Маршал в чужом мундире 2. Северный театр

Писарь собрался с духом:

— Господин контр-адмирал. Зачем вам всё это? Бумаги, оплата... Мы же никто. Мы пленный тыл.

— Затем, — сказал я, — что война кончится, а бумаги останутся. Вы вернётесь домой, будете рассказывать — и вам не поверят, как не верил Гроль сестре. Тогда вы покажете расчётную ведомость с моей печатью. Против ведомости, юноша, бессильна любая газета: газету пишут про врага вообще, а ведомость выписана лично вам. Я воюю с вашей армией. С тем, что вы будете рассказывать внукам, я не воюю — я в это вкладываюсь.

Верейская записала и вечером показала мне заголовок будущего очерка: «Война, застрахованная на сто лет вперёд».

— Пойдёт? — спросила она.

— Пойдёт. Только уберите «застрахованная». Страховка — это когда платят после беды. Я плачу до.

На седьмые сутки Ольсен принёс перехват, который мы потом цитировали до конца кампании.

Внутренний циркуляр штаба группы, за подписью УмногоЛопуха, разослан командирам корпусов: «В связи с систематическими нарушениями графика снабжения предписывается перепроверять маршрутные предписания дублирующим запросом... При выявлении признаков воздействия противника докладывать немедленно с пометкой „Бухгалтер“».

— Пометка «Бухгалтер», — прочитал Штоф вслух и поднял глаза. — Это они... это они нас так?

— Это они меня так, Карл, — отозвался я. — Точнее — то, что они пока обо мне понимают: некто, кто ворует по документам. Господа, зафиксируйте исторический момент: у нас появилась кличка у противника. Оцениваю её как тройку с плюсом — узко, но по существу.

— Обидно как-то. Мы им, понимаешь, целый парад испортили, а мы — Бухгалтер.

— Карл. — Я выпрямился. — Обиднее всего эта кличка будет им самим — потом, когда до них дойдёт её полный смысл. Бухгалтер — это ведь тот, кто сводит баланс. Я его и сведу. По всем статьям, с итоговой чертой. Семён — в реестр, зеркальный раздел: «Как противник называет нас». И проследите, чтобы школа выучила: врага надо слушать внимательно — иногда он формулирует про тебя лучше, чем ты сам.

Гердан-Северный, штаб группы. Четвёртые сутки парадной недели.

Адмирал Мерц положил перед командующим сводку и семь суток спустя честно занёс в личный дневник, что таких минут не желает и врагу.

— Господин маршал. Обязан доложить вне графика торжеств. Расход по группе превышает подвоз четвёртые сутки. Узлы оси подтверждают отправку конвоев в полном объёме. Конвои до войск не доходят.

Ланц, не оборачиваясь от окна, за которым репетировала знамённая группа:

— Мерц, я просил до конца недели с хозяйственным ко мне не входить. Что значит «не доходят»? Проверьте проводку.

— Проверил, господин маршал. Проводка безупречна: каждый конвой принят, оформлен и отправлен по маршрутным предписаниям. Предписания подлинные. Коридоры в них — запасные, введённые на парадную неделю. Господин маршал, штаб группы не вводил запасных коридоров.

Пауза была длинной.

— Кто вводил?

— Устанавливаем. Господин маршал, я обязан назвать рабочую версию, и прошу выслушать её до конца, прежде чем... Версия: в нашем тылу действует противник, использующий наш документооборот. Почерк совпадает с описанием операций контр-адмирала Нахимова на Западном...

— Нахимов, — Ланц наконец обернулся, и лицо у него было усталое и снисходительное, — заперт на своём Сурамском рубеже в трёх тысячах часов отсюда, Мерц. Вы предлагаете мне поверить, что он бросил свою знаменитую крепость и лично ворует мои накладные? После парада — извольте, разбирайтесь хоть с призраками. До конца недели — чтобы я слова «Нахимов» не слышал. У меня трансляция на оба государства.

— Слушаюсь, — сказал Мерц.

В дневнике в тот вечер он записал одну строку: «Худшее положение штабного офицера — быть правым до приказа об этом».

Уходили с Вязья на десятые сутки, за сорок часов до расчётного прибытия проверки, и уходили по-хозяйски.

Узел оставляли целым — это моё стандартное условие все знали наизусть, — персонал с расчётом за десять суток работы («сверхурочные — по двойной, ночные — по тройной», Пухов оформил ведомость, и Гроль, подписывая, бормотал, что сестра опять окажется права во всём). Документацию — в идеальном порядке, с одним дополнением: в диспетчерском архиве, на самом видном месте, осталась подшивка копий всех наших маршрутных предписаний, пронумерованная и снабжённая титульным листом «Для служебного расследования. Не благодарите».

— Зачем? — спросил Ланской, наблюдавший за сборами. — Это же... мы им сами всё показываем.

— Именно, лейтенант, — согласился я. — Считайте это второй лекцией после тарнисских томов. Через двое суток сюда приедет их проверка и найдёт папку. Что она докажет? Что противник неделю сидел на их оси, ел их обоз и вёл их документы лучше их самих. Это знание не поможет им вернуть ни тонны. Зато оно поедет наверх, к Юбилейному, к УмномуЛопуху, в столицу их группы — и начнёт разъедать то, что дороже топлива: уверенность. Армия, которая перестала верить собственным накладным, проверяет каждую бумагу трижды. Посчитайте, лейтенант, что это делает с темпом наступления, — вы артиллерист, у вас с арифметикой хорошо.

Ланской посчитал. По лицу было видно.

Последним с узла уходил Гроль — его с персоналом мы вывозили на нейтральный транзит, от греха.

— Нахимов, — сказал он у трапа. — Передать что-нибудь сестре? Я теперь, очевидно, обязан ей письмо, где признаю, что она была права. Дважды таких писем в жизни не пишут, так что пусть уж всё сразу.

— Передайте, — сказал я, — что третий контур на Устье, по моим сведениям, больше не течёт. И что борщ действительно существует — вы теперь свидетель.

Отдельного упоминания заслуживает первое дело Ланского.

Призовые команды на переадресованных конвоях водил он — я назначил его старшим этой линии сознательно, при возражениях Бурого («молодой, после капсулы, рано»), и объяснил своё решение штабу открытым текстом, при самом Ланском, потому что такие вещи надо объяснять при человеке:

— Захар, вы правы во всём, кроме главного. Лейтенант девятнадцать суток... семь недель провисел в капсуле, зная, что его флот погиб парадным ордером. Если я подержу его в тылу «пока окрепнет», он окрепнет в убеждении, что он — обломок погибшего флота. А он не обломок. Он офицер, который стрелял до обесточивания. Разница между этими двумя людьми — одно первое дело, и я ему это дело даю. Под присмотром, с двойной страховкой, но даю.

Первый его конвой — четыре борта с топливом — Ланской взял чисто, по всем нашим нотам: подход под перегонной легендой, вежливое разоружение охраны из двух корветов, которым Штоф до того час рассказывал в эфир про парадную неразбериху, квитанции экипажам.

А потом сделал то, чего не было в нотах.

Капитан головного танкера — старый конкордатский транзитник — на подписании квитанции спросил его с усталой злостью: «Что ж вы за флот такой, что с бумажками воюете? Настоящий-то флот ваш где?» И Ланской, как доложили мне присутствовавшие, ответил ровно:

— Настоящий наш флот лёг у Астрахани-Дальней парадным строем, потому что его триста лет учили красоте вместо войны. Я с него. Так что теперь мы воюем некрасиво, сударь: бумажками, супом и по ночам. Вам же лучше — некрасивая война, заметьте, обходится без похоронок. Распишитесь вот тут.

Капитан расписался молча.

Вечером я вызвал Ланского и сказал ему две вещи. Первую — что за операцию ему благодарность в приказе. Вторую — что фразу про некрасивую войну я забираю в школьный сборник, в раздел «Ответы», с указанием авторства.

— Там есть такой раздел? — спросил Ланской.

— Теперь есть.

А главное открытие Вязья лежало не в трюмах.

Оно нашлось на пятые сутки, в текущей переписке узла, и принёс его мне Пухов — молча, что у него означало высшую степень.

Транзитная заявка в общем потоке: узлу Вязье предписывалось в конце месяца принять и обеспечить «спецэшелон Т-4»: девять транспортов, следующих с оккупированных миров в метрополию Конкордата. Груз по накладной значился одним словом, от которого у меня остановился внутренний счёт.

«Специалисты».

Расшифровка шла приложением: инженеры верфей, энергетики, доковые мастера — четыре тысячи двести человек с семьями, «привлечённые к трудовому размещению в метрополии». Привлечённые. Пухов поднял по своим каналам, что стоит за словом: списки составляла оккупационная администрация, несогласие оформлялось как «уклонение».

Штаб молчал, читая.

— Угон, — сказал наконец Бурый то слово, которого все избегали. — Людей угоняют.

— Людей угоняют, — подтвердил я. — Четыре тысячи двести душ, девять бортов, конец месяца, и маршрут у нас в руках. Господа, планы меняются. Топливо и накладные — это была разминка.

Я положил заявку в центр стола.

— Следующей операцией мы забираем эшелон.

Бурый первым потянулся к заявке. Читал он медленно, шевеля губами, как читают накладную, в которой ищут не сумму, а подлог. Потом положил лист обратно и ничего не сказал, и вот это молчание я занёс себе отдельно: штаб принял задачу раньше, чем я успел её обосновать.

Глава 4. Эшелон Т-4

Операцию по эшелону я готовил иначе, чем всё, что мы делали до сих пор, и штабу объяснил разницу в первый же вечер.

— Господа, до сегодняшнего дня мы воевали с грузами. Груз — материя благодарная: он не паникует, не бежит в разные стороны и не гибнет от шальной болванки. Сегодня мы идём за четырьмя тысячами двумястами человек, из которых половина — женщины и дети. Поэтому правила меняются. Правило первое: ни одного выстрела в сторону транспортов, что бы ни происходило. Правило второе: операция отменяется на любом этапе, если под угрозой трюмы. Отменяю я, Бурый или Ланской — любой из трёх, без объяснений. Правило третье: план строим так, чтобы охранение эшелона сдалось само, и вот тут у нас проблема.

Я вывел сводку.

— После Вязья они поумнели. Эшелон Т-4 ведут не два корвета, как раньше водили конвои. Охранение — шесть вымпелов, включая эсминец «Гарпаг», плюс на головном транспорте идёт комиссар оккупационной администрации с полномочиями и связью. И главное...

Я вывел перехваченный циркуляр УмногоЛопуха.

— ...главное, господа: всякое изменение маршрута теперь подтверждается дублирующим запросом в штаб проводки. Наш любимый трюк с предписаниями они закрыли. Закрыл лично Мерц, и закрыл грамотно.

— То есть бумажки кончились, — сказал Штоф с печалью артиста, у которого отняли роль.

— Наоборот, Карл. — Я закрыл папку. — Бумажек стало вдвое больше — просто теперь нужна пара. Предписание и подтверждение. Вопрос залу, как в школе: если нельзя подделать запрос, что можно?

Пухов поднял голову от планшета первым — я по глазам увидел, что дошло.

— Ответ. Можно подделать ответ. Дублирующий запрос уходит в штаб проводки через ретрансляционную цепочку. Если сесть на ретранслятор...

— Если сесть на ретранслятор, — подтвердил я, — то запрос честно уйдёт, а ответ честно придёт. Просто и то и другое — через нас. Мерц построил замок с двумя дверями и повесил на вторую дверь замок. А коридор между дверями оставил общий. Кестер!

— Тут, — отозвался Кестер из угла.

— Ретранслятор РЦ-11, мёртвая скала на их линии проводки. Ваши сваты говорили, к ней есть подход?

— К ней есть подход, — сказал Кестер, — и есть бывший связист этой самой РЦ, который до войны халтурил на нашем транзите и должен одному из сватов за неудачную женитьбу. Не спрашивай, командующий, там долгая история. Связист будет.

Подготовку к перехвату Бурый вёл четверо суток, и вёл её так, что я дважды приходил смотреть, как на хорошую пьесу.

Абордажные и призовые команды он гонял на макете транспортного трюма, который сколотили в ангаре из контейнеров, и вводные у него были не про стрельбу.

— Ситуация, — гудел он, прохаживаясь вдоль строя. — Ты входишь в трюм. В трюме четыреста гражданских, месяц в дороге, света не видели, тебя боятся. У тебя оружие. Твои действия?

— Доложить обстановку... — начал молодой сержант.

— Отставить. Первое действие — ствол вниз и фонарь себе в лицо. Себе, не им! Чтоб видели: человек. Второе — голосом, по-имперски, громко: свои. Третье — не трогать никого руками, даже помогать, пока сами не потянутся: месяц в трюме — это когда от чужой руки шарахаются. Четвёртое: увидел, что кто-то не встаёт, — не поднимай, зови санитара. Повторяем. Ты входишь в трюм...

Он гонял их до автоматизма, как гоняют расчёты орудий, и на мой вопрос, откуда программа, ответил, не задумываясь:

— Ольгинская, ваше благородие. Транспорт с ранеными, помните? Я тогда, как маты таскал, на всю жизнь выучил, как оно изнутри выглядит, когда ты лежишь, а над тобой ходят с властью. Вот и учу заранее, чтоб мои — с властью, а выглядели с помощью.

Я записал формулировку в школьный сборник, в раздел «Ответы», второй строкой после Ланского.

Ретранслятор взяли за девять суток до эшелона — тихо, тремя людьми Бурого и тем самым связистом, который, увидев родную аппаратную, растрогался и попросил разрешения «заодно починить четвёртый контур, он у них со сдачи хрипит».

Разрешили. Бурый потом докладывал с каменным лицом: «Объект захвачен и отремонтирован».

Дальше девять суток шла самая ювелирная работа кампании, и вёл её Пухов.

Через РЦ-11 шла вся проводочная переписка сектора, и мы её не трогали — ни единого знака. Запросы уходили, ответы приходили, Мерц мог гордиться своей системой. Пухов только читал — и к пятым суткам знал о движении эшелона Т-4 больше, чем его собственный комиссар: график, точки контроля, позывные, фамилию начальника охранения и даже жалобу интендантства на то, что «спецконтингент потребляет воду сверх норматива».

— Сверх норматива, — повторил Ольсен, читавший сводку рядом. Голос у него был нехороший. — Четыре тысячи человек в грузовых трюмах потребляют воду сверх норматива.

— Занесите. — Я прикрыл глаза. — В том, который для трибунала. Будет и такой том, господа, я вам обещаю: эта война кончится не только капитуляцией.

Перехват назначили на переход Гнилая Балка — старую рудную развязку, где линия проводки эшелона на восемь часов ныряла в мёртвую зону между скоплениями.

За сутки до входа эшелона в Балку через РЦ-11 прошло маршрутное предписание — подлинный бланк, безупречный канцелярит: «в связи с минной опасностью на основном коридоре эшелону Т-4 следовать запасной ниткой через Балку-два». Начальник охранения, наученный циркуляром, немедленно дал дублирующий запрос.

И получил ответ. Быстрый, с правильными кодами дня, с подписью штаба проводки: «Подтверждаю. Минная опасность. Исполнять».

Ответ сочинял Пухов, и я читал черновик: это было произведение искусства. Он даже воспроизвёл манеру конкретного оператора штаба проводки — тот в подтверждениях всегда ставил лишнюю точку после кода, и Пухов поставил.

— Семён, — сказал я, подписывая. — Признайтесь: вам это нравится сильнее, чем положено делопроизводителю.

— Господин командующий, — сказал Пухов с достоинством, — я о том и подавал рапорты, которых никто не читал: документ, составленный без любви, видно насквозь. Меня за это сажали. Теперь этим воюют. Я на своём месте.

Балка-два встретила эшелон приготовленной геометрией: узость, наши батарейные засидки по обеим стенкам — не для стрельбы, для веса, — и поперёк коридора, в лоб охранению, четыре вымпела «Венца» с включёнными прожекторами.

Прожекторы были идеей Штофа, и идеей гениальной: боевые корабли не ходят с прожекторами. С прожекторами ходят те, кто не собирается прятаться, — то есть те, у кого подавляющее превосходство. Шесть вымпелов охранения, войдя в узость, увидели перед собой освещённую неизбежность, засветку батарей с бортов и услышали в эфире голос — на этот раз не Штофа.

Говорил я сам. Есть переговоры, которые нельзя делегировать.

— Охранению эшелона Т-4. Говорит контр-адмирал Нахимов. Полагаю, фамилия избавит нас от вводной части. Ваше положение вы видите на тактическом экране; добавлю то, чего не видите: стенки коридора — это батареи, а за кормой у вас уже стоит заслон. Условия следующие. Экипажи охранения складывают оружие и получают стандартный пакет: жизнь, довольствие, квитанции, возврат по обмену. Транспорты не трогает никто — там ваши же соотечественники, и первый, кто наведёт орудие в сторону трюмов, будь он в вашей форме или в моей, ответит мне лично. На решение — десять минут. Начальника охранения прошу помнить, что я знаю его фамилию, послужной список и то, что у него в этом рейсе первый самостоятельный конвой. Капитан-лейтенант, не делайте первый конвой последним — статистика будет против вас в обоих смыслах.

Тишина в эфире стояла шесть минут.

Потом молодой голос сказал:

— Здесь охранение. Принимаю условия. Прошу зафиксировать: решение принял единолично, ответственность моя.

— Зафиксировано. И, капитан-лейтенант, — неофициально: это было верное решение, принятое быстро. Из вас выйдет командир. Постарайтесь дожить.

Единственным, кто не принял условий, оказался комиссар.

Он заперся в узле связи головного транспорта и успел выдать в эфир полторы фразы тревожного донесения, прежде чем связь ему вежливо выключили с РЦ-11 — Пухов держал палец на этой кнопке с начала операции. Брали комиссара люди Бурого, и Бурый потом занёс в рапорт формулировку, которую я цитирую по подлиннику: «Оказал сопротивление посредством портфеля».

А потом мы открыли трюмы.

Я приказал сделать это немедленно, на месте, до всякой сортировки, — и сам стоял у первого шлюза, когда пошла створка.

Этого я не забуду в третьей жизни, если она случится.

Из полутьмы трюма на нас смотрели люди. Молча. Плотно, семьями, с узлами, с детьми на руках — четыреста человек в трюме, рассчитанном на контейнеры, — и в первую секунду они не двинулись, потому что открытый шлюз мог означать что угодно, и хорошее в их опыте последних месяцев не значилось.

Потом из глубины кто-то спросил — негромко, по-имперски:

— Братцы... вы чьи?

И Бурый, стоявший рядом со мной, набрал воздуха и рявкнул на весь трюм тем голосом, каким когда-то останавливал драки на «Стремительном»:

— Свои! Флот империи! Выходи по одному, бабы с детьми первые, горячее на причале!

Что было дальше, лучше меня описала Верейская, стоявшая у соседнего шлюза, и я приведу её строки, потому что мои — не выдержат веса:

«Я не буду описывать, как они выходили. Скажу одно: за трое суток до того я смотрела, как эти же люди по спискам оккупационной администрации значились словом „контингент“. На причале Балки-два „контингент“ кончился в ту минуту, когда немолодой докмейстер с Гердана-Северного, выйдя из трюма, увидел строй в имперской форме — и начал поправлять на себе несуществующий китель. Люди становятся обратно людьми со скоростью открывания створки. Это самая важная техническая характеристика из всех, что я узнала на этой войне».

Марфа Игнатьевна с её службой кормила четыре тысячи двести человек одиннадцать часов без перерыва. К концу раздачи у неё сели голос и три помощницы, и когда я попытался сказать ей что-то благодарственное, она отмахнулась половником:

— Иди, Митенька, не под руку. Вот они пусть едят, а ты иди командуй. Каждому своё окопное.

Сойкина нашёл Пухов — по спискам, на вторые сутки разбора.

Борттехник Сойкин, борт «Тёркин», Гердан-Северный — тот самый напарник седого капитана с конвоя беженцев, «долг конвоя» из реестра. Он шёл в эшелоне с женой и двумя дочерьми: доковых специалистов Гердана мели под гребёнку.

Я вызвал его не в кабинет — просто подошёл на причале, где он уже, не дожидаясь никаких распоряжений, помогал Зойкиным... то есть Ланского техникам сортировать такелаж, потому что руки у докового человека не умеют висеть.

— Борттехник Сойкин?

— Так точно... — он вгляделся и подобрался. — Господин контр-адмирал.

— У меня для вас два сообщения. Первое: ваш напарник жив, вывел конвой на юг и просил вас найти. Найдено, о чём ему будет доложено. Второе: его сводка по северным дорогам легла в основу трёх операций, включая ту, из которой вы сейчас едите горячее. Так что, строго говоря, вас вытащил он. Я только исполнял.

Сойкин молчал, работая желваками.

— Передайте ему... — начал он и не справился. Начал снова: — Передайте, что за ним поляна. Такая поляна, что...

— Передам дословно. — Я сложил руки на столе. — И третье, уже от себя. Театру нужны доковые руки — отчаянно, у меня призовых бортов больше, чем людей, умеющих их держать в строю. Работа по вольному найму, оплата по имперским ставкам, семьи — на довольствии. Неволить не буду: вы своё отбыли.

— Неволить, — повторил Сойкин и посмотрел на меня как на человека, сказавшего глупость. — Господин контр-адмирал. Вы трюм открывали? Ну вот. Куда ж мы теперь от вас денемся. Показывайте, где у вас тут что чинить, — и это, дочек в школу бы. Говорят, у вас и школа есть?

— У нас всё есть, — ответил я. — У нас даже кот на довольствии. Правда, на другом театре.

Один раз всё висело на волоске, и об этом тоже надо честно — для школы, где эту операцию будут разбирать.

Начальник охранения — тот самый молодой капитан-лейтенант в первом самостоятельном конвое — оказался служакой дотошнее, чем мы рассчитывали. Получив наше подтверждение с «минной опасностью», он не успокоился: через двадцать минут дал второй запрос, нестандартный, не по форме проводки — лично дежурному по штабу группы, со ссылкой на циркуляр Мерца и просьбой «подтвердить голосом».

Голосом. Не кодами.

В аппаратной РЦ-11 стало очень тихо. Запрос уходил в штаб группы через нас — но ответ голосом означал, что отвечать должен живой дежурный офицер штаба, интонации которого молодой служака, возможно, знал.

— Не успеем подобрать голос, — быстро сказал Пухов. — В перехватах есть записи дежурных, но какой из них сегодня...

— Успеем не отвечать, — сказал Штоф.

Все посмотрели на него.

— Смотрите, — Штоф уже тянулся к пульту. — Он служака. Циркуляр Мерца он выучил наизусть. А что в циркуляре про несрочную голосовую связь через фельдъегерскую неделю? Семён?

— «Голосовые запросы несрочного характера в адрес штаба группы ограничить», — процитировал Пухов. — Пункт девять.

— Вот пунктом девять мы его и приласкаем.

И в эфир ушла ответная квитанция — не голос, текст, сухой, как весь Мерц: «Ваш голосовой запрос отклонён согласно п. 9 циркуляра 40-2. Напоминаю о режиме экономии канала. Подтверждение маршрута дано установленным порядком. Дежурный».

Пауза длилась четыре минуты.

Потом эшелон принял к исполнению и начал доворот на Балку-два, а Штоф вытер лоб и сказал в пространство:

— Люблю бюрократию. Она как броня: тяжёлая, неудобная, а прикрывает.

— Занесите. В сборник. И отдельно занесите вывод, серьёзный: нас сегодня чуть не поймал не Мерц и не система. Нас чуть не поймал добросовестный младший офицер, которому не лень было переспросить. Запомните это про противника, господа, — и втройне запомните про себя: переспрашивающий лейтенант стоит эскадры.

Допрос комиссара, для протокола, тоже опишу — Вяземский с Сурама, получив копию, ответил депешей из одного слова: «Наслаждаюсь».

Комиссар оккупационной администрации Дрекс, сорока восьми лет, с портфелем, который у него так и не отобрали — Бурый распорядился вернуть после досмотра, «пусть держится, человеку без должности страшно», — на первом допросе занял позицию гордого молчания по существу и высказывания протестов по форме.

— Я заявляю протест, — сказал он. — Захват эшелона является нарушением конвенций о...

— Принято. Семён, зафиксируйте протест. Теперь моя очередь. Комиссар, я не буду спрашивать вас о военном. Я спрошу об административном, по вашему профилю. Вот накладная эшелона Т-4. Графа «наименование груза». Написано: «специалисты». Вопрос: почему не «люди»?

Дрекс моргнул.

— Это установленная форма номенклатуры...

— Понимаю. Установленная форма. А вот жалоба интендантства: «спецконтингент потребляет воду сверх норматива». Норматив, комиссар, — восемь литров на единицу в сутки. Единица — это у вас человек с ребёнком на руках. Я воевал две... я много воевал, комиссар, и видел всякое зверство, но зверство обычно орёт и жжёт. Ваше — заполняет графы. Поэтому протокол мы построим так: я буду зачитывать ваши документы вслух, а вы — молчать гордо. Для трибунала этого достаточно: бумаги красноречивее вас.