Кисет с землёй и кровью

– Из милиции? – недоверчиво переспросил мужик. – И документики имеются? Продемонстрируй.

Продравшийся сквозь толпу вербовщик гневно ткнул пальцем в Семейкина и сказал толпе: «Они вместе в одном купе ехали! Заодно!»

Семейкин полез в карман брюк, пытаясь пальцами расстегнуть английскую булавку, на которую был заколот карман. Боковым зрением он заметил, что в ответ нехорошо улыбающийся мужик сунул свою правую руку в отвислый карман плаща. Что там? Нож?

Ах, Дарья Никифоровна, Даша, Дашенька… Хороший совет дала: карман заколоть. Ему ли, старшему сержанту рабоче-крестьянской милиции, не знать, как карманники вытаскивают деньги и документы?

Но булавка не поддавалась. Толпа подходила всё ближе, женщины пропустили вперёд своих мужиков. Уже хорошо. Семейкин вспомнил, как в сорок втором в Ярославле, в трамвае №5, он отбивал от четырёх баб проколовшегося карманника. В тесном салоне трамвая они его щипали, царапали, а одна, на удивление споро скинув туфлю с ноги, лупила несчастного каблуком по голове.

А ещё Семейкин почему-то вспомнил, как в том же Ярославле народный следователь Бузукашвили на банкете по поводу юбилея создания рабочей милиции, выпив, рассказывал: «…Если на месте преступления кровушка аж на потолке, мозги у трупа по стене размазаны, а сам он сорок раз ножом истыкан – я первым делом бабу искать начинаю…»

Булавка не расстёгивалась. Она всё время выскальзывала из потных пальцев. Семейкина толкнули. Семейкин отлетел в угол, где уже сидел скалящийся на толпу из-под своих рук, закрывших голову, толстый. Он прошипел в сторону старшего сержанта: «Ну, ментёнок, огребёшь за компанию…»

– Ща мы щупанём, кто тут из милиции, а кто – из шайки! – крикнула толпа голосом вербовщика.

– А чё их щупать? – снова крикнула толпа, сменив голос вербовщика на женский фальцет. – Не девки же… На месте проучить гадов!

Толпа придвинулась к двум зажатым в углу мужчинам. Семейкин снова наткнулся на глаза мужика с носом картошкой, шрамом над левой бровью и жёлтым от табака квадратиком усов под носом. Мужик в толпе явно был не из толпы. Он по-прежнему плохо улыбался и смотрел на Семейкина. И по- прежнему держал правую руку в кармане своего плаща.

Не спуская глаз с двух мужчин в углу, он сказал Семейкину: «Так что там с документиками? Только медленно, не резво…»

Потом он повернулся в пол-оборота к толпе и сказал: «Товарищи! Давайте без контрреволюционного самосуда!» Семейкин отметил, что мужик в плаще повернулся к толпе так, что не выпустил из поля зрения ни копошащегося Семейкина, ни скалящегося толстого.

И тут булавка расстегнулась. Сделала она это предательски подло. Семейкин насадил свой безымянный палец на булавочное остриё. Засадил глубоко. От боли Семейкин вскрикнул и резко дёрнул руку с торчащей из пальца булавкой прочь из кармана. Мужик в плаще выхватил из кармана наган. Толпа ахнула, крикнула сразу несколькими голосами, среди которых Семейкин узнал голос вербовщика: «У него волына! Ещё один! Заодно! Милиция! Милиция!»

Мужика попытались схватить за руку, он вывернулся, но толпа бросила в него каким-то пыльным мешком, мужик в плаще потерял равновесие и полетел… в тот же самый угол, к Семейкину и толстому. При этом он выронил свой наган. Револьвер упал на дощатый пол и выстрелил. Пуля ударила в потолок, из которого посыпались голубиный помёт, побелка и испуганные клопы.

Семейкин вспомнил, как в клубе резинозавода он с Дарьей смотрел фильм с участием Чарли Чаплина. В этом фильме Чарли Чаплин сбежал из тюрьмы. Глупые тюремщики набросились на него, барахтались в углу друг на друге, мешая друг другу встать. Ну, вот как они сейчас. Но там, в фильме, это было смешно…

Через раздвинутые ноги барахтающегося человека в плаще Семейкин увидел, как сквозь крики, чемоданы и мечущихся людей, работая прикладами, к ним прорывается несколько милиционеров. Первым возле них оказался худой и нескладный милиционер с ППШ. Он сразу наставил автомат на троих барахтающихся в углу мужчин и громко приказал: «Руки вверх!»

– Наконец-то, – отреагировал мужик в плаще.

– Не разговаривать, – крикнул худой и нескладный милиционер, – руки поднять!

Все трое тут же выполнили его приказ.

– Ну, ну, ну… Спокойно, Клопцов, спокойно, – подошедший к длинному и нескладному милицейский старшина положил на ствол его ППШ руку и вежливо поздоровался с мужиком в плаще, сидящим в углу с поднятыми руками.

– Здравствуйте, Николай Андреевич. Стреляли? Руки-то опустите.

– Ну так, – ответил мужик, опустив руки, – предупредительно.

Старшина поднял с пола наган, уважительно протянул его тому, кого он называл Николаем Андреевичем, помог ему подняться. Кивнув головой на Семейкина и толстого, спросил: «А эти что?»

Семейкин медленно достал документы, протянул старшине. Тот не сдвинулся с места, документы взял мужик в плаще. Взял осторожно, на бланке направления, вложенном в удостоверение, Семейкин оставил кровавый отпечаток своего проткнутого булавкой пальца.

– Так… – сказал мужик, – понятно… Вставай, товарищ. И руки можно опустить.

– Вот этот мне пиджак порезал, – к ним осторожно подошёл вербовщик и ткнул пальцем в «финансового работника». – Пятаком порезал, заточенным. Документы и деньги хотел вытащить. Ему вот тот майор не дал… – Вербовщик показал пальцем на абсолютно не военного майора, брезгливо ищущего под скамейкой свою пилотку. – Как набросился на него… Чемоданом его – шарах! А у этого, у толстого, в чемодане бабье всё…

Тут вербовщик понизил голос до шёпота и доверительно сказал мужику в плаще на ухо: «Даже пудра есть…»

– Ну что ж… – резюмировал мужик в плаще. – Попрошу всех пройти в отделение… И майора тоже возьмите… Молодец, майор… И толстого этого… обыщите.

Знакомство

Линейный отдел милиции на станции «Кёнигсберг – Пассажирский» располагался рядом со сгоревшим вокзалом. Половина здания осыпалась, не оставив стен, только груду красно-коричневого кирпича. Возле здания отдела – расплющенный трамвай. Семейкин прикинул траекторию и глазами проследил за следами от танковых гусениц. Вне всякого сомнения, трамвай расплющила, прежде чем её подбили, та самая «пантера», стоявшая с опущенным стволом напротив барака с надписью «Зал ожидания».

В отдел они шли пешком. Впереди – старшина и Николай Андреевич в плаще и кепке, за ними – толстый «финансовый работник» с руками за спиной, за ним – два милиционера с автоматами ППШ, вербовщик Василий Харитонович, нелепо обсыпанный пудрой Семейкин и майор. Трое последних – со своей ручной и заплечной кладью. Прохожие, немцы и русские, уступали процессии место, прижимаясь к стенам и кучам битого кирпича по бокам расчищенной улицы, покрытой брусчаткой с утопленными в ней трамвайными рельсами.

Вербовщик всё время болтал, обращаясь то к майору, то к Семейкину, перед которым явно чувствовал себя виноватым: «Я человек учёный, вся жизнь в разъездах, в поездах, всё с народом в общении… Нас на мякине не проведёшь… Я себе специальный кармашек тайный, самолично к пинджаку пришил, там и храню всё ценное… А как же, я – человек ответственный, мне средства доверяют, мне сам товарищ переселенческий инспектор товарищ Приходько говорил: «Ты, Василий Харитонович, большое дело делаешь, на него абы кого не поставят…»

Процессия поднялась на второй этаж по длинной галерее с выбитыми стёклами и гуляющими сквозняками, вошла в дверь с надписью «Милиция». Водопровод в отделении не работал. Длинный милиционер притащил откуда- то ведро воды. Перебросив свой ППШ за спину, длинный поливал из кружки голову Семейкина, склонившегося над раковиной неработающего умывальника в туалете и смывающего с себя пудру. Вода из ведра пахла болотом и рыбой.

– Мы воду тут рядом, – сказал длинный милиционер, – в пожарном водоёме берём… В правом. Раньше в левом брали, он ближе, но там трупов много во время боёв накрошили…И человечьих, и конячих… Пленные немцы чистют и чистют, а они всё всплывают и всплывают… Воняют…

Толстого посадили в кабинете начальника отдела, приковав его левую руку наручниками к батарее. Вербовщика Василия Харитоновича, потерпевшего, увел в соседний кабинет народный следователь, молодой армянин, не выговаривающий букву «р». Армянина милиционеры поздравляли – он уходил на повышение, следователем в транспортную прокуратуру.

Подозрительного майора и пахнущего пудрой, рыбой, болотом и немного мёртвыми немцами Семейкина посадили в «красном уголке» отдела, в зале с разнокалиберными стульями человек на 20, за столом, накрытым плюшевой красной скатертью. В зале – четыре огромных окна, от пола до потолка. Два – со стёклами, два – заколоченные фанерой. В одном окне на фанере были напечатаны типографским способом пять огромных женских туфель и написано на немецком «Boss. Markenschuhe. Alles strahlt!»2

На стене зала висел портрет Сталина. Под портретом – лозунг: «Житель советского Кёнигсберга! Сдавай найденное оружие!»

Поймав за рукав проходившего мимо старшину, Семейкин спросил, на чьё имя писать рапорт.

– Как на чьё? – удивился старшина и уважительно кивнул головой в сторону мужика в плаще. – На имя капитана Крюкова из ОББ…

ОББ! Ого! Так вот он кто, этот мужик в плаще – сотрудник отдела по борьбе с бандитизмом! Капитан!

Семейкин сел за стол президиума, напротив писавшего своё пояснение майора. На столе стояли шахматы. Некоторых фигур не хватало. Их заменили гильзами. Слона белых изображала гильза от зенитного пулемёта «эрликон», гильзы от ТТ заменили отсутствующие пешки чёрных.

Оттопырив пульсирующий от булавочного укола палец, обмотанный клетчатым носовым платком, макнув ручкой «Крупп» в чернильницу, Семейкин начал писать рапорт: «Следовал к месту службы, в купе также следовал гражданин, рост, вес, был одет, лицо одутловатое, представился финансовым работником, следовавшим в, как его… на «Х»… Хайрихтсвальде… Был задержан сотрудниками милиции в зале ожидания станции «Кёнигсберг – Пассажирский» при помощи граждан. Под давлением доказательств…» Ну и так далее… Не в первый раз… Число, подпись.

Майор всё ещё писал пояснение. Лицо у майора было странное, как и сам майор. Широкое, круглое, с неестественно большим подбородком, тонкими губами, спрямлёнными в одну линию… Короче, не рот, а разрез какой-то… Такое впечатление, что майорское лицо вдавили кулаком в самом его центре, а потом в образовавшийся прогиб воткнули длинный острый нос и посадили неестественно маленькие для такого большого лица глазки. Майор почувствовал, что на него смотрят, поднял голову. Семейкин улыбнулся в ответ. Губы майора стали ещё уже и ещё длиннее. Семейкин так и не понял, была это ответная улыбка или какая-то другая эмоция. Майор вернулся к своей пояснительной.

За его спиной худой и длинный милиционер с автоматом шептал, поглядывая на пишущих за столом президиума, второму, коренастому, чуть ниже среднего роста, милиционеру: «…А письмо то надо переписать девять раз и разослать в разные стороны. А кто этого не сделает, того на девятый день постигнет горе…»

Второй, коренастый, чуть ниже среднего, тихо сказал длинному: «Ну что ты придумываешь, Клопцов! Ты же комсомолец!»

Тут Семейкин заметил, что майор не пишет. Его перо зависло над листком бумаги. Майор явно подслушивал, о чём говорят милиционеры за его спиной. Губы на его лице опять стали длиннее и уже, ещё длиннее и уже, чем когда он улыбался Семейкину. Если только он тогда улыбался, а не что-то иное.

Майор заметил, что на него смотрит Семейкин, выпрямился на своём стуле, опять растянул губы, не разжимая… Нет, всё-таки это была улыбка.

– Закончили, товарищи? – в зал заглянул лейтенант с повязкой «дежурный» на рукаве. – Вас, товарищ старший сержант, Николай Андреевич подойти просит.

Семейкин с рапортом пошёл за дежурным. В соседнем помещении тоже висел портрет Сталина и тоже были свежеоштукатурены стены. Сквозь штукатурку проступало изображение насупленных мальчишки и старика в кепках, с винтовками в руках. Они целились чуть пониже Сталина на портрете. Рядом с ними сквозь туман штукатурки проступали готические буквы немецкого слова «Volkssturm!»3

Под словом сидел прикованный наручниками за левую руку к батарее толстый «финансовый работник». Человек в летнем плаще, сотрудник ОББ, расписался в журнале за какой-то толстый пакет, густо усеянный сургучными печатями. Зажав пакет под мышкой, Николай Андреевич начал перебирать женские шмотки в чемодане «финансового работника». Сидящий рядом с чемоданом за столом старшина кому-то звонил по коричневому телефону.

– Да понял, понял я… Понятно всё, присмотрим… – сказал старшина в трубку, прежде чем положить её на рычаг.

Николай Андреевич вопросительно посмотрел на старшину.

– Ну… – ответил на этот взгляд старшина и перешёл на шёпот. – Связался я с комендатурой. Этот майор следует в команду Брюсова при штабе округа. Сейчас они за ним приедут. Пока попросили присмотреть и не отпускать… Я там, в зале, двоих своих посадил, они присмотрят…

Николай Андреевич кивнул головой. Семейкин прокашлялся, чтобы Николай Андреевич обратил на него внимание. Обратил. Протянул руку. Семейкин сделал несколько шагов, вложил в протянутую руку свой рапорт. Быстро прочитав, Николай Андреевич удовлетворённо кивнул головой: «Молодец, хорошо… Вместе в управление поедем. Меня машина ждёт…»

– Есть! – ответил Семейкин. Дежурный лейтенант кивком головы указал на стул возле стены. Семейкин сел.

Николай Андреевич взял со стола очки «финансового работника». Неожиданно Николай Андреевич нацепил очки себе на самый кончик носа. Получилось смешно. Семейкин улыбнулся, лейтенант прыснул, старшина хохотнул, «финансовый» хихикнул, хотя вот кому сейчас должно было быть не до смеха, так это ему.

Не снимая очков, чудом не падающих с крупного носа, Николай Андреевич взял за спинку тяжёлый резной стул и потащил его за собой к прикованному к батарее толстому. Ножки стула с визгом тащились по кафельному полу кабинета. Толстый перестал хихикать, лейтенант – улыбаться, Семейкин поморщился. Скрип ножек неприятно резанул его по животу. Дотащив стул, Николай Андреевич уселся на него верхом прямо напротив толстого.

– А стёклышки-то у тебя, – сказал толстому Николай Андреевич, – не простые, а…

Несколько секунд он подбирал слово, наконец-то подобрал и с удовлетворением кивнул головой: «… а простые. Не увеличивающие. Для камуфляжу, что ли?»

Толстый пожал плечами: «Ну так…»

– Судим? – спросил толстого капитан.

– Семь раз, – ответил толстый.

– Последний раз за что? – спросил капитан.

Толстый шмыгнул носом: «Как социально враждебный элемент…»

– В Кёнигсберг откуда? – спросил капитан.

– Из Коломны, – ответил толстый. И добавил: «Заграничный город хотел посмотреть. Ну и заработать чего…»

– Чемодан где промыслил? – спросил капитан.

– В Коломне, на бану4, – ответил толстый.

– А что… – капитан не успел задать свой вопрос. В коридоре послышались шаги, и в кабинет ворвались двое. Дежурный лейтенант вскочил по стойке смирно. Николай Андреевич медленно слез со своего стула, тоже встал. Как и Семейкин, который сделал это вместе со всеми на всякий случай.

Один из ворвавшихся в помещение – грузный седой мужчина, совсем старик, лет шестидесяти, с невоенной «козлиной» бородкой, с чёрными густыми бровями, нависшими над уставшими глазами, и с погонами полковника на солдатской гимнастерке с расстёгнутым воротом – громко и требовательно спросил: «Где он?!».

Полковник был какой-то совсем не военный полковник. На голове у него вместо форменного головного убора, фуражки или хотя бы пилотки, была вполне себе гражданская летняя дырчатая белая панама с обвисшими полями.

Но к странному полковнику с белой дырчатой шляпой на голове надо было относиться серьёзно. Об этом свидетельствовал его спутник, отглаженный, затянутый в портупею по всем требованиям устава лейтенант в фуражке с васильковым верхом, в тёмно-синих галифе и начищенных сапогах.

– Кто «он», товарищ полковник? – спросил полковника лейтенант с повязкой «дежурный» на рукаве.

– Да какой я вам полковник, голубчик, – раздражённо отреагировал полковник в дырчатой панаме на голове. – Олег Ильич наш где?

– Я здесь, Александр Яковлевич! – крикнул услышавший шум майор из «красного уголка». Через секунду он вошёл в кабинет, за ним тащились два милиционера с автоматами, которым приказали присмотреть. Они вопросительно посмотрели на лейтенанта. Тот махнул рукой, милиционеры ушли.

Странные, абсолютно невоенные майор и полковник радостно обнялись. Похлопав друг друга по спине, они повернулись к лейтенанту в фуражке с васильковым верхом.

– Вот, знакомьтесь, – торжественно сказал полковник в шляпе-панаме своему спутнику – лейтенанту из госбезопасности, о чём свидетельствовала его, лейтенанта, фуражка с васильковым верхом, – наш Олег Ильич из Русского музея. Специалист по мифологии всесоюзного уровня.

Странный полковник хихикнул, поднял указательный палец вверх, подчёркивая важность того, что он сейчас скажет: «Знает, почему бабка и дедка плакали, когда Курочка Ряба снесла им золотое яичко!»

Семейкин вздрогнул. Он вспомнил «Школу имени Пролетарского труда», учительницу русской словесности Таисию Павловну, рассказывающую им сказку о Курочке Рябе, и свой, хоть и заданный с улыбкой, но искренний вопрос: «Почему?» У Таисии Павловны ответа на этот простой вопрос не было. Она покраснела и выгнала Семейкина из класса… С тех пор вопрос

«Почему дед и бабка плакали и пытались разбить золотое яичко?» навсегда поселился в голове Семейкина, всплывая на поверхность при виде куриц, яиц, стариков, бабок, мышей и частых воспоминаний о Таисии Павловне, тоже прочно поселившейся в его мозгу.

– А здесь-то вы как, голубчик, – запереживал полковник, взяв странного невоенного майора за плечи и разглядывая его, – что случилось?

– Товарищ майор помог задержать опасного преступника, – вместо майора ответил лейтенант с повязкой дежурного.

– Чёй та сразу опасного? – возмутился прикованный к батарее толстый, но на него никто не обратил внимания.

– Опасного? – переспросил полковник в панаме. – Какой вы, Олег Ильич, молодец. Ну пойдёмте теперь серьёзным делом займёмся…

Они ушли. Николай Андреевич сказал дежурному лейтенанту: «Команда Брюсова. Понабрали из музеев искусствоведов всяких, близоруких и плоскостопых, присвоили майорские и выше звания, чтобы солдаты не обижали, и сюда, в Кёнигсберг, сокровища и ценности искать, которые немцы варварским образом с наших оккупированных территорий вывезли…»

Николай Андреевич взял свой пухлый конверт с сургучными печатями под мышку, протянул лейтенанту руку: «Ладно, поедем мы».

Дежурный лейтенант отстегнул прикованного к батарее толстого: «А ты, голубчик, в камеру сейчас…»

Говоря «голубчик», дежурный лейтенант передразнивал только что ушедшего сумасшедшего полковника в дырчатой панаме… Все хихикнули, даже толстый.

На новом месте

Во дворе отдела стояла синяя «эмка» с водителем. Николай Андреевич кивнул Семейкину на заднее сиденье, сам сел рядом с водителем. В этот момент где- то в окнах отдела милиции на транспорте заметались вначале крики, потом звон разбитого стекла, потом выстрелы.

– Что у них там… – Крюков сунул руку в карман плаща. Из дверей отдела выскочил невысокий милиционер с ППШ в руках.

– Чего у вас там? – крикнул ему Крюков.

– Сбежал ворюга этот, – милиционер притормозил, отвечая на вопрос начальства.

– Как сбежал? – удивился Крюков. – Он же в наручниках?

– А в них и сбежал, – пояснил милиционер. – Его Клопцов в камеру повёл по калидору, а он, ворюга этот, как побежит! В окно прыгнул, не посмотрел, что второй этаж. Стекло вышиб, только вчера застеклили. Товарищ лейтенант пальнул пару раз, но какой там!

Крюков махнул рукой, милиционер с автоматом побежал ловить сбежавшего.

– Поехали, – сказал Крюков. – Сбежал так сбежал. Не наше горе.

Всю дорогу Семейкин разглядывал город. Среди развалин было много зелёных деревьев и немцев. Куда-то идущих, что-то тащащих в детских колясках, что-то несущих в мешках за спиной. Немцы были очень чистыми. Их одежда постирана и заштопана, обувь, пускай и стоптанная донельзя, но почищенная. Немцы в основном были женщинами и детьми. Реже встречались старики. За всю поездку Семейкин заметил троих мужчин лет до сорока. У одного, блондина с усами, в немецкой униформе со споротым орлом и знаками различия, до колена не было правой ноги. У другого, в армейском кителе и чёрных, аккуратно заштопанных на коленях и ягодицах брюках, не было правой руки. У третьего, в подранной советской гимнастёрке и клетчатых штанах от пиджачной пары, не было левой ноги выше колена, левой руки, левого глаза и левого уха.

Сквозь первые впечатления Семейкина от того, что осталось от города, прорывались обрывки разговора Николая Андреевича и водителя. Они обсуждали какого-то Гаврилова, не успевшего приехать, а уже занявшегося хозяйственным обрастанием и трофейщиной: распоряжался государственными средствами и продуктами, как лично ему принадлежавшими, устроил своей нигде не работающей жене рабочую продуктовую карточку, содержал за счёт треста немку-прислугу и лично отобрал у немцев шкаф, буфет, ковёр и три стула… За Гавриловым настала история замначальника Управления по гражданским делам Третьего района Кузьмина, систематически поддерживающего личные связи с немкой, представляющего её окружающим как свою жену и отдающего ей всю свою зарплату.

На каком-то перекрёстке «эмка» резко затормозила, чуть не врезавшись в выкатившихся из-за угла четырёх моряков на дамских велосипедах. У моряков были подвёрнуты правые штанины, чтобы брючину не зажевала велосипедная цепь. Один из морячков, увернувшийся от бампера «эмки» и чуть не упавший при этом с чёрного велосипеда, с доброй пьяной улыбкой укоризненно ткнул рукой в направлении «эмки»: «Ну куда же ты прёшь?! Не видишь, мы едем!»

Водитель нажал на клаксон. Морячки, не слезая с велосипедов, покрыли водителя матом. Потом с достоинством, явно заставляя водителя «эмки» ждать, покрутили педали и скрылись за поворотом.

– Вот черти полосатые, – водитель нажал на «газ», словно оправдываясь. – Явно из отряда подводных работ. Комендант города запретил военнослужащим на велосипедах ездить. Всем, кроме посыльных при исполнении. Все неучтённые велосипеды изъяли. А эти всё ездют и ездют. У них изымают, а они ездют. Они, когда фарватер чистили, в Прегеле целую баржу этих велосипедов нашли… Когда у них велосипеды кончаются, водолаза запускают. Он им десять вместо пяти изъятых поднимает…

Проводив взглядом моряков на велосипедах, водитель Семёнов тронулся с места, завернул за угол и вдруг громко рассмеялся.

– Ты чего? – Крюков с удивлением посмотрел на водителя.

Семёнов сквозь смех махнул рукой: «Я тут училку с вокзала позавчера подвозил, из Молотова приехала, по распределению. Едем, значит, едем, а тут крысы к Прегелю на водопой через дорогу побежали. Прямо перед машиной. А училка слепенькая такая, в очках, линзы толстые! Спрашивает меня: «А что это дорога шевелится?» А ей говорю, это не дорога, это крысы. А она как завизжит, я чуть в развалку не врезался!»

Посмеялись все втроём.

Через десять минут они подъехали к четырёхэтажному дому, стоящему среди разрушенных, полуразрушенных, почти совсем не разрушенных и совсем не разрушенных, если не считать выбитых окон и испещрённых выбоинами от пуль и осколков стен, домов.

– Приехали, – сказал водитель Семейкину, потому что Николай Андреевич это знал сам, – выходим…

Семейкин по мраморным ступенькам поднялся за Николаем Андреевичем, потянувшим на себя тяжёлую дверь, обитую позеленевшей то ли медью, то ли латунью, с огромными, во всё полотно резными дубовыми листьями. На одной из створок двери висела деревянная табличка «УМ УМВД по Кёнигсбергской области5».

Дежурный милиционер за массивным письменным столом с другой стороны массивной двери, увидев Крюкова, встал, отдал честь. Над милиционером висел лозунг, написанный на большом красном полотне: «Я не знаю ни одной организации, которая соприкасалась бы с народом больше, чем органы милиции. Не забывайте, что вы соприкасаетесь с лучшими людьми, которые перенесли всю тяготу войны. Умейте любить и ценить этот народ». И подпись – «Иосиф Виссарионович Сталин».

Под транспарантом на стене за спиной дежурного висели два портрета: увеличенные фотографии, явно переснятые с личных дел двух сержантов. Правые углы фотографий были перечёркнуты чёрными прямоугольниками из крепа.

– Это со мной, новый сотрудник, – сказал дежурному Николай Андреевич, кивнув на Семейкина.

Для начала Николай Андреевич повёл Семейкина в столовую. На двух столах стояли две большие кастрюли, на третьем – стопка тарелок. На одной кастрюле коричневой краской от руки было написано «1 блюдо жидкое». На второй – «2 блюдо». Над столами висел лозунг: «Грязные руки грозят бедой! Чтоб хворь тебя не сломила – будь культурен: перед едой мой руки мылом! В. Маяковский». Под лозунгом на листе бумаги висело объявление: «Компот отпускается в посуду посетителей. Ложек нет»