было триста лет, зимой стало четырнадцать, сегодня господин Дренмор говорит, что и четырнадцать посчитаны неверно. Я не в претензии — я понимаю, что считают, как умеют. Но планировать по этому нельзя.

Он взял со стола перо и провёл им по северному краю карты.

— Второе. Вывести людей мы не можем: у меня нет четырёх лет и нет казны. Могу вывести три волости из восемнадцати, и то не до конца.

— Государь, — начал канцлер.

— Дориан, помолчи. — Король не обернулся. — Третье. Оно берёт по одному человеку за тысячу двести вёрст отсюда. Стало быть, граница, эвакуация и вся моя северная линия обороны есть предмет, не имеющий отношения к делу. Мы охраняем ворота у дома, где нет стен.

Он положил перо.

— И четвёртое, — сказал Ансельм. — Господин Дренмор говорит, что это работа практика.

Он обернулся.

— Дренмор. Скажите мне прямо, при всех, и не смягчайте. Есть ли на свете человек, способный такое сделать?

«— очень тихо произнёс Хранитель, — тебе следует ответить точно, а не честно. Это разные вещи, и сегодня разница существенна».

старина, сегодня они совпадают, и в этом вся беда.

— Да, государь, — сказал Александр. — Один. Я.

В кабинете никто не пошевелился.

— И, поскольку я обязан договорить до конца, — продолжил Александр ровно, — прибавлю следующее. Я не делал этого и не помню, чтобы делал. У меня из памяти вырезан один год из тысячи. Вырезал его я сам, и я сам оставил распоряжение никогда мне его не возвращать. Об этом знают четверо: барон Ласк, магистр Морвейн, моя жена и покойный Верховный Настоятель Ордена Пепла, чьи показания в четырёх томах лежат у вас в коронной палате.

— Вы понимаете, — очень медленно произнёс канцлер Вельт, — что сейчас сказали?

— Понимаю значительно лучше вашего, ваша светлость, — сказал Александр. — Я это соображение обдумываю пятый месяц кряду. я обдумывал его и на пути сюда.

Король долго молчал.

— Ласк, — сказал он наконец. — Отберите у него печать.

Ласк поднялся.

«— сказал Хранитель, — ты предвидел это с четверга».

Со вторника, старина.

Александр снял с пояса овал тёмного серебра с ольховым листом и положил на стол.

— Теперь слушайте, зачем я это сделал, — сказал Ансельм, — потому что я вижу по вашему лицу, что вы решили, будто вас отстранили.

Он подошёл и взял печать.

— Господин Дренмор, вы только что при семи свидетелях объявили себя единственным на свете, кто способен это сделать. Через неделю об этом будет знать столица, потому что из семи человек в этой комнате как минимум двое проговорятся, и я даже знаю которые. — Он не стал уточнять которые. — Так вот, когда об этом заговорят, вас станут искать. И искать вас будут, как ищут преступника, а не как ищут поверенного.

Он положил печать в ящик стола.

— Поэтому королевский поверенный по делам Ордена Пепла с сегодняшнего дня отстранён от должности по подозрению и находится под надзором коронной палаты. Надзирающий — барон Ласк. — Ансельм посмотрел на Александра. — А что вы там будете делать под надзором и куда вас барон Ласк повезёт — это, полагаю, дело барона Ласка, и я в него вникать не намерен.

«— заметил Хранитель после короткой паузы, — данный монарх нравится мне значительно больше, чем это допустимо».

Согласен, старина. впервые за тысячу лет меня арестовали ради моего же удобства.

Ласк проводил его до конюшен уже за полночь.

— Господин Дренмор. Два слова не для протокола.

— Слушаю, барон.

— Я семнадцать лет служу в дознании, — сказал Ласк, — и за это время трижды слышал, как человек сам объявляет себя единственным, кто мог совершить то, за что его ищут. Все три раза человек был невиновен.

— барон, это не столь утешительно, как вам кажется.

— Я не утешаю, — сказал Ласк. — Я говорю к тому, что все три раза настоящий виновник был из тех, кому такое признание было выгодно. — Он остановился. — Дренмор. Кому выгодно, чтобы вы сейчас считали себя виноватым?

Александр остановился тоже.

«Ах», — сказал Хранитель.

старина.

— Барон, — сказал Александр очень медленно. — Вы сейчас задали второй по важности вопрос, заданный мне за последний год.

— А первый?

— А первый задал магистр Ортен девять дней назад. — Александр смотрел мимо него, в темноту двора. — Он спросил: не имеют ли вопросы «кто это сделал тогда» и «в чьих руках это окажется теперь» один и тот же ответ.

— И что вы ответили?

— Ничего, — сказал Александр. — Я до сих пор не ответил.

Он взял повод.

— А ваш вопрос, барон, я, полагаю, теперь буду обдумывать всю дорогу до дома. за минувшую тысячу лет я редко бывал столь недоволен собственной сообразительностью.

— Отчего?

— Оттого, — сказал Александр, садясь в седло, — что мне пятый месяц подсовывают ровно то, что нужно, чтобы я пришёл к нужному выводу. Промеры. Замыкание с избытком. Даже слова покойного Настоятеля. Всё сходится, барон. Всё сходится идеально и в одну сторону.

Он подобрал повод.

— А за тысячу лет я усвоил: если всё сходится идеально, значит, кто-то сводил.

Глава 4. Малые Вязы, второй раз

Известие догнало их на второй день пути от Ольхового двора.

Гонец шёл встречным ходом, с юга, и вёз пакет не Северной ведомости, а загорского епископата — с чужой печатью, чужим сургучом и припиской по-загорски, которую пришлось переводить Кроссу, знавшему наречие по службе.

Приписка была короткая.

«Селение Плешаны, приход Святого Ниса. Девяносто дворов. Все живы. Никто не помнит с середины февраля».

— Плешаны, — сказал Кросс, разворачивая карту прямо на луке седла. — Загорье, север Селенской волости. От Малых Вязов… — Он провёл пальцем. — Сорок вёрст. Может, сорок две.

«— сказал Хранитель, — тебе следует немедленно спросить о размере».

— Что про размер? — спросил Александр.

Кросс перечёл пакет.

— Не указано, господин Дренмор. Указано только, что «поле стоит нежатое, а люди здоровы».

Плешаны стояли в предгорьях — большое, богатое, разбросанное по трём холмам село, с каменной церковью и черепичной крышей на доме старосты, что в Загорье означало примерно то же, что в Ардвейне золочёный флюгер.

Они пришли туда на восьмой день.

Кассандра ушла обходить границу в первый же час, ещё до того, как Морвейн разложил свои опросные листы, и вернулась к вечеру следующего дня, злая и грязная по пояс.

— Три версты сто шагов, — сказала она, садясь прямо на пол в отведённой им горнице. — Дренмор, я мерила дважды.

Морвейн поднял голову от бумаг.

— В Стылых Дворах было полторы версты семьсот шагов.

— Я помню, сколько было в Стылых Дворах, — сказала Кассандра. — В Малых Вязах было полторы версты двести. Тут три сто.

— Вдвое, — сказал Морвейн.

— Вдвое, — согласилась Кассандра.

«— заметил Хранитель, — тебе следует уточнить, вдвое ли по поперечнику или вдвое по площади, поскольку это совершенно разные вещи и вторая значительно хуже».

старина, магистр уже считает.

Морвейн считал восемь минут.

— Юный наследник, — сказал он, откладывая перо. — Поперечник вдвое. Площадь — вчетверо.

Опросили двести одиннадцать человек.

Работа заняла девять дней вместо шести и шла тяжелее, чем в Стылых Дворах, по причине, которую Александр не предусмотрел: Плешаны были богатым селом, а богатое село значительно хуже отвечает на вопросы, чем бедное.

Мужики отвечали осторожно. Староста трижды справлялся, не пойдёт ли из этого податная переоценка. Приходский священник, отец Виллем, поначалу вообще отказался допускать чужих к прихожанам и уступил только после того, как Морвейн предъявил ему форму опроса и терпеливо разобрал с ним все четырнадцать граф.

Результат совпал с прежними до неприличия.

Все двести одиннадцать не помнили отрезка с двенадцатого февраля по двадцать девятое апреля. Семьдесят семь дней.

За эти семьдесят семь дней в селе прошла весна: скотину вывели на выпас, отсеялись, починили мост через ручей и заложили новый сруб под общинный амбар.

Умерло четверо. Все четверо были похоронены, и все четыре креста стояли, и никто не мог сказать, кто их ставил.

Родилось трое.

— Юный наследник, — сказал Морвейн на седьмой день, — я обязан отметить одну разницу, и она мне не нравится.

— Отмечайте.

— В Стылых Дворах отсеяться не успели: там сто три дня зимы, там и не полагалось. — Морвейн перелистнул. — Здесь семьдесят семь дней, и они пришлись на весну. И, юный наследник, они отсеялись. Все девяносто дворов. Ровно, в срок, с соблюдением очерёдности по полям, а очерёдность в Загорье, я справлялся, устанавливается общинным сходом.

— Стало быть, был сход.

— Стало быть, был сход, — сказал Морвейн. — А сход, юный наследник, это не привычка и не распорядок. Это спор. Спор двадцати мужиков о том, кому пахать первым.

Он снял очки.

— Кто-то там спорил.

Крест над одной из четырёх могил Александр осматривал полтора часа.

Он делал это один, на кладбище, к вечеру, и делал методично: снял, обмерил, осмотрел на просвет срез, потом ушёл в кузню и попросил показать все топоры, какие есть в селе.

Топоров нашлось одиннадцать.

Восемь были загорские, с характерным широким лезвием. Три — ардвейнские, привозные, с завалом влево.

Ни один не давал такого следа, как на кресте.

— Дренмор, — сказала Кассандра, когда он вернулся. — Опять ровно тесали?

— Опять, — сказал Александр. — И, Кассандра, теперь я знаю ещё одну вещь. Тот же самый.

Она подняла голову.

— Как определили?

— На кресте в Стылых Дворах, — сказал Александр, — с левой стороны от перекрестья идёт шесть тёсаных граней, и шестая срезана короче прочих, потому что тесавший в этом месте перехватил инструмент. Я это тогда отметил и не придал значения. — Он положил на стол снятый мерный шнур с узелками. — Здесь то же самое. Шесть граней, шестая короче, перехват в том же месте.

Морвейн очень медленно отложил перо.

— Юный наследник. Восемьсот сорок вёрст между сёлами.

— Восемьсот восемьдесят, — сказал Александр. — И четыре месяца.

Точку замыкания искали пять дней и не нашли.

Кассандра обошла контур трижды. Восемь человек Северной ведомости, приданных ей в помощь, воткнули семьдесят четыре колышка, из которых ни один не дал ничего.

На шестой день она пришла к Александру и села напротив с тем выражением лица, которое он за три года научился читать безошибочно.

— Дренмор, я ошибалась.

— В чём?

— В траве. — Она положила на стол горсть срезанных стеблей, разложенных в три пучка. — Я год считала, что трава по контуру ниже. Это неправда. Она не ниже. Она моложе.

Александр придвинул пучки.

— Поясни.

— Вот. — Кассандра ткнула в первый. — Это с выпаса, за версту от контура. Стебель толстый, у корня старая ветошь прошлогодняя, узлов четыре. Обычная трава, третий-четвёртый год.

Она ткнула во второй.

— Это с контура. Стебель тонкий, ветоши нет вовсе, узла два. Это первогодка, Дренмор. Молодая трава на месте старого дёрна.

— А третий?

— А третий, — сказала Кассандра, — я взяла в Стылых Дворах перед отъездом. Смотрите сами.

Третий пучок был толще второго и тоньше первого. Ветошь была, но мало.

— Второй год, — сказал Александр.

— Второй год, — подтвердила Кассандра. — Дренмор, до меня доходило три недели, и я, злая на себя, потому что следопыт я или кто. Трава на контуре не «ниже» — она начинает заново. И, стало быть, по ней можно сказать, сколько кругу лет.

«— сказал Хранитель, и в его голосе появилось нечто, чего Александр не слышал давно, — тебе следует немедленно осознать, что она сейчас предложила».

Осознал, старина.

— Кассандра, — очень медленно сказал Александр. — Ты понимаешь, что это означает?

— Понимаю, — сказала она. — Это означает, что я могу искать старые.

Искали одиннадцать дней.

Кассандра взяла шестерых — троих из ведомости, двоих местных пастухов и Кросса, который увязался сам и впоследствии внёс в журнал одиннадцать строк подряд, начинавшихся словами «поднадзорный отсутствовал, находился в поле», — и работала по системе, которую сама же и придумала за один вечер.

Она не искала круги.

Она искала дороги.

— Двадцать три подтверждённых случая, все на путях, — сказала она. — Стало быть, оно ходит по дорогам. Стало быть, старые тоже на дорогах. Стало быть, я иду по дороге и смотрю траву поперёк.

За одиннадцать дней они прошли сто девяносто вёрст по трём трактам.

Нашли девять.

Из них четыре Кассандра забраковала сама, съездив в ближайшие сёла и выяснив, что там был пожар, выгон или старая гарь.

Пять остались.

— Дренмор, — сказала она вечером одиннадцатого дня, разложив на столе пять пучков травы, помеченных бирками. — Смотрите по возрасту.

Первый пучок — четвёртый год.

Второй — примерно седьмой; Кассандра оговорилась, что за седьмым годом её глазу трудно.

Третий, четвёртый и пятый она положила отдельно.

— Вот эти три, — сказала она, — я не берусь считать. Там уже не трава, там кустарник по контуру, а по кустарнику я не умею. Тут вам ботаник нужен, а не следопыт.

Морвейн взял третий пучок и просидел над ним до полуночи, а потом ушёл в поле и вернулся под утро с целым ворохом веток.

— Юный наследник, — сказал он. — Ольха.

— И что?

— Ольха по контуру, — сказал Морвейн. — Она пошла на голом месте, вся одного возраста, ровным кольцом. Я срезал восемь стволов и посчитал кольца.

— Сколько?

Морвейн сел.

— На третьем — двадцать два, — сказал он. — На четвёртом — сорок один. На пятом, юный наследник, — сто девять.

В горнице долго молчали.

— Стало быть, — сказал наконец Кросс, отложив журнал, — оно было всегда.

— Оно было по меньшей мере сто девять лет назад в ста девяноста верстах отсюда, — поправил Морвейн. — «Всегда» мы не установили и, полагаю, не установим никогда.

— Магистр, — сказала Кассандра. — Не цепляйтесь к словам. Я за одиннадцать дней на трёх трактах нашла пять. Пять на сто девяносто вёрст. А трактов в одном Загорье восемнадцать.

«— сказал Хранитель, — тебе следует произвести очевидное умножение и не произносить результат вслух».

старина, я произнесу.

— Пять на сто девяносто вёрст, — сказал Александр. — Округляя — один на сорок. В одном Загорье трактов на три тысячи вёрст. В Ардвейне — вчетверо больше.

Он оглядел горницу.

— Господа, мы весь год считали случаи. Двадцать три подтверждённых, сорок одно сообщение. И весь год мы полагали, что это много.

— А теперь? — спросил Кросс.

— А теперь, — сказал Александр, — я полагаю, что мы считаем не случаи. Мы считаем те случаи, которые кто-то заметил и о которых кто-то потрудился написать. — Он помолчал. — Магистр Морвейн, вопрос. Сколько людей в Ардвейне и Загорье вместе умеют написать донесение?

Морвейн подумал.

— Грамотных, полагаю, один на сорок. Из них тех, кто напишет в казённое место, а не побоится, — один на десять от них.

— То есть один на четыреста.

— Приблизительно.

— Стало быть, — сказал Александр, — из четырёхсот случаев мы видим один. И это, господа, при том, что круг вчетверо больше прошлогоднего и что за одиннадцать дней на трёх дорогах их пять.

Свидетеля нашли на восемнадцатый день, и нашли случайно.

Его звали Бертольд, он был коробейник родом из-под Селена, лет пятидесяти, и он попался Кассандре на дороге в двух верстах от Плешан, когда она в четвёртый раз ходила проверять контур.

Он попался ей потому, что сидел на обочине и пил.

— Дренмор, — сказала она вечером, — я вам его привела, но предупреждаю сразу: он пьяница, и это не оговорка. Он с зимы пьёт.

Бертольд оказался сухим, жилистым, с трясущимися руками и той особой обидчивой словоохотливостью, какая бывает у людей, которых давно перестали слушать.

— Я говорил, — сказал он, едва сев. — Я в Селене говорил, в управе. Я приставу говорил. Меня в холодную посадили на трое суток за поклёп на приход.

— Расскажите мне, — сказал Александр. — С начала. Я вас в холодную не посажу.

Бертольд рассказывал сорок минут.

Он шёл в Плешаны с товаром в феврале — короб, две штуки холста, ленты, иголки, — и заночевал не в селе, а на выселках, у бобылки, потому что в селе за постой берут, а у бобылки за ленту.

Наутро он пошёл в село.

И не дошёл.

— Не то что не дошёл, — говорил он, вцепившись в кружку. — Я до околицы дошёл. Я вон там стоял, где сейчас берёзы. И оттуда обратно повернул.

— Отчего?

— А оттого, что незачем стало, — сказал Бертольд. — Вот стою я, господин хороший, и мне вдруг ясно так: незачем. Я и пошёл назад. И шёл до самого Селена четыре дня, и всю дорогу мне было хорошо.

Он поднял глаза, и Александр увидел в них то, чего не видел ни у одного выцветшего.

Ужас.

— А потом отпустило, — сказал коробейник. — На пятый день, в Селене, на постоялом. Сижу, ем — и вдруг понимаю: я же товар не продал. Я же в Плешаны шёл. Я две недели шёл, у меня короб полный. И я поворотил от околицы, и мне было хорошо.

Он выпил.

— Вот с того я и пью, господин. Не оттого, что забыл. Оттого, что мне было хорошо.

— Он был на краю, — сказал Морвейн ночью. — Юный наследник, это единственное объяснение. Он подошёл к контуру снаружи, зацепило краем, но внутрь он не вошёл.

— И потому отпустило, — сказал Александр.

— И потому отпустило, — согласился Морвейн. — Юный наследник, это первый человек, попавший под воздействие и сохранивший о нём свидетельство. Первый за всё время. — Он потёр лицо. — И я обязан сказать вслух то, что вы уже поняли. Его показание ничего не стоит.

— Отчего же?

— Оттого, что он пьёт с февраля, сидел в холодной за поклёп и рассказывает историю, которую при желании можно объяснить тремя способами без всякого выцветания. — Морвейн поднял глаза. — Я запишу его дословно и внесу в ведомость с пометкой «свидетельство недостоверно, свидетель нетрезв». Иначе, юный наследник, нашу ведомость через год завалят пьяницами, и мы утонем.

— Согласен, — сказал Александр.

— Вы согласны, — медленно повторил Морвейн, — и вы ему верите.

— Целиком, — сказал Александр. — Магистр, я тысячу лет прожил и скажу вам одну вещь про свидетелей. Человек, придумывающий историю, никогда не сочиняет, что ему было хорошо. Он сочиняет, что ему было страшно, потому что страшное объясняет, отчего он повернул. А этот сидит и мучается пятый месяц оттого, что ему было хорошо. Так не врут.