Кисет с землёй и кровью

Александр Адерихин

Кисет с землёй и кровью

Палычу.

Прости, что не успел….

Спасибо!

Юрию Владимировичу Костяшову, научные работы которого открыли мне драматизм послевоенного периода в истории моей малой Родины, и фактуру из которых я активно использовал в этом тексте.

Юлии Анатольевне Радецкой, которая пинала автора, капала ему на мозги и верила в текст больше, чем сам автор.

Константину Резуеву, одному из авторов великой калининградской книги «Восточная Пруссия глазами советских переселенцев», и другим авторам этого замечательного исследования.

Самому дружелюбному по отношению к исследователям коллективу Калининградского государственного архива Калининградской области и лично Варваре Ивановне Комиссаровой.

Светлане Колбанёвой, сделавшей первую редактуру этого романа, после чего текст можно было показывать приличным людям.

Юрию Грозмани, подарившему мне историю итальянки «Изотты» и красивый сюжетный ход.

Олегу Черенину, исследователю истории спецслужб.

Вадиму Александрову, Виталию Лавриновичу, Александру Чалому. За критику, оценки, предложения и потраченное на чтение время.

Всем калининградским Адерихиным, в силу своего родства с автором вынужденным прочитать роман ещё в машинописи.

Софье Заостровцевой – отдельное .

Дмитрию Владимировичу Манкевичу, историку, за прекрасную фактуру, которую автор творчески и беспощадно тырил, а также за комментарии, замечания и оценки.

Илье Олеговичу Дементьеву. За «Золотую жилу» и другое. За то, что он есть, например.

Спартанскому царю Леониду Шаньгину за консультации. Сергею Корнющенко. За беспощадную критику.

Доктору Петрову. За неоценимую медицинскую информацию о жизни трупов.

Славе Попову из Ленинграда за въедливость, убеждения, потраченное время, критику, советы, корректность, питерскую интеллигентность.

1946

Вагон поезда «Москва – Кёнигсберг» качнулся на повороте, инерция бросила Семейкина, спавшего на верхней полке, на стенку вагона. Он проснулся, лёг на живот, посмотрел в окно.

– Станция Эйдткунен, в Пруссию въезжаем, – ответил на его немой вопрос попутчик – мужчина с добрыми глазами, спрятавшимися за стёклами очков, съехавших на самый кончик носа. Из кармана его мятого парусинового пиджака торчала «Красная газета», орган Министерства тяжёлой промышленности, такая же мятая, как и пиджак.

Вчера вечером гражданин в мятом костюме и второй попутчик, лысый мужик в сапогах и косоворотке, весело обсуждали зубодробительный фельетон

«Водка в гробу» гремящего на всю страну журналиста Подпаскова. Ершисто пишущий Подпасков сатирически высмеивал нравы, царящие на Сормовском судостроительном заводе. Там коммунист, с прижизненного разрешения товарища, тоже коммуниста, прилюдно положил ему, умершему, в гроб бутылку водки, купленную у спекулянтов.

– Теперь до Кёнигсберга рукой подать, – сказал «мятый» и громко втянул в себя чай из стакана в металлическом подстаканнике с отштампованным Кремлём.

Он работал где-то на Севере, вначале в шахте, а потом, когда получил лёгочную болезнь, счетоводом. Из-за лёгочной болезни в армию его не взяли, хотя он просился несколько раз. Второй, в косоворотке, галифе и сапогах, оказался вербовщиком с Кёнигсбергской целлюлозно-бумажной фабрики.

– Нам, товарищ, на целлюлозно-бумажной финансовые работники очень нужны, – продолжил агитировать «мятого» лысый вербовщик. – Нам все нужны. Стране бумага нужна… Книжки на ней печатать, учебники… Мы вам все условия создадим. Если не семейный, место в общежитии дадим, рядом с комбинатом. На 40 койко-человек вместимостью!

«Мятый» опять втянул в себя чай, словно хотел сразу всосать и стакан, вербовщик продолжил: «А если семейный – полдома в рабочем посёлке себе забирай, с участком и мебелью! Сам выберешь. Если дом, в котором немцы живут, понравится – выселим немцев, тебя заселим… Кто их спрашивать будет… А если я тебя, дорогой товарищ, обману, то ты всегда меня на фабрике сможешь найти и спросить по-мужски за обман».

Вербовщик явно не в первый раз произносил свою речь. «Мятый» почесал лоб: «Ох, товарищ, хорошо рассказываешь…»

Семейкин спустил со своей верхней полки ноги вниз, потёр глаза, достал из- под матраса ботинки. Он спрятал их туда вечером, когда ложился спать. Он любил свои ботинки. Не так-то просто они ему достались. К тому же других у него не было.

– Хорошие ботинки,– сказал «мятый». – Фабрика имени Берии?

– Американские, ленд-лизовские, – ответил Семейкин, отодвинул дверь купе и вышел в коридор, прихватив когда-то белое вафельное полотенце с чёрным штампом Белорусской железной дороги. В коридоре проводник поднимал шторы на окнах. Верный признак, что пассажирский состав «Москва – Кёнигсберг» проследовал Литву. Схватив полотенце, свисавшее с шеи, за края, с зажатой зубами дымящейся папироской Семейкин отправился в туалет.

Дорожные разговоры, ещё десять минут назад запертые в закрытых купе с опущенными шторками на окнах, теперь обрывками фраз вываливались сквозь открытые двери в коридор.

– Мы когда приехали, – это трубный мужской голос из купе номер пять, – то у меня супруга запаниковала: развалки кругом, немцы ходят, только коробки домов стоят… Она меня ещё в машине теребить начала: «Мишенька, поедем домой, поедем назад завтра же…» Я ей говорю: «Лизанька, конечно, поедем…» А куда ехать – то? Опять в землянку, в подвал сгоревший? От дома- то один адрес остался…

В четвёртом купе разговаривали вполголоса, но Семейкин услышал, как женщина лет сорока рассказывает седому мужчине в пижаме: «Дядя Витя, который жил на втором этаже, на Альбрехтштрассе?.. Танкист, майор… Не помнишь, что ли?! Он на немке женат был. Вот он из-за неё и повесился. После этого его Эльзу и их сына Эрика забрали…»

Её спутник в полосатой пижаме, не обращая никакого внимания на человека в коридоре, удивлённо переспросил: «Да ладно?! Витька из-за этой стервы повесился? Мне эта эсэсовка никогда не нравилась…»

В третьем купе кто-то грузный, свесившись с верхней полки над двумя играющими в «дурака» пассажирами, говорил третьему: «…А я ему так и сказал: присланная из Тильзиту картошка – неблагонадёжная для посевных целей, ввиду своей мёрзлости. И вообще, окажите помощь району в получении 70 штук электрических лампочек…»

Во втором купе испуганный женский голос рассказывал: «…То девушку в развалины затащат, то окровавленного гражданина принесут… А за три дня до моего отъезда в Москву, ночью трое вломились к соседу, Мише Ставронскому. Он старший лейтенант, в газете «Во славу Родины!» служит. Так бандиты дали ему ломом по голове. Хорошо, что промахнулись, по плечу попали… Он упал на кровать, а у него под подушкой – револьвер. Он в них и начал стрелять. Одного, немцем оказался, убил, а второго ранил. Этот наш, из военнопленных. Он потом в госпитале умер… Как страшно жить, как страшно…»

Купейный билет был для Семейкина дороговат. В Москве, в кассе Белорусского вокзала, плацкартных билетов не было. Семейкину пришлось доплатить. Семейкин не хотел ждать. Он хотел быстрее оказаться на новом месте, осмотреться и принять решение: вызывать к себе Дарью Никифоровну или пусть пока она поживёт в Ярославле. Ох… Дарья Никифоровна… Что же она хотела ему сказать в тот день? О чём серьёзно поговорить?

В тот день Семейкин очень спешил на службу. Поэтому договорились серьёзно поговорить вечером. А вечером того дня он пришёл к ней пьяный, рассказал, что подрался с Белоусовым, начальником районного Уголовного розыска, и теперь у него беда страшная. Он вспомнил, что они с Дашей хотели о чём-то поговорить, но она только махнула рукой… А утром Семейкина срочно вызывают в кадры. В кадрах ему выдали предписание срочно выехать в долгосрочную командировку в город Кёнигсберг Кёнигсбергской области в составе РСФСР…

Мысли заметались в голове, больно ударились о стенки черепа старшего сержанта рабоче-крестьянской милиции. Словно стая вспугнутых ворон, пометавшись, они снова осели на дно сознания, уступив внутричерепное пространство вытекшим из них неприятным воспоминаниям. О пощёчине, отвешенной этому козлу Белоусову. Ох, сдержаться бы тогда, ох, сдержаться бы… Всё бы сейчас было по-другому. И не надо было бы ехать в эту неметчину…

В первом купе грянул смех. Из него вышел сержант с перекрещенными стволами старинных пушек на погонах, орденами и медалями на гимнастёрке. Невысокий, широкий в кости, он встал в коридоре, расставив короткие ноги. В руке сержант-артиллерист держал столовую ложку. Ложка была не простая, мельхиоровая, с ручкой, покрытой резными узорами.

Не обращая никакого внимания на пытающегося пройти Семейкина, он показал её смеющимся пассажирам своего купе: «Вот она, родная! Мне её дед дал, когда я на фронт уходил. А он её с первой империалистической привёз. Где-то здесь, под Гумбинненом, в бюргерской усадьбе приспособил под нужды русской армии. Она мне жизнь спасла. Когда Днепр форсировали, мы на переправу пошли, немец стал миномётами накрывать. Я этой ложкой окоп себе вырыл. Минут за семь. Не в полный профиль, конечно, но даже и не ранило…»

Сержант наконец-то обратил внимание на Семейкина, посторонился, сделал широкий приглашающий жест рукой с зажатой в ней ложкой: «Проходи давай, чё топчешься…»

Семейкину не понравилось, как сказал сержант, но возмущаться не стал. Ко всем его бедам ещё не хватало дорожного скандала на пустом месте.

Постукивая по «пипке» крана в вагонном туалете, в котором кончалась вода, Семейкин вспомнил, как вчера утром на перроне Белорусского вокзала этот сержант–артиллерист небрежно козырнул проходившему мимо странному майору в очках. Майор явно растерялся. Вначале он попытался отдать честь левой рукой, потом на секунду задумался и неуверенно сделал это правой.

Странный майор тоже ехал в этом вагоне. Семейкин столкнулся с ним в вагонном коридоре. Расстёгнутая новенькая солдатская, но с майорскими погонами гимнастёрка, новые же солдатские галифе… Босые ноги торчат из потёртых домашних тапочек с помпонами… Нет, этот майор – положительно подозрительная личность. Подозрительно не военный майор.

Когда Семейкин, умывшись, возвращался в своё купе, поезд остановился. Вагон заполнился запахом гари. Гарь напомнила Семейкину, как в ноябре сорок четвёртого Мария Александровна, соседка Дарьи по коммунальной квартире, получила от мужа-фронтовика посылку. В ней – обыкновенный солдатский кисет. Только вместо махорки в кисете была земля.

«Дорогая моя Маша, дорогие мои соседи! – писал фронтовик своей жене и соседям. – Высылаю вам кисет с землёй, самолично набранной мной на территории фашистской Пруссии. Вот она, кровавая земля проклятой Германии!»

Посмотреть проклятую кровавую землю на общей кухне собрались все жители квартиры номер восемь, двенадцать человек плюс сержант народной милиции Семейкин, которого в этой квартире уже начали называть по имени. Обитатели квартиры, взрослые и дети, смотрели на землю из кисета, мяли её в руках, нюхали, а мальчик Женя из угловой комнаты даже потрогал её языком. За что получил от матери подзатыльник.

Проживающие настолько увлеклись процессом, что не сразу почувствовали запах гари – вода в кастрюльке на примусе бабушки Семёновны выкипела, и картошка в ней начала подгорать… Когда примус потушили, инвалид Васнецов, проживающий в пятой комнате, осмелился сказать то, о чём успели подумать все собравшиеся на кухне: «Земля как земля. Обыкновенная. С виду и не скажешь, что проклятая… И с кровью…»

Теперь проклятая Германия была сразу за окном. Семейкин высунулся в окно. На соседнем пути стояли покорёженные вагоны, рядом с ними колёсами вверх лежал паровоз, сброшенный с колеи взрывом авиабомбы. Паровоз лежал, подставив июньскому солнышку свой паровозий живот, густо усеянный дырами от пуль и осколков.

От станции, вокруг которой ещё стояли противотанковые ежи, остались обгоревшие стены со стрельчатыми проёмами окон. По одной стене шла надпись: «Tod oder Sibirien?»1, выполненная готическими буквами высотой в человеческий рост, на другой на русском было написано «Эйдкунен», и тоже в человеческий рост.

Прямо напротив окна вагона, в котором ехал Семейкин, на расстоянии протянутой руки из кучи деформированного и обгоревшего металлолома нелепо торчал синий фонарь. Фонарь наклонил голову-светильник, словно замер в поклоне.

Громко стуча деревянными башмаками по брусчатке перрона, мимо окна поезда «Москва – Кёнигсберг» прошёл старик-немец в вязаной, заштопанной на локтях кофте, в потёртых армейских мышиного цвета штанах с отвислыми коленками, в фуражке с треснувшим лакированным козырьком на голове. Под козырьком – длинный горбатый нос, под носом – пышные седые усы. Из усов торчит незажжённая трубка. На рукаве вязаной кофты – чёрная повязка, знак траура по кому-то из близких.

Немец что-то зло выговаривал тащившейся за ним девчонке лет восьми, худой до прозрачности, в ситцевом платье в выцветший горошек, залатанном мужском пиджаке и деревянных башмаках, из которых торчали синие голые ноги. Старик посмотрел в окно стоявшего рядом русского поезда. Его взгляд встретился со взглядом Семейкина. В выцветших глазах старика не было ничего. Не было горя, страха, радости, любопытства, усталости, упрёка, любви, скуки, ненависти, боли, хитрости, скорби, надежды. Такие глаза бывают у мёртвых.

Девчонка протянула синюшную худую руку к Семейкину. Это была левая рука. Вместо правой болтался пустой рукав с подвёрнутым обшлагом. Протянув руку, долговязая сказала: «Брот, битте… Клеб, пошалуйста…» и улыбнулась Семейкину. Поезд тронулся. Старый немец крикнул долговязой с протянутой рукой что-то злое, она вприпрыжку побежала за стариком, чуть не потеряв соскользнувший с ноги деревянный башмак, и громко повторяя за собой какую-то свою немецкую детскую считалку: « Цек, цик, цак, Цик, цак, цек, Ци, ца, цаус…»

К Кёнигсбергу поезд шёл нехотя, словно какие-то высшие силы подгоняли состав, заставляя хотя бы попытаться соблюсти расписание движения. Поезд то медленно полз, то нехотя набирал скорость, чтобы за следующим поворотом остановиться на несколько минут.

Во время одной такой остановки на полустанке, окружённом кирпичными домами со стрельчатыми крышами из красной черепицы, Семейкин опять вышел в коридор покурить. Некоторые дома за окном напоминали дома на картинках в книге сказок Андерсена, которую Семейкин как-то полистал в библиотеке резинкомбината. В стене одного из домов за окном – похожая на неровную звезду пробоина от снаряда. В дыре виднелись голубые обои, перекошенная фотография на стене…

За домом стояли несколько армейских грузовиков. Перед ними – толпа немцев: старики, женщины и дети. С узлами, чемоданами, тележками, колясками. Некоторые плакали, некоторые улыбались. Перед немцами – лейтенант в танковом комбинезоне, в руках он держал кучу бумаг. Ветерок теребил бумажки, они пытались улететь или неудобно складывались пополам.

Лейтенант громко читал, с усилием продираясь сквозь немецкие имена: Зюнвольд, Маргита Генриховна! Кюнсберг, Арнольд Хубертович! Диссель, Марта Гуговна!

Названные лейтенантом немцы со своими колясками, детьми, чемоданами и узлами забирались в указанный солдатами грузовик.

– Ност, Анна Рупрехтовна!

Анна Рупрехтовна Ност, немка лет сорока с большим животом и таким же чемоданом, на пути к грузовику неудобно нагнулась и схватила горсть земли, засунула её себе в карман. Из-за своего большого живота сама она влезть в кузов «студебеккера» не смогла, её подсадили один из советских автоматчиков и проходивший мимо немец-железнодорожник с молотком на длинной ручке в руках. Когда её подсаживали, паровоз состава «Москва – Кёнигсберг» дал длинный гудок, от которого Анна Рупрехтовна вздрогнула, и медленно покатился в сторону Кёнигсберга.

– Немцы, – проводник остановился рядом с Семейкиным. – Скоро всех в Германию вывезут. И будет здесь наша новая, сугубо русская земля… Издревле славянская… А они… Разбойничий оплот фашизма из неё устроили…Тьфу!»

Когда уже должен был показаться Кёнигсберг, часть пассажиров, включая Семейкина, вышла в коридор со своими вещами, поезд снова остановился рядом с двумя деревянными бараками. Стоящий за Семейкиным вербовщик с целлюлозно-бумажного, увлекая за собой уже явно завербованного финансового работника, недовольно сказал Семейкину: «Ну, чего стоим? Всё, приехали. Кёнигсберг. Вокзала-то нет, сгорел вокзал…»

Только теперь Семейкин заметил выцветшую надпись белой краской над дверью барака «Зал ожидания». Потолкавшись за пассажирами, Семейкин дошёл до вагонной двери, шагнул на ступеньку и замер.

Кёнигсберг

Может, сто, может, двести, немецкие паровозы с фашистскими орлами на лбах котлов стояли, упёршись друг в друга, на соседних путях. За ними до самого горизонта простирались развалины. В этих развалинах, среди которых старые и новые жители уже успели проложить узкие дорожки, читалось былое архитектурное великолепие города. Оно чувствовалось в каждом красно- коричневом кирпиче пятиэтажной руины, в нависшей над стрельчатым подъездом без дверей каменной голове рыцаря в яйцеобразном шлеме, печально смотрящей в мостовую, во вьющихся по стене каменных виноградных лозах, перебитых пулями и осколками, в мостовых, выложенных брусчаткой так аккуратно, что их поверхность напоминала рыбью чешую…

– Ну что, – жизнерадостный вербовщик схватил застывшего финансового работника под руку, – пойдём, товарищ, расскажу тебе, как до твоего Хайнрихсвальда добраться. Проведаешь свою родственницу – и давай к нам, на комбинат…

Барак «Зал ожидания» был забит до отказа. Женщины, мужчины, с узлами, чемоданами, вещмешками, детьми. Кто-то встречал, кто-то ждал поезда, кто- то ругался с соседями из-за места, кто-то рассказывал, как в оккупацию хлеб от немцев прятал, а кто-то – как местные немцы варенье варят из ревеня. Кто- то просил посмотреть за вещами, а кто-то жаловался, что в «Зале ожидания»

«клопов чрезвычайно много, даже, суки, с потолка падают…»

Было много военных, солдат и офицеров. Сидя на чемоданах и вещмешках, они жевали конфеты «Белочка» из продуктового довольствия, бросая фантики на брусчатку перрона. Среди этих скандалящих, беседующих, спящих, дремлющих, жующих, играющих в карты людей бегала стайка мальчишек и девчонок, игравших в какую-то свою детскую игру.

Семейкин шёл позади вербовщика, по-прежнему цепко держащего под руку финансового работника. Свободной рукой вербовщик нёс раздутый и потёртый кожаный портфель. Чуть в шаге от них к выходу пробирался тот самый странный, совсем не военный майор из их вагона, в очках, с маленьким чемоданчиком в руках и вещмешком за плечами.

Вербовщик рассказывал финансовому, где «голосовать» попуткам, как ехать в Хайринх… Хайнриг… Ох, прости господи, придумают же названия, когда уже переименуют, язык сломаешь с этими Хайнрихсвальдами… Что ехать лучше через Лабиау, если попутка – грузовик, то в кузове лучше лечь на дно, а то постреливают в дороге из леса недобитки, а в это самое Хайрихсн… вальде, короче, «лесные братья» из Литвы захаживают, поэтому, если партийный, партбилет лучше в носок спрятать… А лучше не ехать в это самое Ханрихс… вальду, короче, а сразу на комбинат обустраиваться, а после обустройства можно будет у начальства на три дня отпроситься…

Финансовый работник остановился. Вербовщик по инерции пытался его увлечь с собой, но финансовый освободил свою руку.

– Ну, Василий Харитонович, – сказал финансовый работник, протягивая вербовщику руку и ставя свой чемодан на дощатый пол, – мне туда.

Финансовый кивнул головой на надпись со стрелкой «Туалет», продолжил:

«Спасибо тебе. Ты не беспокойся, я тебя не подведу, жалеть тебе о своём выборе не придётся… Давай обнимемся, товарищ мой дорогой, и до встречи в моей новой жизни на новом месте!»

Финансовый широко развёл руки. Вербовщик Василий Харитонович тоже. Двое мужчин обнялись, хлопая друг друга по спинам. И в этот самый момент мимо них проходил тот самый, абсолютно не майорского вида майор. А мимо майора – какой-то солдат с железнодорожными эмблемами на погонах. Солдат, смерив странного не военного майора с ног до головы, секунду думал, отдавать такому честь или и так обойдётся, но потом всё-таки козырнул.

Майор дёрнул вверх свою правую руку, в которой нёс чемоданчик, и… по инерции ударил чемоданчиком двух обнявшихся мужчин, стоявших рядом с ним.

– Ой! – вскрикнул вербовщик Василий Харитонович и отпрыгнул от завербованного им финансового работника.

– Бля! – вскрикнул финансовый работник и отпрянул от вербовщика. Толстый финансовый работник быстро завертел головой в разные стороны. Семейкин увидел, как по дощатому полу запрыгал выроненный финансовым пятак. Монета подкатилась к ногам мальчишки лет семи. Мальчишка поднял пятак, протянул монету мечущемуся финансовому работнику: «Дяденька, вы денежку уронили!» Финансовый подхватил с пола свой чемодан.

– Товарищи, вы меня извините, – майор скорбно прижал руку к груди, – я очень извиняюсь…

– Ах ты ж… Сука! – вербовщик Василий Харитонович сунул пятерню за борт пиджака, во внутренний карман. Она легко выскочила наружу сквозь узкую прорезь под нагрудным карманом. Вербовщик попытался схватить финансового работника за руку. Тот чрезвычайно ловко для своей тучной фигуры вывернулся и, не выпуская чемодана из рук, бросился бежать, по дороге сбив с ног странного майора с прижатой к груди рукой. Майор повалился на сидящую на узлах семью, трое детишек с визгом выскочили из- под него, когда он уткнулся лицом прямо в грудь переселенки в ситцевом платье. Она вскрикнула и оттолкнула его, пытающегося подняться, и он снова упал, на этот раз на дощатый пол.

Толстый финансовый, подвижный, как капля ртути, бежал прямо на Семейкина. Семейкин встал на его пути вытянул руку с растопыренными пальцами и громко приказал: «Стоять!» Широко размахнувшись на бегу, толстый запустил в Семейкина своим чемоданом. Описав дугу над пригнувшимися гражданами и гражданками, чемодан больно ударил Семейкина между рёбер, сбил с ног. Семейкин упал под лавку. Падая Семейкин увидел, как из сбившего его с ног раскрывшегося чемодана вылетели лифчик, пара женских туфель, нитяные коричневые чулки, пудреница.

Семейкин высунулся из-под лавки. Пробежавший по ногам Семейкина толстый «финансовый» подхватил с дощатого пола пудреницу, бросил её Семейкину в лицо. Он попал Семейкину в лоб. От удара пудреница раскрылась. И высыпалась, забив Семейкину рот, нос, глаза и даже уши. Протерев глаза, Семейкин вскочил на ноги. Люди в бараке кричали, мужчины – матом, некоторые женщины тоже, дети визжали за компанию со взрослыми. Толстый бежал к выходу, перепрыгивая через чемоданы, уворачиваясь от пытающихся его схватить рук и поставить ему подножку ног.

Если бы…

Если бы толстый побежал в другую сторону, к выходу в город, то уже был бы на свободе. Всё, что ему надо было, так это добежать до заваленной кирпичами обгоревшей «пантеры» с перебитой левой гусеницей, стоявшей метрах в десяти от «Зала ожидания», под стеной раздолбанного дома, над обгоревшим подъездным проёмом которого висела печальная каменная голова рыцаря в яйцеобразном шлеме.

Конечно, была опасность, что на бегущего к развалкам толстого обратили бы внимание два конвоира, сидящие с винтовками на груде битого кирпича и играющие в карты, пока их подконвойные, красные от кирпичной пыли немцы, грузили кирпич на грузовик с откинутым задним бортом. Но конвоиры были слишком увлечены игрой…

Толстый побежал в другую сторону. Он забежал в угол «Зала ожидания» под кумачовый лозунг: «Железнодорожники Кёнигсберга! Выше знамя предоктябрьского социалистического соревнования!»

Толстого окружила толпа. Он понимал, что сейчас его будут бить. Он уже получил пару пинков кирзовым сапогом. Толстый прислонился к стене спиной, закрыл голову руками и быстро сел на корточки. В этот момент между толпой и зажатым в угол толстым встал подбежавший к месту происшествия Семейкин.

– Спокойно, товарищи! – Семейкин старался говорить максимально уверенным тоном. – Я из милиции! Сейчас разберёмся.

Для убедительности Семейкин уверенно тряхнул головой. С неё посыпалась пудра, оставив приторно пахнущее белое облачко вокруг. Семейкин посмотрел на толпу. Толпа смотрела на него. Толпа обсыпанному пудрой человеку не верила. В этот момент он не походил на сотрудника милиции.

Взгляд, на который напоролся Семейкин, выделялся из недобро многоглазой толпы. Мужик в сером летнем плаще и кепке в первом ряду, лет сорока, со шрамом над левой бровью, носом-картошкой, порыжевшими от курения усами, голубыми глазами с длинными белёсыми ресницами… Мужик улыбался. В этой улыбке не было ничего хорошего.