Маршал в чужом мундире 2. Северный театр

Ланской молчал, глядя в подволок.

— А Гриднев? — сказал он наконец. — Гриднев с партией был на заправщике по моему распределению. Я мог поставить туда...

— Могли. И тогда лежали бы сейчас и спрашивали себя про тех, кого поставили вместо. Лейтенант, это арифметика, у которой нет решения, есть только правило: распределение, сделанное честно и по делу, не пересматривается задним числом. Вы ставили Гриднева как лучшего на самое ответственное место. Он и был лучший. Война бьёт по лучшим — она тоже умеет распределять. Всё, что мы можем, — сделать так, чтобы её распределение обходилось ей дорого. Этим и займёмся, как встанете.

— Третья вещь, — напомнил Ланской. — Вы сказали, три.

— Третья. — Я достал копию передаточной ведомости и положил ему на одеяло. — Читайте. Вам персонально — вторая половина.

Он прочёл. Дошёл до «отход перекатами был выполнен грамотно» — и я увидел, как у мальчика дрогнуло лицо.

— Она... — он поискал слово. — Она разбирает наши бои?

— Она разбирает наши бои, лейтенант. Как мы — её. Привыкайте: вы теперь воюете на театре, где противник ставит вам оценки, и оценки, замечу, заслуженные. Выздоравливайте. Ваша следующая пятёрка ещё впереди.

Поверку проводили на вторые сутки, всем соединением.

Двадцать семь фамилий заняли у меня шесть минут. Гриднев Матвей Ильич, старшина призовой партии, — из первого сурамского набора, из тех, кто когда-то красил «Марию». Экипаж «Настойчивого» — поимённо, командиром до замыкающего.

Потом я сделал то, что обязан был сделать и что откладывал два года, потому что до сих пор не было случая такого чистого, как этот.

— Разбор боя, — сказал я строю, — будет в школе, по всей форме, послезавтра. Но один вывод я обязан объявить здесь, перед этими фамилиями, потому что он не тактический. Слушайте внимательно и запомните дословно. Группа попала в засаду не потому, что кто-то ошибся в бою. Группа попала в засаду потому, что противник просчитал схему, которую утвердил я. Моя схема. Моя поправка. Моя недооценка. Командующий, который прячет это за словами «противник оказался силён», начинает врать — сначала строю, потом себе, потом картам. С карт, которые врут, я начинал эту войну у противника. У нас таких карт не будет. Ошибка — моя. Цена — вот она, я её только что прочёл. Всё, что я могу обещать этим двадцати семи, — что ошибка оплачена и в реестр внесена. По моей графе.

Строй молчал. Потом из шеренги ветеранов — не по уставу, глухо — сказали:

— На то и война, ваше благородие. Она и вас учить имеет право.

— Имеет, — сказал я. — Разойтись по постам.

Вечером Марфа Игнатьевна принесла мне горячее отдельное, поставила и не ушла — села напротив, что означало разговор.

— Митенька. Я чего спросить хочу. Ты этой... Волчице... ты ей теперь что? Мстить будешь?

— Нет, Марфа Игнатьевна.

— А что будешь?

Я подумал, подбирая слово, и нашёл его не сразу — потому что слово было из другой жизни, из тех времён, когда напротив меня ещё случались равные.

— Соответствовать.

Разбор в школе шёл четыре часа, и закончился он нововведением, которое потом расползлось по всему имперскому флоту под названием, которого я не выбирал.

Сначала Бурый с Ольсеном по минутам разложили, как она нас читала: список наших операций её глазами, профили добычи, типовую схему, мою поправку — и точку, где она остановилась на глубину глубже моей. Школа слушала так, что было слышно вентиляцию.

— Вывод, — сказал я, когда разбор дошёл до дна. — Против противника, который читает ваши решения, есть три защиты. Первая — решать лучше. Работаем над этим всю жизнь, но у неё та же работа, и гарантий нет. Вторая — решать быстрее, чем он читает. Тоже работаем. И третья, господа, самая надёжная: иногда — не решать вообще.

Класс смотрел непонимающе.

— Поясняю. Любое моё решение — продукт моей головы, а мою голову она изучает, как я изучаю её. Но есть вещи, которые не может просчитать никто, потому что в них нечего просчитывать. Семён, покажите.

Пухов, торжественный, как на присяге, выложил на стол кубик. Обычный игральный кубик, выточенный вчера в мастерской из бронзовой заглушки.

— С этого дня, — сказал я, — во всех операциях, где противник может играть против нашего выбора, финальный выбор из равноценных вариантов — маршрута отхода, точки перехвата, порядка групп — делается жребием. Не мной. Не штабом. Костью. Штаб готовит три равноценных варианта — на это уходит весь наш ум. А выбирает бронза, у которой ума нет, и потому прочесть её нельзя.

— Это же... — молодой курсант с задней скамьи подбирал слова, — это же как-то не по-военному, господин контр-адмирал. Жребий.

— Юноша, — сказал я, — жребию как военному инструменту четыре тысячи лет, им пользовались полководцы, у которых я... о которых я читал всё, что написано. По-военному — это то, что работает. Волчица может просчитать меня. Пусть попробует просчитать заглушку от третьего контура.

Кубик Пухов внёс в реестр имущества отдельной строкой: «Изделие „Жребий“, бронза, 1 шт. Назначение: защита от умных». Школа немедленно окрестила процедуру «спросить у Семёныча», и под этим именем она живёт до сих пор.

Гердан-Северный, штаб группы. Неделю спустя.

Доклад об итогах первой операции сил обеспечения тыла маршал Ланц читал вслух, с выражением, и по мере чтения выражение крепло.

— «Уничтожен корвет противника, разгромлена призовая партия, потери сил обеспечения — ноль». Ноль, Мерц! Вот! Вот как надо работать! Я всегда говорил, что Корвель недооценена, — я, между прочим, лично настоял на её назначении, занесите это... что там у вас ещё?

— Приложение к докладу, господин маршал, — ровно сказал Мерц. — Адмирал Корвель ходатайствует: первое — о передаче ей всех разведсводок по противнику за два года, включая западный театр. Второе — о запрете любым штабам группы планировать операции в её зоне без её визы. Третье... — Мерц сделал паузу, — третье она сформулировала дословно так: «Прошу впредь не публиковать реляций о моих операциях. Противник читает наши реляции внимательнее, чем столица, и делает выводы быстрее».

— Это она про мою вчерашнюю реляцию? — Ланц побагровел. — Про ту, что ушла в оба государства?

— Полагаю, именно про неё, господин маршал.

Ланц прошёлся по кабинету.

— Дерзкая, — сказал он наконец, остывая. — Всегда была дерзкая... Удовлетворить все три. И, Мерц, — неофициально. Вы видели её ведомость? Эту, с возвратом пленных, с «квитанцией»? Штаб гудит. Одни говорят — рыцарство, других тошнит. Ваше мнение?

Мерц помолчал.

— Моё мнение, господин маршал: впервые за кампанию на этом театре появился наш командир, которого противник занёс в свой реестр с пометкой «опасна». И впервые — их командир получил основания полагать, что война будет вестись по правилам, которые уважают обе стороны. Не знаю, как это назвать. Знаю, что для группы это первая хорошая новость за полгода.

Вечером в дневнике он записал: «Корвель против Нахимова. Столица считает это дуэлью провинциалов. Я считаю это единственным настоящим содержанием войны. Всё остальное — мы с Ланцем — рама».

Верейская пришла ко мне за день до выхода очерка — с вёрсткой, чего никогда не делала.

— Командующий. Материал о бое. Я обязана показать вам его до печати — не для цензуры, для честности: там всё. Поражение, ваши слова на поверке, «ошибка моя, по моей графе». Двадцать семь фамилий. И её ведомость — целиком. Скажите мне прямо: печатать? Столица прочтёт, что Нахимова можно бить. Противник прочтёт то же самое.

Я пролистал вёрстку. Всё было точно — до последней паузы.

— Печатать, — начал я. — Всё как есть. Графиня, объясню расчёт, он циничнее, чем вам понравится. Столица, прочитав, что меня можно бить, снизит ожидания — а мне через месяц встречать Смотрящего, и чем ниже ожидания, тем свободнее руки. Противник, прочитав, ничего нового не узнает: Волчица знает про этот бой больше вашей редакции. А вот мои люди — и все, кто едет к нам с транзита, — прочтут главное: здесь не врут о цене. Это дороже репутации непобедимости. Непобедимость — валюта с обвалом в конце, и курс её я знаю.

— А фамилии? Родные прочтут...

— Родные, графиня, узнают раньше газеты — у нас похоронки пишутся в первые сутки, лично командирами, я проверяю каждую. Газета для родных — не известие. Газета для них — свидетельство, что империя запомнила. Печатайте.

Она собрала вёрстку и у двери обернулась.

— Знаете, что странно, командующий? Я еду с вами год. Вы проигрываете первый раз — а материал получается такой, что после него к вам поедут люди. Как у вас это выходит?

— Это не у меня выходит, — ответил я. — Это у правды. Она, если её не трогать, всегда работает на того, кто её не боится. Единственное оружие с таким свойством — потому и держу его на вооружении.

Через трое суток на нейтральной точке транзита нашим представителям передали людей.

Шестерых. Раненых с «Настойчивого», подобранных её кораблями из обломков, — тех, кого мы считали погибшими. Перевязанных, накормленных, с описью личных вещей.

И с бумагой.

Бумагу мне принесли в штаб, и я прочёл её вслух, потому что такое соединение должно слышать целиком.

Стандартный бланк Конкордата, заполненный от руки, ровным некрасивым почерком человека, который больше пишет приказы, чем письма: