Маршал в чужом мундире 2. Северный театр

Поисковые группы Первого корпуса тем временем решительно бороздили пустоши. Дважды они проходили в опасной близости от троп Кестера, и оба раза тропы промолчали. Один раз группа наткнулась на старый пустой схрон — законсервированный ещё до войны, без единого следа, — и корпусная сеть три часа гудела докладами об «обнаруженной базе противника». К вечеру Хёгель отрапортовал в штаб группы об «уничтожении опорного пункта». Пункт, судя по записи стрельбы, оборонялся отчаянно: по нему выпустили шестьсот снарядов.

— По пустой скале, — сказал Ланской, слушая перехват. — Шестьсот снарядов главного калибра по пустой скале.

— Лейтенант, — сказал я, — не по пустой скале. По докладу наверх. Это разные цели, и вторая для Хёгеля важнее. Учитесь читать чужую войну: половина всех снарядов в истории выпущена не по противнику, а по собственному начальству.

На одиннадцатые сутки, как я и рассчитывал, у Первого корпуса кончилось терпение вместе с топливной нормой, и Хёгель сделал ход, ради которого мы десять суток мёрзли в схроне.

Он решил, что раз противника нет в пустошах, значит, противник прячется среди своих. И повёл корпус — не группу, корпус, стянув все восемь лучей в кулак, — на единственную «базу противника», которую мог найти на любой карте.

На Крайний.

Перехваченный приказ по Первому корпусу Пухов принёс мне в четыре утра, и формулировка в нём стояла такая, что я перечитал трижды: «...произвести демонстрацию силы в отношении узла Крайний с целью принуждения к выдаче лиц, причастных к нападениям на коммуникации группы».

Демонстрация силы. В отношении узла, где стояли сорок тысяч эвакуированных, госпиталь и четыре тысячи двести человек эшелона Т-4.

— Санкция штаба группы на приказе отсутствует, — добавил Пухов. — Хёгель идёт самовольно. По корпусной сети прошло его личное: «Победителей не судят, а снабженцев я и слушать не стану».

В штабе стало тихо — той особой тишиной, которая у нас означала, что смешное кончилось.

— Обстановка. Времени до подхода корпуса к Крайнему?

— Пятьдесят часов, если пойдут его маршрутом, — сказал Ольсен. — Маршрут в приказе есть: он идёт по главной навигации, парадно. Через переход Косой Створ.

Я посмотрел на карту, и карта, как это бывает в лучшие минуты нашего ремесла, посмотрела в ответ.

Косой Створ. Узость старой навигации, шесть часов хода, стены из рудных отвалов. Мы проходили его дважды и оба раза Кестер ворчал, что «тут бы я в своё время такого наставил».

— Господа. Десять суток мы берегли СамДурака как стратегическую ценность. Объявляю: ценность себя исчерпала. Корпус, идущий пугать госпиталь, перестаёт быть смешным. Слушайте замысел. Кестер — Косой Створ, все изделия, что берегли, срок — тридцать часов, тропы ваши, успеете?

— Обижаешь, — сказал Кестер.

— Бурый — заслон на выходе из Створа, весь «Венец». Ланской — призовые команды в готовность: сдающихся будет много, помяните моё слово. Штоф... — я помолчал. — Карл, вам самая тонкая часть. За два часа до входа корпуса в Створ вы выйдете в их корпусную сеть — она открытая, грех не воспользоваться — и от имени тылового коменданта Крайнего... империя своих комендантов на узле не держит, но Хёгель этого не знает... запросите у адмирала Хёгеля условия сдачи узла.

Штоф моргнул.

— Сдачи?..

— Сдачи, Карл. Испуганным голосом. Пусть СамДурак за два часа до Створа уверует, что узел уже сломлен его решительностью и надо только успеть первым, пока лавры не перехватил штаб группы. Человек, спешащий к капитуляции противника, не тралит узостей. Проверено на четырёх армиях.

Хёгель вошёл в Косой Створ на рассвете по корабельному, походной колонной, с интервалами мирного времени.

За двадцать минут до того Штоф отыграл в эфире свой лучший, по моей оценке, выход сезона — дрожащим голосом пожилого тыловика он умолял «его превосходительство не применять силу к гражданским ярусам» и выторговывал «хотя бы шесть часов на согласование с вице-адмиралом Гагеном», и Хёгель, перебив его на полуслове, продиктовал условия, которые я велел записать целиком как памятник жанру: «Никаких шести часов. Узел выбрасывает сигналы покорности немедленно. Лично адмиралу Хёгелю обеспечить швартовку у главного яруса. Оркестр не обязателен, но желателен».

— Оркестр не обязателен, но желателен, — повторил Бурый с чувством. — Ваше благородие, а ведь он с Юбилейным одной школы.

— Одной, Захар. Сейчас будет выпускной экзамен.

Первые изделия Кестера корпус собрал на втором часу хода по Створу — сразу тройку, головным охранением, — и дальше произошло то, что происходит с решительными людьми в узостях: Хёгель не остановился. Остановиться означало доложить наверх, что корпус застрял на минах по пути к самовольной операции; вперёд лежала капитуляция с желательным оркестром. Он приказал «форсировать заграждение решительным броском».

Решительный бросок через минную узость длился три часа сорок минут и стоил Первому корпусу девяти вымпелов из двадцати шести. На выходе из Створа остатки колонны, потерявшей строй, ход и волю, встретил заслон Бурого — свежий, развёрнутый, с прожекторами.

Я снова вышел в эфир сам.

— Первому корпусу. Говорит контр-адмирал Нахимов. Узел Крайний, куда вы так спешили, — перед вами, в шести часах хода, и на нём действительно ждут: госпиталь на восемьсот коек, сорок тысяч эвакуированных и оркестр — тот самый, желательный. Оркестр, так и быть, сыграет. Условия прежние, вы их знаете от каждого экипажа, который я отпускал: жизнь, довольствие, квитанции. На решение — десять минут. Адмирала Хёгеля отдельно уведомляю: его личный доклад о сегодняшней операции я готов приложить к условиям сдачи в нередактированном виде — пусть его судьбу в Конкордате решает его собственный слог.

Сдались одиннадцать вымпелов из семнадцати уцелевших. Шесть прорвались назад через собственное минное поле — я не преследовал: каждый ушедший вёз в группу лучший доклад о нас, какой можно сочинить.

Флагман Хёгеля сдался предпоследним. Сам адмирал, как доложила призовая команда, встретил их у трапа при полном параде и первым делом потребовал зафиксировать протоколом, что он «стал жертвой заранее спланированной провокации».

— Зафиксировали? — спросил я Ланского.

— Дословно, господин контр-адмирал. Он ещё потребовал занести, что его подвело командование группы, недодавшее сил.

— Тоже зафиксируйте. И передайте адмиралу Хёгелю моё личное восхищение: человек, которого подвели все, кроме него самого, — это цельная жизненная позиция. Таких надо беречь. Довольствие — по норме, портфель... портфеля у него нет? Жаль. Ну, значит, просто довольствие.

Про жизнь в схроне эти десять суток тоже занесу пару строк — для полноты картины и потому, что Верейская всё равно уже всё описала, а мемуарам положено спорить с прессой.

Холодный режим — это когда тепло только в жилых ярусах, свет вполнакала, горячее — по расписанию, а главное занятие свободной смены — не шуметь. На третьи сутки такой жизни любой экипаж начинает тихо звереть, и лечится это единственным лекарством, проверенным на двух театрах: расписанием, набитым до отказа.

Школа шла двумя потоками. Бурый гонял абордажные группы по холодным ярусам — «привыкайте, в бою отопления не подвезут». Ольсен читал молодым аналитикам курс, который сам же и назвал «Скука как разведпризнак». А по вечерам, вместо запрещённой громкой поверки, завёлся жанр, которого я не заводил и который расцвёл сам: тихие байки.

Рассказывали шёпотом, в кают-компании, при свече — электричество экономили. Штоф царил: его репертуар от «номера с колокольчиком» до «оркестр не обязателен» шёл по третьему кругу и обрастал подробностями, которых не было. Ветераны Сурама рассказывали новикам про пенный флот и кота Реактора, и я однажды, стоя в темноте у двери, услышал, как молодой катерник из пополнения спросил с сомнением: «Ну кот-то хоть настоящий был?» — и как ему ответили с четырёх сторон, оскорблённо и хором: «Кот — на довольствии!»

Я ушёл от двери, унося главный вывод десятых суток: соединение, у которого в темноте и холоде главный спор — про кота, к бою готово.

Разбор «восьми ошибок Хёгеля» в школе провели через неделю после боя, и вёл его — по моему назначению — Ланской.

Это тоже был расчёт: молодым про глупость должен рассказывать молодой, у ровесника она усваивается без скидки на «нам, старикам, виднее». Ланской разобрал всё: расходящиеся лучи, открытую сеть, шестьсот снарядов по скале, спешку к чужой капитуляции, — а в конце повесил на доску лист с единственной фразой и сказал:

— А теперь главное, и это не про Хёгеля. Командующий велел закончить разбор вопросом, я заканчиваю. Вот приказ Хёгеля о «решительном броске» через минную узость. Вопрос школе: кто из присутствующих поручится, что, оказавшись старшим в узости, под потерями, со сдачей противника в шести часах впереди, — не отдал бы такой же?

Класс молчал.

— Вот и я не поручусь, — уточнил Ланской. — Поэтому у нас в каждой карточке следующего действия первым пунктом стоит не «вперёд» и не «назад». Первым пунктом стоит «остановись и посчитай». СамДурак у нас не фамилия, господа. Это диагноз, от которого не привит никто. Прививка делается вот здесь, — он постучал по доске, — по вторникам и пятницам. Не опаздывайте.

Мне доложили, и я вписал Ланского в короткий список — тот, который не показываю никому и в котором значатся люди, способные однажды принять у меня соединение. Список стал длиннее на строку. Хорошая была неделя.

Отдельной строкой — быт пленного адмирала, потому что без этой строки портрет СамДурака неполон.

На третий день Хёгель через коменданта передал письменную претензию: питание пленных офицеров «не соответствует различию в чинах» — его кормили с общего котла, как всех. Претензию, по заведённому порядку, отписали в службу горячего питания.

Марфа Игнатьевна прочла, поджала губы и лично отнесла адмиралу обед: тот же борщ, ту же кашу — но на подносе, с полотняной салфеткой, сложенной корабликом.

— Вот. Различие в чинах. Салфеточка. Ешь, горе луковое, вон отощал на своих концентратах.

Хёгель, как доложил конвой, поизучал салфетку, съел всё и претензий больше не подавал. А через неделю комендант с удивлением докладывал, что пленный адмирал интересуется, «по какому наставлению варится первое блюдо, ибо в Конкордате подобного эффекта добиться не удавалось».

— Ответить? — спросил комендант.

— Ответьте, — разрешил я. — Дословно: наставление секретное, передаётся только с присягой. Пусть думает. СамДурак с мечтой о борще — это уже наполовину наш СамДурак.

Из очерка О. Верейской «Шестьсот снарядов» («Транзитный вестник»):

«Мне показали запись: боевой корпус противника сорок минут расстреливает главным калибром мёртвую скалу, докладывая наверх об уничтожении вражеской базы.

Смеяться легко. Я предлагаю посчитать.

Шестьсот снарядов главного калибра — это годовая выработка орудийного завода средней руки. Это тысячи человеко-смен рабочих метрополии Конкордата, это руда, это конвои, которые везли этот боезапас через полгалактики — мимо, к слову, наших призовых команд, бравших с них пошлину.

Всё это вложено в скалу.

Здесь, на театре, говорят: командующий запрещает ненавидеть противника и предписывает над ним смеяться, потому что смеющийся штаб не паникует. Добавлю от себя, штатского человека: на смехе, господа, держится ещё и отчётность. Противник зовёт Нахимова Бухгалтером и думает, что это обидно. Судя по скале, счёт пока сходится не в их пользу».

Гердан-Северный, штаб группы. Трое суток спустя.

Совещание шло второй час, и маршал Ланц молчал уже двадцать минут — с той минуты, как дочитал сводку потерь Первого корпуса.

— Мерц, — сказал он наконец. — Скажите это вслух. Вы заслужили.

— Не имею намерений, господин маршал.

— Имеете. Вы предупреждали протоколом, я поручил Хёгелю, корпус потерян наполовину, самовольно, с позором, о котором противник, будьте уверены, уже известил оба государства. Скажите ваше «я предупреждал», Мерц, и перейдём к делу.

Мерц выдержал паузу.

— Господин маршал, — повторил он. — «Я предупреждал» — это роскошь для мемуаров. По делу: у группы больше нет ресурса на ошибки такого класса. Наступление на Двину без обеспеченного тыла невозможно, тыл без зачистки района невозможен, зачистка силами исполнителей уровня Хёгеля — вы видели. Остался один командир, чей уровень соответствует противнику, и мы оба знаем, почему этот командир до сих пор на вторых ролях.

Долгая тишина.

— Столица её не любит, — возразил Ланц. — Двор её не любит. Она из низов, Мерц, она говорит начальству то, что думает, она...

— Она воюет, — подтвердил Мерц. — Господин маршал, я прошу занести в протокол моё представление: командующим силами обеспечения тыла группы назначить адмирала Дану Корвель. С подчинением ей остатков Первого корпуса, выделенных двадцати вымпелов и всех разведорганов направления. И с полной свободой действий.

Ланц смотрел в переборку.

— Он ведь этого и добивался, — сказал он тихо. — Ваш Нахимов. Всё это время. Он выбивал моих командиров одного за другим, пока у меня не останется выбора, кроме неё.

— Да, господин маршал, — начал Мерц. — Полагаю, именно так. Единственное, что нас извиняет: выбор, к которому он нас принудил, — впервые за кампанию правильный.

Ланц взял стилус и подписал.

— Да поможет нам штаб. Зовите Волчицу.

Приказ ушёл в метрополию тем же вечером, за номером, без сопроводительной записки. Копию Мерц подшил в дело и пометил на полях одно слово, которого в деле быть не должно: «наконец».

Глава 7. Волчица выходит

О назначении Корвель мы узнали через четверо суток — по косвенным признакам, что само по себе было первым звонком: до сих пор о кадровых решениях группы я узнавал из их же открытой болтовни раньше, чем о них узнавали исполнители.

Признаки были такие. Корпусная сеть остатков Первого корпуса замолчала — не зашифровалась, а замолчала: кто-то выключил привычку болтать одним приказом. Ритм конвоев сломался: вместо «раз в шестеро суток» пошла рваная сетка без системы. И с рудных пустошей вернулись двое проводников Кестера с одинаковым докладом: на старых дорогах появились чужие — не корабли, люди. Малые досмотровые партии, тихие, без опознавательных, ходят по заброшенным станциям и разговаривают с транзитниками. Не арестовывают. Разговаривают.

Я собрал штаб и положил на стол досье Корвель — то, тонкое, из шести листов, к которому за месяц не прибавилось ни страницы, и это тоже было признаком.

— Господа, доношу перемену обстановки, и прошу выслушать серьёзно, без привычного веселья. Волчица приняла тыл группы. Разбираю, что мы видим, по пунктам. Пункт первый: она заткнула сеть. Это значит — она первая у них поняла, что мы воюем их же информацией, и лишила нас корма. Пункт второй: она сломала ритм. Все наши операции, все до единой, строились на их регулярности — конвои по графику, проверки по расписанию, реакции по уставу. Регулярность кончилась. Пункт третий, главный: она пошла говорить с людьми. Не документы проверять — Мерц проверял документы, и мы его обыграли, потому что документ можно подделать. Она ищет нас там, где подделать нельзя: в том, что помнят транзитники, старатели, заправщики. Она ищет наши тропы через людей.

— Найдёт? — спросил Бурый.

— Часть — найдёт, — сказал Кестер вместо меня, мрачно. — Люди не железо. Кто продаст, кого прижмут. Я уже дал команду сворачивать восточные ветки, но, командующий, честно скажу: такую, как эта, я в поясе не видал. Мои говорят — она с досмотровой партией сама ходит. Адмирал. Сама. Сидит с транзитником, чай пьёт, про жизнь спрашивает. Про жизнь, понимаешь? А из «про жизнь» у неё карта складывается.

— Потому что она сама из транзитной жизни. — Я сделал шаг от карты. — Из низов, с дальних рубежей. Она не изучает эту среду — она в ней своя. Господа, формулирую новое положение, Пухов — в реестр, крупно: впервые за кампанию против нас работает командир, который воюет не по наставлению, а по местности и по людям. То есть так, как воюем мы. Все наши шаблоны с этой минуты считать скомпрометированными. Все.

— И что взамен шаблонов? — спросил Ланской.

— Взамен шаблонов, лейтенант, — думание, — сказал я. — Дорогое, медленное, штучное. Война только что подорожала для обеих сторон. Это, к слову, лучший комплимент, который противник может сделать: до сих пор мы воевали дёшево, потому что нам позволяли.

Две недели после этого совета прошли в странной тишине, и тишина эта мне не нравилась тем сильнее, чем была глубже.

Волчица не делала ничего громкого. Конвои шли — рваной сеткой, с разным охранением, без системы. Досмотровые партии ходили по пустошам — вежливые, по докладам транзитников: платили за сведения, не жгли, не вешали. Пару раз наши дальние дозоры засекали одиночные корабли на старых ветках — и корабли уходили, не принимая контакта.

— Она составляет карту, — доложил Ольсен на исходе второй недели. — По совокупности: она прощупала одиннадцать старых веток из известных нам семнадцати. Если положить её маршруты на нашу сеть... — он положил, и стало неуютно, — она движется правильно. Не наугад — по логике грузопотока. Ещё две-три недели такого темпа, и она выйдет на действующие тропы.

— Значит, у нас две-три недели, чтобы дать ей то, что она ищет.

Штаб посмотрел на меня.

— Поясняю замысел. Прятаться дальше бессмысленно: от того, кто ищет через людей, не спрячешь сеть, которой пользуются люди. Когда противника нельзя лишить находки — ему надо управлять находкой. Мы дадим Волчице найти тропу. Настоящую — фальшивую она распознает, я бы распознал. Настоящую действующую ветку, на которой она устроит то единственное, что имеет смысл устраивать на вражеской тропе.

— Засаду на призовую команду, — тихо сказал Бурый.

— Засаду на призовую команду, — подтвердил я. — А мы, зная место, придём на её засаду со своей. Классика: охота на охотника. Кестер, нужна ветка, которую не жалко засветить, но за которую она поверит. Бурый — дежурная группа перехвата, лучшие экипажи, готовность с момента... Что, Захар?

Бурый смотрел на карту тяжело.

— Ваше благородие. Разрешите сомнение, по уставу нашей школы. Мы сейчас планируем поймать её на том, что она умная и найдёт тропу. А она планирует поймать нас на том, что мы умные и придумаем ровно это. Я на её месте... — он поводил пальцем, — я бы на её месте дал себя увидеть у ложной цели, а бил бы в другом месте. Там, где у нас привычка.

В штабе стало очень тихо.

Я смотрел на карту, и внутри у меня — впервые за эту кампанию — не было ясности. Было то забытое, зудящее чувство из молодости, из войн, где напротив сидел равный: чувство зеркального коридора, где каждый твой расчёт уже посчитан, и вопрос лишь в том, на какой глубине кто остановился.

— Захар прав, — сказал я медленно. — И я прав. И она, что самое поганое, тоже права, причём в обе стороны сразу. Господа, решение: работаем обе версии. Ловушку на тропе готовим в полную силу. И одновременно — Семён, список всех наших «привычек»: типовых профилей добычи, на которые мы выходим не думая. Всё, что мы делали больше двух раз одинаково.

Пухов составил список за час. В списке было четыре пункта, и против третьего я остановился.

«Топливные конвои малого охранения: перехватываются всегда, приоритетно, силами призовых групп по типовой схеме».

Всегда. Приоритетно. По типовой схеме.

— Вот сюда она и ударит, — заметил я. — Не на тропе, где мы умные. Здесь, где мы жадные.

Он появился через шесть суток — топливный конвой малого охранения, жирный до неприличия: четыре тяжёлых заправщика, два корвета охраны, маршрут краем нашей зоны досягаемости.

Всё в нём было правильно. Слишком правильно — и одновременно недостаточно слишком: Ольсен трое суток препарировал его проводку и не нашёл ни одного признака подставы. Настоящие заправщики, настоящий график, настоящая нужда Второго корпуса в топливе за этим графиком.

— Оценка? — спросил я штаб.

— Пятьдесят на пятьдесят, — честно сказал Ольсен. — Либо это её ловушка, собранная безупречно. Либо это просто конвой, а мы уже видим Волчицу в каждой тени, чего она, возможно, и добивается: противник, который никуда не идёт, потому что всюду подозревает засаду, нейтрализован бесплатно.

И это была правда, и это был тупик, знакомый мне по лучшим войнам: когда обе ошибки стоят дорого — и пойти в ловушку, и не пойти за добычей.

Решение я принял такое: идём, но не по типовой схеме. Состав перехвата — двойной: призовая группа Ланского плюс, скрытно, в стороне и в тени, группа прикрытия Бурого, о которой не знал даже Ланской — не из недоверия, а потому что человек, знающий о прикрытии, ведёт себя на полтона спокойнее, а этот полтона слышен. Точка перехвата — не расчётно-удобная, а на два часа раньше, где нас ждать не должны. Отход — по запасной нитке.

Я перебрал этот план потом тысячу раз, бессонными ночами, и докладываю выводы честно, как учу школу: план был хорош. План учёл всё, кроме одного.

Она тоже учла, что я учту всё.

Засада стояла не у конвоя.

Конвой был настоящий — до последней тонны; она пожертвовала нам четыре заправщика, как жертвуют фигуру за темп. Засада — восемь вымпелов в холодном дрейфе, суточной выдержки, без единого активного сигнала — стояла на нашей запасной нитке отхода. Не на типовой схеме, которую я поменял. На моей поправке к типовой схеме. Она просчитала не мою привычку — она просчитала мою привычку исправлять привычки, и это, господа, уровень, за который в моём прошлом мире я брал офицеров к себе в штаб после первого же боя против них.

Ланской взял конвой чисто, довернул на запасную нитку — и вошёл в огонь.

Дальше было четырнадцать минут, которые я слушал из центра управления, и не дай бог никому таких четырнадцати минут: когда твоя группа дерётся в чужой геометрии, а ты — в получасе подлёта силами прикрытия и в полной ясности, что опоздаешь.

Спасли два обстоятельства, и оба были не везением — выучкой.

Первое: карточки следующего действия. Группа Ланского, поймав первый залп, не смялась — рассыпалась по вбитой схеме «удар из тени», дымы, помехи, отход перекатами, каждый экипаж знал свой следующий шаг без команд. Второе: сам Ланской, который, будучи раненным осколком кожуха в первые же минуты, вёл отход так, что я, слушая его доклады — ровные, с паузами на боль, — поймал себя на том, что горжусь посреди беды.

Бурый с прикрытием дошёл за девятнадцать минут вместо тридцати — как, он потом отказался объяснять формулами, сказал только: «Спрямил». Волчица приняла новую вводную мгновенно: её восьмёрка дала три залпа по подходящему прикрытию — точных, злых, — и вышла из боя. Не побежала — вышла: строем, с прикрытием собственного отхода, не оставив нам ни обломка для протокола.

Она не стала дожимать. Ей не нужен был размен. Ей нужен был урок — и она его дала.

Итог четырнадцати минут: из призовой группы в одиннадцать вымпелов мы потеряли два. Корвет «Настойчивый» — со всем экипажем, восемнадцать человек. Призовая партия старшины Гриднева на головном заправщике — девять человек, приз пришлось бросить горящим. Ланской ранен, ещё одиннадцать раненых по группе. Тела с «Настойчивого» забрать не удалось.

Первые серьёзные потери тома. Я записываю это так сухо, потому что иначе не могу: двадцать семь фамилий я прочту ниже, на поверке, и пусть они стоят там, где им положено стоять, — перед строем, а не в аналитике.

В лазарет к Ланскому я пришёл на третьи сутки — раньше не пускал наш сутулый майор, у которого чины кончались на пороге приёмного покоя.

Лейтенант лежал с зафиксированным плечом и с тем особенным лицом, которое я знаю наизусть: лицо командира, который в сотый раз прокручивает бой и в сотый раз проигрывает.

— Господин контр-адмирал. Виноват, встать не могу.

— Лежите. Докладывать тоже не надо: я слушал каждое ваше слово в реальном времени и читал все записи. Я пришёл сказать три вещи, лейтенант, слушайте и не перебивайте, у вас плечо. Первая: за бой вам благодарность в приказе. Не за храбрость — храбрость на войне товар дешёвый. За то, что раненым вели отход перекатами и не потеряли управление ни на секунду. Это дорогой товар. Вторая вещь: если вы сейчас лежите и ищете, где вы ошиблись, — прекратите. Вы не ошиблись нигде, я проверял трижды, с Бурым и Ольсеном. Ошибка была выше, в схеме, схему утверждал я, о чём объявлено соединению. Ваша часть боя — образцовая, и она пойдёт в сборник как образцовая.