Маршал в чужом мундире 2. Северный театр

Комиссар молчал уже не гордо.

— Один вопрос всё-таки задам, человеческий, — сказал я, закрывая папку. — Вечером вас покормили с общего котла. Борщ. Вы съели две тарелки, мне доложили. Скажите, комиссар: когда вы ели, вам не пришло в голову посчитать, на сколько литров сверх норматива вы сегодня потребили?

Дрекс смотрел в стол.

— Уведите. Довольствие — по норме. По человеческой.

Эшелон уводили на Крайний двое суток, под всем охранением, какое я мог дать, и Гаген встретил его так, как умел теперь только Гаген.

Он построил на причальных ярусах оркестр.

Четыре тысячи двести человек, месяц ехавших в трюмах под словом «контингент», сходили по трапам под встречный марш, и старый вице-адмирал стоял у трапа первым и каждому — каждому, одиннадцать часов подряд, ему дважды приносили стул, и дважды он его отсылал — говорил одно и то же: «С возвращением домой».

Мне он потом сказал, устало снимая перчатки:

— Вы были правы тогда, Нахимов. Это моя война. Всю жизнь готовил смотры и не знал зачем. Теперь знаю: вот за этим. Чтобы было кому встречать.

Через неделю после прибытия эшелона я был на Крайнем по делам театра и увидел то, ради чего, подозреваю, и затеваются войны, — хотя формулируют это всегда иначе.

В четвёртом ярусе, в бывшем складском отсеке, работала школа. Обычная, детская: Гаген развернул её приказом по тылу на третий день, реквизировав под классы «излишки административных помещений» — то есть кабинеты, которые начальство узла копило десятилетиями. Учителей нашлось одиннадцать, из них двое — из эшелона Т-4.

Я зашёл без предупреждения и постоял у двери.

Шёл урок арифметики. Девочка лет девяти у доски делила в столбик, сбивалась, начинала снова, и класс — человек тридцать, от семи до двенадцати, половина в перешитом взрослом — следил так, как в моей прошлой жизни не следили и за штурмом.

Дочь Сойкина, как выяснилось. Старшая.

Учительница заметила меня, начала подниматься — я показал ладонью: сидите — но было поздно, класс обернулся, и тридцать пар глаз уставились на мундир.

— Это кто? — громким шёпотом спросил кто-то с задней парты.

— Это, — сказала учительница, — контр-адмирал Нахимов.

Пауза. Потом та самая девочка у доски, насупившись, спросила то, что, видимо, считала главным вопросом к военной власти:

— А вы правда трюм открывали?

— Правда.

Она кивнула — серьёзно, как принимают доклад, — и сказала:

— Мы тогда доделим. Вы не мешайте, у нас контрольная.

И я вышел, аккуратно прикрыв дверь, и стоял в коридоре четвёртого яруса дольше, чем положено командующему, у которого война.

Вечером я записал в длинную опись одну строку: «Контрольная по арифметике на узле Крайний. Занести в список того, что мы обороняем. Первым пунктом. Всё остальное — обеспечение».

А ночью пришли две сводки, закрывшие главу.

Первая — от Ольсена: перехват доклада в штаб группы о потере эшелона Т-4 с охранением. Подпись под докладом стояла не проводочная и не корпусная. Подпись стояла — адмирал Мерц, лично, и в последней строке доклада УмныйЛопух впервые на моей памяти позволил себе в служебном документе неслужебную фразу: «Прошу командование зафиксировать: противник читает нашу переписку. Вопрос лишь в том, где именно, — и я это найду».

— Найдёт, — сказал я, дочитав. — Этот — найдёт. Кестер, готовьте РЦ-11 к оставлению: связиста и людей снять в течение трёх суток, аппаратную оставить в рабочем состоянии, четвёртый контур пусть хрипит как раньше — нечего их баловать.

Вторая сводка была короче и хуже.

Комиссар с эшелона — тот, с портфелем, — на первом же допросе, гордо отказавшись отвечать по существу, счёл нужным сообщить нам с торжеством в голосе, что «Т-4 — четвёртый», и что эшелоны первый, второй и третий уже дошли до метрополии, а пятый и шестой — формируются.

Я стоял над картой северных секторов ещё час после доклада.

Пятый и шестой формируются.

— Семён, — сказал я наконец. — Реестр, новый том. Название: «Списки на возврат». Первой записью — эшелоны один, два, три: установить составы, места размещения в метрополии, всё, что можно, по любым каналам. Эта война кончится переговорами, господа, я говорил и повторяю. Так вот, к переговорам у меня будет своя ведомость. И по ней, — я закрыл карту, — по ней они вернут всех. До последней фамилии.

Глава 5. Ответ Лопуха

УмныйЛопух ответил через одиннадцать суток, и ответил так, что я собрал штаб на разбор его мер как на учебное занятие.

— Читаю по пунктам, господа, и прошу конспектировать: перед вами работа противника, который учится. Пункт первый: вся маршрутная переписка группы переведена на фельдъегерскую доставку. Не радио, не ретрансляторы — живой офицер с пакетом на борту каждого конвоя. Дорого, медленно, надёжно. Пункт второй: конвои укрупнены втрое и ходят раз в шестеро суток под охранением от восьми вымпелов. Пункт третий: на узлах оси введены коменданты из боевых офицеров с правом останавливать любой борт до личной проверки. И пункт четвёртый, мой любимый...

Я вывел перехват открытого циркуляра.

— «Всем частям группы: при получении любых распоряжений, ссылающихся на парадные, юбилейные и иные торжественные мероприятия, — исполнение приостановить, доложить в штаб». Вдумайтесь, господа. Мерц официальным циркуляром запретил собственной группе верить слову «парад». Штоф, вы понимаете, что вы наделали? Вы убили жанр.

— Жанр не убьёшь, ваше благородие, — скромно сказал Штоф. — Жанр переодевается.

— Итог, — продолжил я. — Документная война закрыта. Закрыта грамотно, честно признаю: я бы закрывал так же. Вопрос залу: что мы выиграли и что проиграли?

Отвечал, по заведённому порядку, младший — Ланской.

— Проиграли инструмент. Выиграли... — он посчитал, — выиграли темп противника? Фельдъегеря и укрупнённые конвои — это же плюс двое-трое суток на каждое плечо снабжения.

— Плюс охранение, — добавил Бурый. — Восемь вымпелов на конвой при конвое раз в шестеро суток — это... Семён?

— Это тридцать два — сорок вымпелов, постоянно связанных охраной оси, — отчеканил Пухов. — Пятая часть боевого состава группы.

— Вот. Вот главный итог, господа, и он важнее всех наших трофеев: мы ещё не дали ни одного сражения, а пятая часть их флота уже не воюет — она возит. Запишите принцип, он старше меня: армию побеждают дважды — сначала заставляют её охранять саму себя и только потом бьют то, что осталось. Мерц это тоже знает, поэтому смотрите его пятый пункт — он в перехваты не попал, но я его вам предскажу: Лопух сейчас считает, сколько вымпелов нужно, чтобы не охранять ось, а зачистить её. Найти нас и снять проблему в корне. И вот когда он доложит этот расчёт Юбилейному — начнётся следующая глава этой войны.

Гердан-Северный, штаб группы. Тот же вечер.

Расчёт лежал перед маршалом Ланцем второй час, и второй час маршал искал в нём ошибку.

— Шестьдесят вымпелов, — сказал он наконец. — Мерц, вы предлагаете снять с направлений треть группы и отправить её гоняться по рудным пустошам за... — он сдержался, — за соединением, численность которого вы сами оцениваете в пятнадцать-двадцать единиц.

— Я предлагаю, господин маршал, привести наряд сил в соответствие с задачей. Задача — не «догнать двадцать вымпелов». Задача — взять под контроль район манёвра противника, а район — это восемь тысяч часов кубатуры со старой рудной сетью, которой нет на наших картах. Меньшим нарядом мы будем не зачищать, а патрулировать, то есть кормить его добычей малыми порциями.

— Наступление, Мерц. У меня наступление. Столица ждёт выхода к рубежу Двины к исходу квартала, я докладывал график лично. Я не могу остановить три корпуса из-за интендантской проблемы.

Мерц помолчал.

— Господин маршал. Прошу занести в протокол совещания моё особое мнение, дословно: происходящее не является интендантской проблемой. Происходящее является кампанией на наших коммуникациях, спланированной и управляемой лично противником, находящимся в этом районе. Продолжение наступления при открытой оси приведёт группу к позиционному голоду в пределах двух месяцев.

Ланц долго смотрел на своего начальника штаба.

— Заносите что хотите, — сказал он устало. — Вы и ваш протокол. Хорошо. Даю вам не шестьдесят — даю двадцать. И знаете что, Мерц? Раз вы так верите в персону противника — дайте и ему персону. Хёгель четвёртую неделю требует самостоятельной задачи. Вот и поручите Первому корпусу обеспечение тыла. Пусть покажет себя.

Мерц закрыл глаза на полторы секунды — ровно на столько, на сколько это позволительно начальнику штаба в присутствии командующего.

— Слушаюсь, — сказал он.

Вечером в дневнике он записал: «Итог дня: против лучшего оперативника противника мой командующий выставил СамДур...» — здесь адмирал Мерц остановился, перечеркнул недописанное и с отвращением к себе вывел: «...адмирала Хёгеля. Примечание: клички противника заразны, как и его методы. Это тревожит меня больше конвоев».

Депеша из столицы империи пришла на той же неделе, и её мы читали всем штабом дважды: первый раз молча, второй — уже с комментариями.

Столица извещала: сформирован Северный экспедиционный флот метрополии — двадцать восемь вымпелов первой линии, развёрнут с юга, расчётное прибытие на театр — семь недель. Командующим флотом назначен адмирал светлейший князь Щербатов.

Справку на Щербатова Пухов выдал по памяти, не заглядывая: шестьдесят лет, командующий столичным парадным округом, дальний свойственник двора, боевого опыта — ноль целых, смотровых — сорок лет. К депеше прилагалась выписка из директивы, ради которой всё и читалось дважды: «По прибытии экспедиционного флота общее командование силами на театре осуществляется старшим по чину».

Старшим по чину был полный адмирал Щербатов.

— Кличка? — деловито спросил Пухов, открывая «Реестр, часть вторая: свои».

— Погодите с кличкой, — пояснил я. — Сначала оценка обстановки. Господа, докладываю её вам честно, без чинов: через семь недель сюда придут двадцать восемь кораблей — это хорошо, корабли нам нужны отчаянно. Приведёт их человек, который сорок лет готовил парады, — и это знакомо: у противника такой же, зовут Юбилейный, вы видели, что он делает с флотом. Разница одна, и она не в нашу пользу: Юбилейный — их проблема. Щербатов будет наша, причём с правом отдавать мне приказы.

— И что делать? — спросил Ланской.

— То же, что всегда, лейтенант: готовить местность. Только местность на этот раз — не рудные дороги. — Я усмехнулся. — Семь недель у нас есть. За семь недель этот театр должен воевать так громко, так успешно и так публично, чтобы к прибытию светлейшего князя любой его приказ «отставить и перестроиться» звучал как государственная измена. Верейская!

— Здесь, — отозвалась графиня из своего угла, уже записывая.

— Ваш фронт работ на семь недель — сделать этот театр самым читаемым местом империи. Всё, что можно печатать, — печатайте. Фамилии, эшелон, Гаген с оркестром — всё.

— А кличка-то, — не выдержал Штоф. — Кличка Щербатову будет?

— Будет, — ответил я. — Но, заметьте, авансом и с надеждой на амнистию: Смотрящий. В обоих смыслах, Карл, в обоих смыслах. Какой из двух победит — увидим через семь недель.

Первым на закрытие документной войны отреагировал, разумеется, Кестер — с практичностью человека, у которого на всякий замок есть сват.

— Фельдъегеря, значит, — сказал он, изучив сводку. — Живой офицер с пакетом. Командующий, а чего мудрить? Мои ребята таких офицеров... ну, скажем, встречали в прежние времена. Пакет вскрывается паром, офицер едет дальше довольный. Дать команду?

— Не дать.

— Почему? Жалко их, что ли?

— Жалко систему, — сказал я. — Смотрите, Кестер, это важно, я при школе объясню, пусть пишут. Фельдъегерская связь — это лучшее, что Мерц мог для нас сделать, только он об этом не знает. Она медленная — раз. Она дорогая — два. И три, главное: она заставила его штаб поверить, что канал наконец чист. Пока они в это верят, вся их система стоит на одной опоре. Тронем хоть один пакет, попадёмся хоть раз — Лопух введёт двойных фельдъегерей, кодовые вкладыши, и опора станет тройной. Нетронутый фельдъегерь ценнее вскрытого, потому что он возит не только их приказы. Он возит их спокойствие. А спокойствие противника — это ресурс, который надо тратить в правильный момент, крупно и один раз. Момент придёт — я скажу. До тех пор фельдъегерей беречь: увидите — помогите с дорогой, что ли.

— С дорогой помочь, — повторил Кестер и вдруг заулыбался всеми морщинами. — Слушай, а ведь это мысль. У меня как раз сват на транзитной заправке ихней линии...

— Кестер.

— Молчу. Берегу. Помогаю с дорогой.

РЦ-11 люди Мерца нашли через восемь суток после нашего ухода — Ольсен отследил по всплеску служебного трафика, — и по перехватам можно было восстановить сцену почти художественно.

Досмотровая партия доложила: ретранслятор в исправном состоянии, следов противника нет, аппаратура работает штатно... за одним исключением. Четвёртый контур, числившийся по формулярам неисправным со сдачи объекта, оказался отремонтирован. Качественно. С заменой узла и регулировкой.

Доклад об этом ушёл наверх с пометкой «необъяснимое», и через сутки Ольсен принёс перехват ответа — личного, за подписью Мерца: «Объяснимое. Работал противник; ремонт — его почерк: они чинят то, чем пользуются, из уважения к технике. Объект считать скомпрометированным с даты последней ревизии. Всю прошедшую через РЦ-11 переписку за период — считать прочитанной противником. Начальнику связи группы: если вам нужно понять, с кем мы воюем, перечитайте этот доклад: нас обокрали и оставили объект в лучшем состоянии, чем приняли».

— Он нас почти хвалит, — сказал Штоф, дослушав.

— Он нас изучает, Карл. Это хуже. Похвала противника — приятный шум. А вот когда противник начинает правильно предсказывать твой почерк — это счётчик, который тикает. Семён, пометьте в реестре у Лопуха: «опасность растёт». И связиста нашего поощрите: его ремонт стал разведпризнаком, такое не каждому дано.

С Сурама в ту же неделю пришло письмо от Строева — фельдъегерской почтой империи, в конверте без грифа, как он любил.

«Контр-адмиралу Нахимову.

Докладываю по-стариковски, без формы.

Рубеж стоит. Веннен за месяц провёл четыре разведки боем — все четыре об вашего Дурова, как об стену, причём стена вежливо не преследовала, чем, по моим наблюдениям, бесит Веннена сильнее потерь. Ремизова на «Замке» завела порядок, при котором мне, старику, дважды сделали замечание за нахождение в посту без дела. Я счастлив, если вам интересно.

Клюев провёл первый самостоятельный бой — засадный, в горле, снял у противника тральную партию и отошёл без потерь. Разбор его боя я писал сам, и впервые за тридцать лет мне не хотелось ставить ни одного минуса.

Школу вашу веду в четыре руки с Дуровым. На последнем выпуске задал курсантам вопрос: что главное вывез с театра ваш командующий? Лучший ответ дал сын старшины с четвёртой батареи, демидовский, — они теперь у нас учатся, оба. Ответ: «Главное он не вывез. Главное он оставил». Передаю вам дословно, употребите по назначению.

Веннен, к слову, про вас спрашивал. Не удивляйтесь: у нас тут случился обмен ранеными, и его флаг-офицер, передавая списки, поинтересовался у нашего — «как поживает известное лицо». Наш ответил, что известное лицо поживает на севере, о чём Конкордат, вероятно, уже осведомлён. Флаг-офицер сказал: «Осведомлён. Адмирал просил передать лицу, что читает северные сводки с профессиональным удовольствием и просит не разочаровывать». Понимайте как хотите, я понимаю так: у вас там появился болельщик с той стороны. Странная это война, Нахимов. Впрочем, других не бывает.

Схему семь берегу. Берегите и вы — то, что там у вас вместо схемы.

Строев».

Я перечитал дважды и отдал письмо Пухову — в реестр, в раздел, который он завёл без моего приказа и назвал, с несвойственной ему поэзией, «Связь театров».

— Ответ будете писать? — спросил Пухов.

— Буду. Короткий. Пишите: «Ваше высокопревосходительство. Демидовского курсанта — в мою школу по выпуску, лично прошу. Веннену при случае передайте: не разочарую. Нахимов». Всё.

— Всё?

— Всё, Семён. Мы со стариком люди военные: остальное — в сводках.

Кампанию прессы Верейская развернула в тот же вечер, с холодной деловитостью артиллериста, получившего сектор.

— Семь недель, — сказала она, разложив на столе листы, как я раскладываю карты. — План такой: даю по очерку в неделю, по нарастающей. Эшелон Т-4 — с фамилиями спасённых и с накладной, где люди названы грузом: пусть империя прочтёт эту графу глазами. Потом Гаген и оркестр. Потом школа на Крайнем — та девочка с контрольной, я уже говорила с её отцом. К прибытию вашего Смотрящего каждый его матрос будет знать этот театр по именам. Отменять именной театр приказом «перестроиться» — на это нужна смелость, которой у смотровых адмиралов не водится. Верно я понимаю замысел, командующий?

— Верно до неприличия, — отозвался я. — Графиня, вам никогда не говорили, что из вас вышел бы отличный начальник штаба?

— Говорили, — сказала Верейская, собирая листы. — Вы. Сейчас. Я записала: пригодится для мемуаров.

Десять минут по расписанию я провёл в тот же вечер — порядок есть порядок, даже если порядок этот я завёл против себя самого.

Сел в каюте, поставил песочные часы — настоящие, стеклянные, подарок Асты Ковач «для медленных мыслей» — и разрешил себе думать про очередь.

Пять человек между мной и отцом. Двое просятся на фронт, вдохновлённые газетами. Судьба играет мной в игру, в которую я не садился.

Я честно думал об этом семь минут из десяти и к исходу седьмой сформулировал то, что подозревал с самого начала: думать тут не о чем. Очередь — это не задача, у задачи есть решение. Очередь ведёт себя как погода: её учитывают, под неё не подстраиваются. Всё, что я мог сделать со своей стороны доски, я делал и так: воевал, как умею, и берёг людей, как умею. Если этому миру угодно тащить меня по лестнице, которую я не выбирал, — пусть тащит; на каждой ступеньке я всё равно буду делать одно и то же.

На восьмой минуте в дверь заглянула Марфа Игнатьевна — без стука, по праву, которое не обсуждалось.

— Сидишь, — констатировала она, оглядев часы. — Опять минуты свои отсиживаешь.

— Отсиживаю, Марфа Игнатьевна. По расписанию.

— И чего надумал?

— Надумал, что думать не о чем.

— Ну и слава богу, — сказала она с глубоким удовлетворением. — Я тебе всегда говорила: где не надумывается, там и не надо. Пошли ужинать, у меня для тебя каша с горячим отдельным. И часы эти переверни — нечего им впустую стоять, пусть хоть кашу отмеряют.

Я перевернул часы, закрыл опись и пошёл ужинать.

Из всех моих штабов этот был первым, где стратегическую тревогу лечили кашей с горячим отдельным. И, судя по результатам кампании, метод работал не хуже прочих.

Письмо от Аркадия догнало меня в конце недели, с фельдъегерской почтой, и было оно непривычно длинным.

Брат писал о столице — сжато и зло, как научился за этот год: о панике первых недель, сменившейся привычкой; о том, что война на севере стала темой салонов («у нас теперь модно разбираться в снабжении, Дмитрий, — если бы ты знал, как это выглядит»); о том, что Дом перестроился на военные подряды и что отец в свои семьдесят три помолодел на десять лет, потому что впервые за жизнь торгуется не за место при дворе, а за сроки поставки брони.

Главное лежало в конце.

«Теперь о том, о чём ты не спрашиваешь, и именно поэтому пишу.

После Николая и Владимира — и после того, как в первый месяц войны погибли на мобилизационных должностях Пётр-старший и Алексей, ты их не знал, — очередь выглядит так, что писать её цифрой мне физически неприятно, поэтому напишу словами: между тобой и отцом осталось пять человек. Из этих пяти двое просятся на фронт — вдохновлённые, чёрт бы всё побрал, твоими подвигами в газетах.

Я говорил тебе когда-то, что не могу играть против фигуры, не зная её цели. Так вот, теперь я вижу цель, только не твою, а судьбы, и мне это не нравится, брат. Судьба играет тобой в игру, в которую ты не садился. Помни об этом, когда в следующий раз полезешь лично на переговоры под прожектора — да, мне доложили, у Дома теперь свои источники на севере, отец расщедрился.

Береги себя. Пишу это не как распорядитель актива Дома — как человек, у которого за год из двадцати двух братьев осталось семнадцать и который внезапно выяснил, что умеет их считать не по стоимости.

Аркадий».

Я сидел над письмом долго.

Потом достал свою длинную опись и внёс строку: «Очередь: пять. Не думать. Пункт невыполним — думать разрешаю раз в неделю, по расписанию, десять минут. Как о минном поле: знать, где лежит, и не ходить».

А ниже, подумав, добавил вторую: «Аркадий научился считать братьев не по стоимости. Занести в список побед кампании. Место в списке — выше Вязья».

Глава 6. СамДурак организует всё сам

Про адмирала Хёгеля я говорил штабу ещё на переходе: всё, что с ним случится в этой кампании, он организует себе сам. Наша задача — вежливо не мешать.

Докладываю, как это выглядело на практике.

Первый корпус, получив задачу «обеспечение тыла», взялся за неё со всей энергией человека, который четвёртую неделю ждал самостоятельности и считал охрану обозов оскорблением своих дарований. Из перехватов — фельдъегерская связь фельдъегерской связью, а корпусная сеть Хёгеля работала открытым текстом, потому что шифрование «снижало темп управления», цитата, — мы за трое суток узнали о Первом корпусе всё, включая любимое слово командира. Любимое слово было «решительно».

Хёгель решительно разделил корпус на восемь поисковых групп. Решительно разослал их по рудным пустошам «для выявления и уничтожения баз противника». И решительно назначил срок: две недели на полную зачистку района, о котором его собственный начальник штаба группы писал, что района нет на картах.

— Восемь групп по четыре-пять вымпелов, — доложил Ольсен, нанося обстановку. — Идут расходящимися лучами, интервалы между группами — до двадцати часов хода. Взаимная поддержка невозможна.

Штаб смотрел на схему. Схема выглядела как учебный плакат «Найди восемь ошибок».

— Господа, внимание, сейчас будет главное правило работы с СамДураком, записывайте: с СамДураком нельзя воевать. Ему нельзя устраивать засаду — потому что любая наша активность есть для него «обнаруженный противник», доклад наверх, и Мерц получает основания забрать у него задачу и прислать сюда кого-то умного. СамДурак на нашем районе — это стратегическая ценность, господа, его надо беречь, как Кестер бережёт свои тропы. Поэтому первые десять суток мы не делаем ничего.

— Совсем? — не поверил Штоф.

— Совсем, Карл. Мы прячемся так, как умеем только мы, и даём Первому корпусу две недели решительно искать нас в пустоте. Семён, посчитайте мне расход топлива восьми поисковых групп на двухнедельный поиск в дальнем районе.

Пухов посчитал. Озвучил. Бурый, услышав цифру, крякнул.

— Именно. Он за две недели сожжёт на поиски нас больше, чем мы отобрали у них за месяц. Не найдя никого. Господа, запомните это как классику: иногда лучшая операция — это отсутствие операции. Противник, воюющий с пустотой, разоряет себя сам, а докладывать о победе над пустотой не умеет даже СамДурак.

Десять суток мы честно не существовали.

Соединение стояло в глубоком схроне на дальней рудной ветке — тёмное, холодное, на минимальных режимах, — и занималось тем, чем занимается всякая правильная армия, когда нельзя воевать: учёбой и бытом. Школа работала по расписанию. Ланской гонял призовые команды по вводным. Марфа Игнатьевна объявила «банно-прачечную неделю» и провела её с такой энергией, что Бурый вполголоса сравнил её с зачисткой района — «только у неё, в отличие от Хёгеля, результат есть».