Кисет с землёй и кровью

Поддубный замолчал, словно вспоминая что-то важное или решая, говорить что-то важное или не говорить.

– Ну! – кулак Крюкова опять воткнулся в стенку в нескольких миллиметрах от головы гражданина Поддубного, через два дома опять залаяла-завыла напуганная собака.

– Ну, – затараторил Поддубный, – и проиграл… Пальтуган этот. Говорит, купил пальтуган для бабы своей, они не расписанные живут. И проиграл. Она нас, баба евоная, и выгнала, когда с работы пришла. Мне ещё Ваня-весовщик успел шепнуть, чтобы я про пальтуган ничего ей не говорил… Мол, мой пальтуган, а не его, не Вани-весовщика, и всё тут… Он отыграться хотел. Просил завтра прийти, после работы. С пальтом вместе…

– Поехали… – сказал Крюков и обратился к своим боевым товарищам. – Сворачивайтесь, загружайте этого… – Крюков смерил Поддубного глазами, подумал, потрогал внутри рта языком щёку в поисках нужного слова, нашёл,

–… гражданина. Покажет нам, где Ваня-весовщик живёт…

– А эти? – удивлённо спросил Акулинушков, кивнув на ряд выстроившихся у стенки задержанных граждан и гражданок…

– В следующий раз! Поехали!

Прежде чем запрыгнуть в кузов, Семейкин посмотрел в распахнутое окно на втором этаже дома тётеньки Беды. На подоконнике сидела женщина в шёлковом платье. Волосы были собраны на затылке в тугой узел. Женщина смотрела прямо в глаза Семейкину и курила папиросу, вставленную в толстый мужской янтарный мундштук. Ольга Павловна Рюмина. Она же – легендарная тётенька Беда…

– Чё хотели-то? – спросила вслед уехавшему грузовику одна из девиц.

Гармонист в трусах, о котором все забыли, до сих пор стоял, прислонившись к фонарному столбу. Неожиданно он растянул меха инструмента и запел, приплясывая на кривых, волосатых ногах, нелепо торчащих из семейных трусов:

Самолёт летит, Мотор работает,

А в нём поп сидит, Картошку лопает.

Самолёт летит разрисованный,

А в нём поп сидит, арестованный…

– Ой, Сань, – обратилась к гармонисту та самая, с выпирающими из разреза блузки грудями, девица, – опять в запое?! Иди домой. А то Верка со смены придёт, а ты такой красивый…

Гармонист кивнул головой, ушлёпал босыми ногами в темноту. Через минуту из темноты тоскливо залаяла на пьяного Саню-гармониста собака. Саня послал собаку по матери. Собака в ответ завыла на висевшую в небе луну.

Приключения одного пальто

Ваня-весовщик пил в своей сторожке бледный чай с картошкой в мундире, когда в дверь вежливо негромко постучали. На вопрос «Кто там?» молодой мужской голос поинтересовался, дома ли Ваня-весовщик, к которому у молодого мужского голоса было неотложное дельце. Тогда в разговор вступила Нюрка, штукатурша из ОРСа железной дороги, с которой Ваня-весовщик жил. Она обрушила на стучавшего кучу самых разных слов: уже ночь, а завтра на работу, здесь не проходной двор, ишь, моду взяли, как к себе домой, оставьте человека в покое, ходят и ходят, топай своей дорогой, потому что «паразитический элемент» и тунеядец наверняка, шпана шпандинная, а они с хозяином – люди на производстве уважаемые, не ровня понаехавшим за поживой, и что водки здесь нет, и Ваня водки в рот не берёт, только-только жить начали по-человечески, а дружки со всего города прутся и прутся…

Молодой мужской голос за стеной прокашлялся, произнёс что-то типа «я дико извиняюсь» и добавил, что к Ване-весовщику он пришёл по поводу женского «пальта», потому что ребята-сцепщики вагонов говорили, что Ваня женскими «польтами» интересуется, и вот как раз есть одно, на рынке купленное, немецкое, не подошедшее…

Нюрка, набросив халат с китайскими драконами, обвивающими по шёлку халата её тело, отодвинула щеколду и приоткрыла дверь, выглянула в темноту.

Ваня-весовщик успел схватить на всякий случай стоявший в углу топор. В щель между дверью, открывавшейся наружу, и темнотой кто-то всунул приклад ППШ, а ещё несколько других «кто-то» в темноте дёрнули дверь на себя. Нюрка с визгом вылетела на улицу, потеряла равновесие, упала на колени. Через неё, перепрыгнув, в сторожку ввалилось несколько штатских, среди которых стоящая на коленях Нюра заметила явно уголовной наружности шкета. Именно его, оказавшегося ближе остальных, и попытался с кряканьем ударить по голове топором Ваня-весовщик. Второй «кто-то» в застиранной перепоясанной ремнём гимнастёрке и широких брюках-клёш, ввалившийся за шкетом, сухой и широкоплечий, успел дёрнуть своего дружка в сторону. Топор Ивана с хрустом вошёл в деревянный пол. И тогда сухой, тонкий и широкоплечий, быстро подскочил к Ивану и хлёстко ударил его кулачком, что твоя горошина, в челюсть. Внешне удар не производил впечатления сильного. Так, быстрый и хлёсткий. Иван по инерции выпрямился, оставив топор торчать в полу, нанёс воздуху вокруг себя несколько неточных ударов кулаками и упал.

Когда Ваня пришёл в себя, то обнаружил, что в его сторожке стоят, сидят и перемещаются как у себя дома несколько гражданских, а возле двери стоят два солдата с автоматами, а над ним склонился тот самый, сухой, плоский и широкоплечий, в гимнастёрке и клёшах. Он набирал себе в рот воду из его, Ваниной, эмалированной кружки и прыскал прямо Ивану в лицо. На заднем колышущемся и расплывающемся плане, кто-то копался в выдвинутых из шкафа ящиках, где-то в углу икала и плакала Нюрка. Сквозь её шмыганье и всхлипы кто-то спросил кого-то тоном главного здесь человека:

«Акулинушков, ну что он там?»

Широкоплечий в гимнастёрке и клёшах откликнулся: «Всё в порядке, соображает…» А Ивану широкоплечий и сухой сказал: «Здравствуйте, товарищ. Мы из милиции, ОББ… Вот по этому поводу…» и показал зелёное женское пальто. Без хлястика.

Ваня-весовщик рассказал всё. Что купил пальто для Нюры, но проиграл его в карты какому-то Семёну, приятелю Серёги Ушлого, ресторанного грузчика.

Услышав это «купил для Нюры, но проиграл в карты», Нюра зашипела и пообещала выцарапать Ване глаза, когда все уйдут. Услышав это «я те, гад, устрою, когда все уйдут!», Акулинушков вежливо прокашлялся, словно призывая Нюру реально смотреть на вещи. Нюра поняла, что с этим пальто без хлястика что-то явно не так, иначе с чего бы простым пальто, да ещё без хлястика, занялся целый ОББ. А ещё Нюра поняла, что когда все уйдут, то они, скорей всего, заберут Ивана с собой. Поэтому перестала на него шипеть и начала тихо плакать.

Ивана опергруппа действительно забрала с собой. Когда его посадили в кузов грузовика рядом с прикованной к борту левой рукой Семёна Поддубного, Иван метко плюнул на его парусиновые туфли и рассказал, что пальто купил у землячки Наташи, подавальщицы в чайной № 1 Кёнигсбергкоопа.

Ваня-весовщик не знал, где живёт Натаха-подавальщица, а время было позднее, чайная уже была закрыта. Зато это знал директор Кёнигсбергского отделения Роскооперации. Ему среди ночи позвонил сам Крюков. Директор жил в своём кабинете, и дойти до сейфа с личными делами сотрудников в соседней комнате, где располагался отдел кадров вверенного ему предприятия, директору было несложно.

Натаху-подавальщицу вынули из постели. Она испугалась, начала что-то говорить, что её заставило начальство пиво разбавлять, этого она не хотела. Но самый главный из ввалившихся в её комнату в коммунальной квартире на Пролетарской, бывшей немецкой… хрен её знает, какой-то штрассе, устало махнул руками и показал ей женское зелёное пальто. Без хлястика.

Обескураженная Натаха рассказала, что пальто сменяла на водку у матроса с рыболовецкого мотобота № 47 Балтгосрыбтреста. Пальто не подошло, и она продала его земляку, Ивану-весовщику со станции «Кёнигсберг – Товарный».

Бот № 47 стоял у стенки причала возле железнодорожного моста в ожидании ремонта двигателя. Натаха знала это точно, потому что матрос приглашал её в гости и записал синим химическим карандашом на обороте конфетной обёртки адрес: Пятый причал, четвёртая стоянка. № 47.

Опергруппа поехала в порт. Команда сорок седьмого бота, капитан, моторист и матрос-рулевой, спала. Матросу сунули под нос зелёное женское пальто без хлястика. Матрос Киршин, приехавший в Кёнигсберг по вербовке из Астрахани, испугался и рассказал, что пальто сменял ему на пол-ящика судака старый знакомец, конюх облисполкома Куликов, прямо у него на конюшне, где Куликов и проживает. А матрос поменял пальто на водку подавальщице из чайной № 1…

Поехали в конюшни, но арестованный гражданин Поддубный запросился по большой нужде. Его привезли в управление. Аринберг остался оформлять его и Ваню-весовщика. Опергруппа отпустила комендатуровский грузовик с солдатами, за рулём которого сидел сержант с резной ложкой-талисманом в кармане. Среди ночи подняли Семёнова, и он, заспанный, выкатил синюю «эмку» из гаража. На ней и поехали в облисполкомовские конюшни. Это были старые немецкие конюшни на пересечении Кавалерийской и Вегеманштрассе. Конюх вначале попробовал показать характер, всё-таки хоть и конюх, но облисполкомовский работник. Ржавчин так ткнул его в нос удостоверением сотрудника ОББ, что конюх отбросил амбиции и стал отвечать на вопросы. Пальто он сменял на несколько банок консервов у майора Котектина, агронома 74-го военного совхоза.

Военный совхоз № 74 располагался в посёлке в пригороде Кёнигсберга. Майору-агроному неприятности с ОББ были не нужны. Всего три дня назад начальство объявило ему выговор в приказе. За неправильное отношение к сбережению конского состава, грубые нарушения правил эксплуатации и ухода за конским поголовьем, повлёкшие за собой истощение и понижение его работоспособности, а именно за отсутствие должного внимания к состоянию сбруи и упряжи, повлёкшему за собой натёртости шеи у шести лошадей…

И вот теперь ещё это дурацкое пальто без хлястика… Майор Котектин рассказал, что пальто ему уступил за мешок картошки писарь местного лагеря военнопленных сержант Зинченко.

Опергруппа поехала в лагерь. Сержант Зинченко, писарь строевой части, дал чистосердечные показания, что женское зелёное пальто без хлястика ему сменял врач военного санатория в Раушене на десять немецких военнопленных для использования их на ремонте пятого санаторного корпуса. Врач приехал в Кёнигсберг по делам и остановился в гостинице №1.

Опергруппа поехала в гостиницу №1. Кроме врача, в 14-м номере спали ещё шесть командированных. Разбудили всех. Заспанный врач, моргая и потирая кулаками глаза, сидя в койке, рассказал, что зелёное женское пальто без хлястика ему продал парикмахер Манфред, немец из «фризир-салона», что возле кинотеатра «Победа», куда врач зашёл подстричься под «полубокс».

Парикмахер Манфред был зарегистрирован и в комендатуре района, и у советского немецкого бургомистра района. Манфреда нашли быстро. Он спал у себя во «фризир-салоне», в подсобке. За пальто он отдал вахтёру Войцеховскому с целлюлозно-бумажной фабрики несколько упаковок иголок для патефона и почти новые подошвы от мужских туфель.

Настало утро. На кёнигсбергских заводах и предприятиях, действующих и ещё не действующих, прогудели гудки, созывая своих рабочих и служащих на новую трудовую вахту. Вместе с рабочими и служащими шёл на свою трудовую вахту и вахтёр Войцеховский. На трудовой вахте, на проходной целлюлозно-бумажной фабрики, его уже ждали. Вахтёра уговаривать не пришлось. Увидев удостоверения, он перешёл на шёпот. Пальто он выменял вчера у прораба Глухова на набор фаянсовых тарелок восточно-прусской мануфактуры «Кадинен». Но пальто вахтёру не понравилось. Потому что не только без хлястика, но и подкладка под мышками сильно потёрта. Поэтому, когда он пошёл во «фризир-салон» подстригаться, то показал пальто немцу- парикмахеру Манфреду. И согласился, когда немец-парикмахер Манфред предложил пальто сменять. Войцеховский обменял пальто на четыре упаковки иголок для патефона и на пару почти новых подошв от мужских туфель.

Вахтёр Войцеховский подобострастно показал товарищам из ОББ, как найти прораба Глухова: «Он у нас сегодня в клубе выступает. Как никак, а лучший «беседчик» на предприятии… Очень товарищ Глухов политически грамотный…»

Глухов

На одной стене клуба было написано большими буквами: «Кёнигсберг немецкий – оплот разбоя». На другой стене, поверх окон, такими же буквами было написано: «Кёнигсберг советский – оплот мира и труда». На третьей стене другими буквами было написано: «Achtung! Rauchen verboten!»

Была ещё четвёртая стена. На ней висел портрет улыбающегося и смотрящего куда-то в сторону Сталина. Через всю стену под портретом тянулась лента красной материи, на которой белыми буквами было написано: «Под знаменем великого Сталина – вперёд, к Победе Социализма!»

Возле этой стены было устроено что-то вроде сцены. На ней стояла деревянная трибуна. Рядом – стол, накрытый красной скатертью. За столом сидели несколько серьёзных мужчин в рабочих спецовках, армейских кителях и гимнастёрках без погон. На трибуне выступал лысый человек. Он был невысокого роста, и если смотреть снизу, из зрительного зала, то казалось, что выступающего как человека нет, а есть только его голова, поставленная на трибуну между пузатым графином и гранёным стаканом. Или что человеческая голова выросла прямо из трибуны.

Перед говорящей головой на трибуне, на длинных, грубо сколоченных скамьях, сидело много рабочих и работниц. Они курили, выпуская струйки дыма в потолок, под которым уже плавало сизое облако.

Ржавчин среди спин в спецовках и промасленных ватниках углядел несколько свободных мест. Расселись. Семейкину досталось место на краю скамьи, между пожилым, лет сорока, рабочим и стариком явно немецкой наружности, в чистенькой спецовке. Безошибочно определив в Семейкине русского, старик явно немецкой наружности уступил ему место, став возле стены.

– Товарищ, – осторожно поинтересовался Семейкин у сидящего рядом с ним второго рабочего, – это товарищ Глухов выступает?

Пожилой рабочий не ответил. Не отреагировал вообще никак. Даже глазом не моргнул.

– Мы мало разоблачаем агрессивность империалистов, поджигателей новой войны… – говорила голова на трибуне.

Неожиданно рабочий, сидящий рядом с Семейкиным, медленно склонил свою голову прямо на его плечо.

– Дяденька, вы чего?! – Семейкин дёрнул плечом, пожилой рабочий убрал голову, протёр глаза, пробасил в ответ: «Извини, заснул чего-то… А что Глухов, про столовку сказал что-нибудь?» При этом рабочий кивнул в сторону трибуны, таким образом ответив на вопрос Семейкина.

– А что про столовку? – переспросил Семейкин.

– Что-что? – пожилой рабочий наконец-то посмотрел на Семейкина. – Новенький, что ли? Трудоустраиваться решил? Так ты нашу столовку вначале посмотри! Помещение закопчённое, столы грязные, ничем не покрытые. Посуду моют в тазу, прямо при посетителях. Мух – мильон! Ложек нет. А готовят так, что…

– Мы живём в значительном окружении населения нашего врага, – говорила голова на трибуне, – а также многочисленной агентуры иностранных разведок, которые интересуются нашим советским Кёнигсбергом как никаким другим городом Советского Союза… Поэтому, – лысая голова на трибуне сделала паузу и обвела зал глазами, – нам надо всегда быть истинно русскими людьми, у которых бдительность – одно из острейших чувств!

В зале раздались аплодисменты. Когда они закончились, из-за стола, покрытого красной скатертью, встал один из мужчин и, указав вытянутой рукой на дверь, сказал: «Наше собрание окончено. За работу, товарищи!»

Гул сдвигаемых скамеек, разговоры на немецком, русском и на странной смести этих двух языков, шарканье рабочей обуви по бетонному полу. Семейкин, переполненный азартом охотничьего пса, идущего по следу, не сговариваясь с остальными членами стаи, действовал автоматически, понимая, что и как. Продираясь сквозь толпу, Крюков, Ржавчин и Семейкин с трёх сторон двинулись к сцене. На ней вышедший из-за трибуны Глухов что-то рассказывал мужчине за столом президиума. Невысокий Акулинушков залез с ногами на скамейку недалеко от единственной двери, перекрыв таким образом выход.

Рабочие вышли. Двое мужчин на сцене, один маленький и лысый, другой высокий, в гимнастёрке без погон, но со знаком «Гвардия» на груди, удивлённо посмотрели на приблизившихся к ним с трёх сторон чужаков, явно не с завода.

– В чём дело, товарищи? – грозно спросил высокий в гимнастёрке с «Гвардией» на груди. – Я парторг завода Волохов, вы кто такие?

Заметив всё ещё стоявшего «с ногами» на лавке Акулинушкова, парторг грозно сказал ему: «Вы, товарищ, с лавки-то сойдите, на ней люди сидят…»

Слезая с хлипкой скамейки, Акулинушков потерял равновесие. Он приземлился на колено, с грохотом опрокинув стоящую перед ним скамью. Это вызвало цепную реакцию, одна скамейка падала, опрокидывая стоящую перед ней, та – следующую, а следующая – ту, которая перед ней. Это скамеечное домино с грохотом докатилось до разговаривающих на сцене мужчин. Парторг Волохов задохнулся от возмущения, открыл рот, но его перебил Крюков.

– Мы, – сказал Крюков, доставая удостоверение, – оперативная группа отдела по борьбе с бандитизмом. У нас вопрос к товарищу Глухову…

Глухов покраснел, завертел головой. Он вопросительно смотрел то на парторга, то на членов опергруппы. Наконец Глухов прокашлялся и выдавил из себя: «А в чём, собственно, дело, товарищи? Я ничего такого…»

– Ну это вы так думаете, – философски пожав плечами заметил Ржавчин, – а что там на самом деле…

Теперь покраснел Волохов. Он вжал плечи в голову и сказал: «Конечно, конечно, товарищи. Побеседуйте. Если я вам буду нужен, то я у себя в кабинете…» Не оглядываясь на Глухова, парторг со вжатой в плечи головой вышел из зала клуба…

– Пальто, – сказал Крюков, – зелёное женское пальто. С оторванным хлястиком. Кто, когда, за сколько, где, кому…

Глухов рассказывал очень подробно. От натуги и желания не упустить ничего его лысая голова несколько раз покрывалась капельками пота. Он вытирал их огромным мятым клетчатым носовым платком с какими-то немецкими монограммами на углах. За время рассказа Глухова Акулинушков успел поставить обрушенные им скамейки, Крюков и Ржавчин сели за стол президиума, а Семейкин облокотился на трибуну.

Вчера у Глухова был выходной. С утра ему надо было зайти в Дом политпросвещения, забрать журнал «Блокнот Агитатора» и брошюру «Жить – Родине служить». Брошюры эти – очень важные в деле политпросвещения рабочих. Как на войне патроны и снаряды. Кстати, сам Глухов в армии – с 1941 года. Служил на Дальнем Востоке. На самой границе с оккупированным Японией государством Маньчжоу-го, в строительном батальоне. В сорок пятом принимал участие в боевых действиях против Квантунской армии японцев. А потом его по партийной путёвке направили на другой край страны, в Кёнигсбергский особый округ.

Так вот. Пальто. Вчера Глухов возвращался из Дома политпроса, когда на пересечении Вагнерштрассе и Барнаульской, возле первой комендатуры, он увидел двух пацанов. Они стояли возле деревянного забора вокруг разрушенной клиники медицинского факультета кёнигсбергского университета «Альбертина». Там сейчас больницу водников начнут строить, в Доме политпроса об этом сказали, на учебе «беседчиков».

Так вот. Пальто. На деревянном заборе том, как-то так сложилось, изначально немцы объявления вывешивали. Ну там… «…Марта Цёпприц ищет сестру Марион. Если вы что-то знаете, сообщите сапожнику Момберу. Ганза-ринг, пятый дом от начала, подвал, со двора». Здесь же вывешивали приказы советского коменданта города, который доводил свои распоряжения до немецкого населения путём расклейки приказов и распоряжений на заборах. Ну там, о том, чтобы для немцев, привлекаемых на работы, установить рабочий день длительностью десять часов и выходных для них не делать, что, конечно же, очень правильно…

Да. Так вот. Пальто. Понятно, что у забора немцы, да и наши, русские, собирались не только для того, чтобы почитать объявления и приказы коменданта на немецком языке. Конечно, тут быстро оформилась одна из городских толкучек. Покупали, меняли, продавали. За советские рубли, немецкие рейхсмарки, польские злотые. А ещё здесь можно было нанять немцев на всякого рода работы по хозяйству. За еду. Или за деньги. Комендатура устраивала облавы, но через некоторое время после них толкучка оживала вновь…

Да. Так вот. Пальто. Их было двое, пацанов. Они и торговали пальто. Глухову женское пальто примерно такого размера было очень нужно. Зачем и почему очень? Глухов замолчал. Потом со вздохом продолжил.

Немка. Марта. Фамилия – Цёпприц. Бес попутал. Он её первый раз на танцах в зоосаде встретил два месяца назад. Но тогда что-то у них не сложилось. А через месяц увидел её возле забора вокруг клиники «Альбертины» этой. Ну и привёл её к себе. В комнате убраться, обед приготовить, воды натаскать, дров наколоть… так многие русские подданные делают. Там, на «большой советской земле», они и думать об этом не могли, а здесь, в Восточной Пруссии, многие обзавелись немецкой прислугой, немецкими женщинами. За детьми присмотреть, в доме прибраться. Постирать, зашить…

Так вот. Марта. Тут у них и началось. Конечно, аморальность это, недостойная большевистской морали. Но Глухов ничего с собой поделать не смог… Природа своё взяла…

Да. Так вот. Пальто. Пацаны продавали его дёшево. Согласились отдать за рейхсмарки. Он и взял. Но в общежитии его увидел вахтёр Войцеховский. Он из Белоруссии. Был под немцами, а когда наши пришли – его в армию записали. Так он здесь и оказался. Тут, на фабрике, много таких.

Да. Пальто. Очень оно Войцеховскому понравилось. Он предложил за него набор тарелок. Фаянсовых. Это было лучше подарить, чем пальто.

Про пацанов? Что за пацаны? Как выглядели? Пацаны как пацаны. Один рыжий, другой босиком… Лет четырнадцать-шестнадцать, кто их сейчас поймёт. Лысые. Подстрижены под машинку. Одеты одинаково. Серые рубашки и штаны чёрные. Нет, точно русские, наши. Матом крыли, будь здоров. Немцы так не могут… Ну купил у них пальто, немного рейхсмарок было с собой. И пошёл себе. Больше их не видел… Всё… Рыжий явно верховодил. Кличка у него смешная такая была. На «ш» что-то… Точно он не помнит.

Глухов сторговал пальто у пацанов примерно через час после «взрыва» на «Пяти палатках». Его спросили, слышал ли он что-то о происшествии на «Пяти палатках», и слова снова посыпались из испуганного прораба.

Говорят, много народу погибло. Да много чего про это говорят… Народец у нас, сами знаете, языками молоть любит. Об этом, кстати, в брошюрке «Жить – Родине служить!» есть смешная картинка. Мужик, толстый и лысый, пасть открыл, а из неё – язык. Такой длинный, на конце в трубочку заворачивается, а на языке написано «Совершенно секретно», а под картинкой – подпись…

– Как же так, товарищ Глухов, – ласково перебил Глухова Акулинушков. – Вот вы тут рабочим про бдительность как острейшее чувство русского человека рассказываете, брошюрки правильные читаете, а сами?

– Ну, начинается, – не выдержал Крюков. Акулинушков всё понял, хлопнул себя ладошкой по рту, замолчал.

Глухов вспоминал кличку рыжего. Что-то смешное. При Глухове второй пацан только один раз к рыжему обратился… При этом второй пацан сильно шепелявил… Какой-то «пед»…

– Чего? – Не понял Крюков. – Какой такой «пед»?

– Ну, кличка у бандита этого мелкого, – Глухов сморщил лоб, – типа Сипопед или Шипопед…. Как-то так….

Крюков принял решение. Глухов поедет с ними к руинам университетской клиники, обнесённой деревянным забором, на толкучку. Там, под «чутким присмотром» Ржавчина и Акулинушкова, они и будут «гулять». И высматривать вчерашних пацанов. Подстриженных под машинку, один рыжий, другой – босой, в одинаковых серых рубашках и чёрных штанах.

Глухов пытался протестовать. У него работа, рабочие, кирпич подвезли, трубы. Ему ударный объект надо заканчивать… На его возражения опера просто не обратили внимания. Словно он и не говорил ничего. Или словно Глухова здесь и не было. Или словно Глухова не было нигде в мире и он просто не существовал. На глазах у рабочих и служащих фабрики Глухова практически под конвоем провели к проходной, к синей «эмке». Вахтёр Войцеховский сам открыл им двери, стараясь не смотреть Глухову в глаза. Он был бледен. Глухов – тоже.

Перед «эмкой» остановились покурить, и Ржавчин неожиданно сказал: «Бабы виноваты!» Все удивлённо посмотрели на него. Ржавчин выпустил струю вонючего дыма от дешёвой папироски в чистое синее небо у себя над головой и сказал: «Главная беда с этими бабами – непредсказуемость. Если попал в историю, где они фигурируют, никогда не знаешь, как это всё тебе вывернется и каким концом по какому месту ударит…»

Струйка дыма снова отправилась в небо, Ржавчин продолжил: «Вот взять хотя бы меня. В июле 1944-го в Алитусе мы с командиром танкового взвода, другом моим боевым, от литовок возвращались… Вдруг видим, лейтенант инженерной службы идёт. С вещмешком. Понятное дело, к ним и идёт, к нашим литовкам. Ну мы ему: «Ты куда, мил человек, такой нарядный собрался?» А он – бежать. Мы за ним. Я кол из забора вытащил и ему по ногам. Начали мы ему объяснять, вежливо так, что нечего инженерной службе у наших литовок делать. Тут нас патруль и загрёб. Привели в штаб дивизии. Под трибунал, говорят, пойдёте, за нападение… Мы молчим. А херли здесь скажешь? А инженера этого начали проверять. Выяснили, что нет такого. Ну, то есть был, но пару недель назад пропал без вести. «Смершевцы» на нашего «инженера» надавили. Власовцем, сука, оказался. Шпионом. В «сидоре» у него рация была. Трофейная, наш «северок». Мне за эту гниду власовца вместо трибунала медальку дали… Вот она какая непредсказуемость. Потому что изначально бабы замешаны… Потому и неизвестно, чем всё кончится…»