Кисет с землёй и кровью

Между столами с кастрюлями сидел на стуле лысый человек в белой поварской куртке на голое тело. Из-под куртки выглядывали синие штаны, заправленные в сапоги. В руках он держал половник. Увидев Николая Андреевича, человек в белой куртке встал: «Здравия желаю, товарищ…»

– Ну, что у нас сегодня? – Николай Андреевич приветливо махнул рукой, не дожидаясь, когда лысый закончит своё официальное приветствие.

Человек пожал плечами: «Так это… Что и вчера…»

– И позавчера, и позапозавчера, и завтра будет, – продолжил его мысль Николай Андреевич.

– Так это, что со склада прислали, то и готовим… – начал оправдываться лысый. – Сегодня только второе осталось. И компот. Борщ весь съели…

– Ладно, – смилостивился Николай Андреевич, – давай нам с товарищем по второму. И компот.

– Так это… – лысый развёл руками. – Вам, товарищ капитан, – положено, а вот товарищу с вами без талона на питание не могу…

– И горчицы побольше. К хлебу, – Николай Андреевич словно не слышал слова лысого.

– Так это… – начал опять лысый, но Николай Андреевич посмотрел ему прямо в глаза и жёстко сказал: «И чашку какую товарищу. И ложку. Только с поезда товарищ…» Лысый осёкся, взял из стопки две тарелки, открыл крышку кастрюли: «Присаживайтесь, сейчас компот и хлеб вынесу… И горчицу…»

На второе была ячневая каша с селёдкой. Ели молча. Николай Андреевич всё время смотрел на Семейкина. Из-за этого взгляда Семейкин поперхнулся селёдочной костью, застрявшей в горле. Чтобы закончить пытку молчанием Семейкин решил есть побыстрее. Он уже скрёб оловянной ложкой, выданной лысым, по дну непривычно синей тарелки из толстого фаянса, когда вдруг отшатнулся от стола и сказал: «Ой!»

– Ну, – не глядя в тарелку Семейкина, сказал Николай Андреевич, – пренебрегают у нас ещё вкусовыми качествами питания, не всегда плавники отделяют. Да их там трое всего, поваров, на всех не наотделяешься…

– Плавники? – переспросил напуганный увиденным у себя в тарелке Семейкин.

– Не, тут вот это…

Он поскрёб ложкой по дну тарелки, разгребая остатки каши со дна: «Вот…»

Крюков заглянул в тарелку. На её дне был рисунок: зелёный фашистский орёл со свастикой в лапах. Николай Андреевич снисходительно откинулся на спинку своего стула: «Такие на складе трофейного управления армии дали. Нету других. Обещали заменить, но… Вообще, здесь этого говна – хоть пруд пруди. А что ты хотел? Германия всё-таки… Поел? Ну пойдём теперь ко мне в кабинет разговаривать серьёзно». При этих словах Николай Андреевич положил руку на пакет, облепленный сургучными печатями, лежащий перед ним на столе.

Они поднялись в просторный вестибюль.

– Запоминай дорогу, – сказал Николай Андреевич, – это здание главного суда Восточной Пруссии. Если заблудишься – спрашивай у людей, тебе в 43-й кабинет, там сегодня ночуешь.

Николай Андреевич подвёл Семейкина к огромному, от пола до высокого, метров пять, потолка, окну. За окном была площадь, окружённая руинами.

– Вот, площадь Трёх Маршалов. У немцев Гитлер-плац была. Самый центр, можно сказать… Ну, пошли…

И они пошли. Здание было какое-то… Острое, просторное, широкое, прямоугольное, непонятное, нелогичное, большое. Светлое там, где уже вставили окна, гулко тёмное там, где оконные проёмы заколотили досками.

В некоторых коридорах было много народа, иногда русских, иногда немцев, в некоторых людей не было вовсе. В одном из таких коридоров, пустых и гулких, им встретился растерянный паренёк лет девятнадцати, с матрасом в обнимку. Паренёк искал общежитие. Николай Андреевич объяснил, как туда пройти. Это было просто: вверх на этаж по широкой лестнице, потом направо, вдоль окон, пока не упрёшься, тогда – налево, там сбоку лестница, вниз, во двор. Во дворе – три двери, в среднюю заходишь, а там дальше такой коридор с колоннами, там людей много будет, спросишь – подскажут…

В одном коридоре мимо Семейкина и Николая Андреевича провели под конвоем задержанного, в другом – человек пять военнопленных немцев, перемазанных побелкой, что-то орали на своём, гоготали и белили потолок, стоя на высоких и шатких козлах. Николай Андреевич прошёл, не обратив на пленных никакого внимания. Впрочем, как и они на него.

В следующем коридоре перед дверью на стуле сидел грустный, завернувшийся в одеяло старик – немец. Рядом стояли двое мужчин, явно русский и явно немец, и курившая папиросу некрасивая женщина – старший лейтенант.

Седой немец в лоснящемся чёрном костюме что-то возмущённо протараторил на своём. Некрасивая женщина перевела русскому: «Мало того, что они отняли у господина Емница единственную его одежду, – при этом переводчица кивнула на старика, закутавшегося в одеяло, – так они ещё не выдают землекопам положенные четыреста граммов хлеба в день…»

Услышав, русский, толстый брюнет с большим носом, упёр руки в бока и ехидно спросил седого немца: «А что же господин пастор не попросит своего бога, чтобы он сбросил ему несколько булок с неба? Потому что он этого не сделает, сколько бы вы ему не молились?!»

Переводчица перевела. Старик в одеяле заплакал. У седого немца, пастора, заиграли желваки на обтянутом серой кожей лице, а толстый брюнет-русский, кивком головы поздоровавшись с проходящим Николаем Андреевичем, победоносно продолжил: «Я могу дать вам хлеб. Значит, для вас я – больше бог, чем ваш бог…»

Возле кабинета с номером 45, нарисованным от руки на фанерной дощечке, прибитой гвоздями к массивной двери, на стуле сидел человек. Пожилой, лет пятидесяти, одетый в серую пиджачную пару, под пиджаком вместо рубашки – выцветшая гимнастёрка, брюки заправлены в жёлтые ботинки с высокой шнуровкой, руки мнут чёрную шляпу.

Увидев приближающегося к кабинету Николая Андреевича, человек встал. Он был худ, высок, сутул.

– Чего тебе? – сказал Николай Андреевич, левой рукой ковыряясь в поисках ключей в кармане своих широких брюк, а правой пожимая высокому седому протянутую руку.

– Тофариш капитан, – сказал седой человек с немецким акцентом, – он опять пьёт.

– Пьёт или бьёт? – уточнил Николай Андреевич.

– Да, пьёт, – высокий кивнул головой и сам себя несильно ткнул кулаком в челюсть.

– Понятно, – сказал Николай Андреевич,– значит, бьёт…

– Да, пьёт, – сказал седой высокий. – Это не пригодно повлешь хорошее настроение среди немецкого населения… Такие недостатки надо уталять…

– Ладно, Гельмут, разберёмся, – Николай Андреевич нашёл в кармане связку ключей, открыл дверь. – Через час приходи, нам сейчас с товарищем поговорить надо.

– Карашо, – сказал Гельмут. Прощаясь, протянул руку Николаю Андреевичу. Николай Андреевич пожал. И тогда Гельмут протянул руку Семейкину. Семейкин растерялся. Пожать руку немцу?! Это же немец!!!

– Ну давай быстрей, – Николай Андреевич распахнул дверь в свой кабинет. Семейкин неловко увернулся от протянутой руки немца и проскользнул в кабинет.

– Гельмут, переводчик, – сказал Николай Андреевич, когда они вошли в кабинет, – антифашист… Хотя они сейчас все антифашисты… Кто их там разберёт. Пока их всех проверишь, а работать сейчас надо. Вон в Фишхаузене назначили советским бургомистром некоего Бёме. Ну такой деловой товарищ, нарадоваться не могли… А он, сука, с 1933 года в «штурмовиках» ходил, обыски у бывших коммунистов проводил, одного на шесть месяцев в концлагерь отправил, а другого принародно избил, когда тот честь фашистскому флагу не отдал… Деньги для своего Гитлера собирал и говорил:

«Тот, кто деньгами не заплатит, будет платить концлагерями…» Мне Гельмут, он тоже из Фишхаузена, всё про него рассказал… Отправили мы этого «антифашистского» бургомистра куда надо…

В кабинете Николая Андреевича стоял стол с телефоном и керосиновой лампой, на одной стене висела карта Восточной Пруссии, на другой – исчёрканный цветными карандашами план Кёнигсберга. За столом, в углу – коричневый прямоугольник сейфа, вдоль стены напротив стола – ряд разнокалиберных стульев, ещё несколько стульев прижались к противоположной от окна стене.

– Садись, – сказал Николай Андреевич и, немного повозившись с металлическим шпингалетом металлической рамы, распахнул окно.

Семейкин сел на один из стульев в ряду, выстроившемся прямо напротив стола хозяина кабинета.

– Нет-нет, здесь у меня задержанные сидят, – Николай Андреевич снял плащ, повесил его на гвоздь, вбитый в стену, вынул из плаща наган, положил на стол.

Семейкин встал, завертел головой. Он не понимал, куда ему сесть. Николай Андреевич подошёл к стульям, прижавшимся к стене напротив окна, резко, словно стул мог от него убежать, схватил один из них за спинку и подтащил к своему столу. Резные ножки стула бессильно заскрипели по паркету. Стул жалобно скрипнул, когда на него сел Семейкин.

Серьёзный вопрос

Николай Андреевич устроился за своим столом, перочинным ножом вскрыл конверт, усеянный сургучными печатями. Это было личное дело. С фотографией, приклеенной к первой странице. На фотографии – Семейкин, ещё с сержантскими погонами на плечах… Это было его личное дело. Перелистав первые две страницы, Николай Андреевич смерил Семейкина с головы до ног, вслух прочитал название документа: «Служебная характеристика».

Семейкин не знал, что в этой характеристике написал Белоусов. Но он знал, что после произошедшего ничего хорошего Белоусов написать не мог.

«…Из семьи рабочих, не женат, – читал Николай Андреевич. – В повседневной работе не допускает нарушений соцзаконности и революционного порядка…»

От голоса Николая Андреевича, читающего все эти «…В органах правопорядка с 1939 года…», «…за время службы проявил себя энергичным сотрудником…», желудок Семейкина закручивался в свиное ухо. Самое страшное во всём этом было ожидание. Вот сейчас, сейчас-сейчас посыплются несправедливые слова «Вместе с тем…», заверенные закорючкой с длинным росчерком и синей печатью с гербом РСФСР. Слова лживые, но опровергнуть их, доказать, что всё было не так, уже невозможно. Капля чернил на подпись, капля чернил на печать, и… неправда становится неоспоримой правдой.

Семейкин представил эти две вязкие чёрные капли, одна из них, та, которая на подпись, маслянисто свисала в его мозге с кончика пера, готовая упасть на бумагу и утопить в своей черноте старшего сержанта рабоче-крестьянской милиции Семейкина.

«… В 1944 за задержание с риском для жизни опасного преступника отмечен руководством ценным подарком…», – прочитал Николай Андреевич.

Семейкин посмотрел в окно, вспоминая Авиамоторный переулок в Ярославле, весну и пацана с ножом в одной руке и окровавленными продуктовыми карточками в другой. Пацан размахивал ножом перед его лицом, а за спиной тогда ещё сержанта Семейкина плакала женщина в тяжёлом зелёном пальто, на которое из её разбитого носа капала кровь.

Пацан орал: «Не подходи, сука, я жрать хочу, убью!», а женщина с разбитым носом тихо причитала за спиной Семейкина: «Миленький, отдай, у меня детки дома, отдай…»

Всё началось у магазина «Хлеб». Когда Семейкин услышал крики и оглянулся, то увидел сбитую с ног женщину на грязном тротуаре. Пацан в шинели учащегося ФЗО скрюченными пальцами выдирал из её кулака продуктовые карточки. Женщина карточки не отдавала. Тогда мальчишка ударил её носком ботинка в лицо. Женщина охнула и прижала кулак с карточками к носу, из которого брызнула кровь. Пацан вырвал карточки, оставив в окровавленном кулаке их часть, бросился бежать.

Пистолет лежал у Семейкина во внутреннем кармане солдатской шинели, которую он носил вместо пальто. Семейкин и не думал доставать свой ТТ, пацан не показался ему настолько опасным. Это была ошибка. Когда Семейкин уже почти догнал его, тот неожиданно выбросил из рукава нож и ударил преследователя. Семейкин закрылся рукой. Нож воткнулся в тяжёлое сукно солдатской шинели, в бицепс правой руки. Доставать ТТ было поздно, если Семейкин порезанной рукой полез бы за пистолетом, то это дало бы существенное преимущество пацану. Семейкин почувствовал, как под рукавом шинели по руке потекла струйка крови.

«Миленький, отдай, у меня детки дома, отдай, миленький…» Сзади подбежала женщина с разбитым носом, скорее всего, сломанным. Она остановилась за спиной Семейкина и снова сказала: «Миленький, отдай, у меня детки дома, отдай, миленький…»

Семейкин не спускал глаз с размахивающего ножом мальчишки, мальчишка не спускал глаз с Семейкина. Поэтому оба не заметили, как причитающая женщина в зелёном, забрызганном кровью пальто и чёрных резиновых ботах, не прекращая своего «Миленький, отдай, у меня детки…» подняла с грязного тротуара половинку кирпича. Бог его знает, как он здесь оказался. Может, выпал из перевозивших стройматериалы на строительство резинкомбината грузовика или телеги. Женщина бросила кирпич так же тихо, как и причитала. Она бросила из-за спины Семейкина, сбоку, «из-под юбки», от живота. Так она бросала кирпичи на работе, в строительном тресте, где работала каменщиком. Или каменщицей, как было написано в её рабочем табеле.

Женщина промахнулась. Но той секунды, когда пацан вжал голову в плечи, Семейкину хватило. Он ударил пацана носком сапога в колено, в котором что- то хрустнуло, потом локтем левой руки в лицо. Парень упал спиной на грязный снег, выронив нож, но не выпустив перепачканные кровью продуктовые карточки. Теперь у Семейкина было время достать свой ТТ даже порезанной рукой. Пнув выпавший из руки пацана нож подальше, Семейкин полез за пистолетом.

В это время женщина в зелёном забрызганном кровью пальто подняла другую половинку кирпича, нагнулась над скулящим парнем и, не прекращая своего

«Миленький, отдай, у меня детки дома…», размахнулась, намереваясь ударить пацана по голове. Семейкин толкнул её ногой. Она отлетела, выронив кирпич, упала на бок, но тут же схватила руку пацана с зажатыми в ней окровавленными карточками, опять тихо прошептала своё «Отдай, миленький, отдай» и вцепилась зубами в его запястье. Пацан заорал и дёрнулся, но Семейкин наступил сапогом на его правую руку и ткнул пацана в нос стволом своего ТТ. Парень разжал кулак со смятыми хлебными карточками. Женщина схватила карточки, аккуратно распрямила их и положила куда-то далеко за пазуху своего зелёного пальто, запачканного грязью и кровью.

В отделении милиции, куда Семейкин приволок пацана и женщину в зелёном пальто, выяснилось, что грабителя в форме ученика ФЗО, нападавшего на одиноких женщин, уже неделю ищут по всему Ярославлю.

– Ну, – сказал тогда Семейкину Белоусов, радостно шурша потираемыми друг о друга ладонями, – медаль не обещаю, но на ценный подарок можешь рассчитывать…

– Ну и чем наградили? – Андрей Николаевич поверх читаемой бумаги посмотрел на Семейкина.

– Ботинками, – Семейкин высунул ноги вперёд и чуть-чуть подтянул штанины. – Вот этими…

Николай Андреевич привстал, заглянул за край столешницы, спросил: «Фабрика имени Берии?»

– Американские, – ответил Семейкин, задвигая ноги под стул, – ленд- лизовские…

– Хорошие, – резюмировал Николай Андреевич и вернулся к чтению вслух служебной характеристики Семейкина.

«…Комсомолец, политически подкован, регулярно посещает кружок по изучению высочайшего образца строго научного и глубоко партийного исторического исследования – Краткого курса истории ВКП(б)… В феврале месяце сего года занял третье место на соревнованиях сотрудников управления НКВД по Ярославской области по стрельбе…»

– Из чего стрелял? – прервал чтение Николай Андреевич

– Из ТТ, – ответил Семейкин.

– А я вот наган люблю, – Николай Андреевич положил руку на револьвер, лежащий на столе.

– ТТ лучше, – ответил Семейкин.

– Чем же?

– Патронов больше, перезаряжается быстрее, спуск не тугой, а значит – точность, – Семейкин удивлённо перечислил все «плюсы», и без того лежащие на поверхности.

– Но у «тэтэшки» защёлка магазина подлая… – не унимался Николай Андреевич. – Палец стрелка на ней лежит, чуть шевельнёшь – магазин выпадает…

– Это да, – миролюбиво согласился Семейкин, – защёлка там подлая, всё время помнить нужно…

Последнее слово осталось за Николаем Андреевичем, и он вернулся к чтению характеристики.

«…Активно участвует в общественной жизни районного управления уголовного розыска. На городском смотре художественной самодеятельности сотрудников милиции получил приз за исполненный номер художественного свиста… В быту скромен…»

– Что свистел-то? – Николай Андреевич снова посмотрел на Семейкина поверх бумажного листа.

– «Яблочко», – ответил Семейкин и сложил пальцы соответствующим образом. Он знал, что сейчас ему обязательно предложат посвистеть. Его всегда просили посвистеть, когда узнавали, с каким номером он выступал на городском конкурсе художественной самодеятельности работников ярославской милиции.

– «Яблочко» ?! – переспросил Николай Андреевич. – А ну-ка, изобрази.

Первые такты «Яблочка» Семейкин высвистал с максимальной громкостью, с которой только мог. Такты заметались под побелённым потолком кабинета, отрикошетили от стен и стёкол, посыпались прямо на Николая Андреевича.

– Хватит, хватит, – замахал он руками, – не свисти. Денег не будет!

Семейкин замолчал.

– Ух, – сказал Николай Андреевич. – Громко…

Николай Андреевич замолчал, посмотрел в окно, выходившее во внутренний дворик – колодец. В окне была стена. Стена была вся испещрена следами от пуль.

Николай Андреевич положил листок с характеристикой Семейкина на стол.

– Хорошая характеристика, – сказал он, разглядывая стену в окне, – просто отличная.

Николай Андреевич достал из кармана брюк пачку папирос «Звезда», закурил сам, жестом предложил закурить и Семейкину. Семейкин закурил, оглядел стол в поисках пепельницы.

Николай Андреевич с грохотом выдвинул ящик стола, достал оттуда фаянсовую чисто вымытую пепельницу. На пепельнице было написано «Blutgericht»6.

В одном из углов массивной пепельницы стояла фаянсовая девушка с круглым лицом и такими же мертвенно белыми щеками. Девушка локтем прижала к себе ручку метлы и, подогнув округлую ножку, вертела в полных руках башмачок, слетевший с её ноги. Фаянсовая толстушка на краю пепельницы напоминала Дарью Никифоровну. У неё были примерно такие же формы.

– Очень хорошая характеристика, – Николай Андреевич выпустил струю дыма в потолок. – Ну просто хоть сейчас – к медали. Или даже к ордену…

Семейкин сам был удивлён. Белоусов не отметил в его характеристике ни сбежавшего в 1943-м конвоируемого дезертира, ни потерянное уголовное дело на мелкого растратчика… Характеристика была сверхположительная.

Николай Андреевич выбрался из-за стола, медленно прошёлся с папироской в руках по испуганно взвизгнувшему под ним паркету, сел на подоконник, пристально посмотрел на Семейкина.

– Я тебе, товарищ Семейкин, – Николай Андреевич сделал паузу, долго выпуская из своего рта удивительно длинную струю папиросного дыма, – сейчас один вопрос задам… От того, как ты на него ответишь, сильно зависит, как мы тут с тобой дальше работать будем… За что тебя сюда?

– В смысле? – не понял Семейкин.

– Подойди, – Николай Андреевич, спрыгнул с подоконника, распахнул окно.

Семейкин подошёл. Внизу, в тесном колодце двора, по одной из стен которого карабкался к солнцу зелёный плющ, стояла синяя «эмка». Возле неё вертелось несколько мужчин в милицейской форме и в штатском.

– Видишь, – Николай Андреевич попытался выпустить дым папироски колечком, для этого жеманно сложил губы буквой «о». Колечки не получились, – там, внизу, твои боевые товарищи, сотрудники только что созданного Управления милиции по Кёнигсбергской области. Из разных городов нашего необъятного Советского Союза присланы сюда обеспечивать революционный правопорядок на новой, исконно славянской земле. И у всех – отличные служебные характеристики. Вон, видишь, лейтенант? Рябоконь его фамилия. Он из Вологды, из паспортного стола. Пойман на фактах выноса из здания Вологодского УВД электролампочек и графинов. Организовал спекуляцию в лице своей жены. Его вообще-то под трибунал надо, но тут разнарядка из Москвы пришла, «направить в Кёнигсбергскую область сотрудника…» Ну ему характеристику написали, хоть сейчас на Доску почёта вешай, и сюда…

Николай Андреевич ткнул подбородком вниз, в колодец двора.

– А вон тот, в тельняшке под рубашкой? Жигайло, сержант. Из Куйбышева. Служил в конвойной службе. Вёл арестованного в суд, а тот земляком оказался. Ну Жигайло и устроил с ним обед с выпивкой водки… Если бы не разнарядка….

Николай Андреевич подошёл к столу, затушил в пепельнице папироску, снова вернулся к окну, продолжил.

– Слева, на ступеньках сидит, курит. Смазливый такой, бабам нравится. Подолов из Томска. Коммунист. Начальник райотдела там был. Использовал жён милиционеров. На домашних работах. Они уход за его коровой производили, прополку его огорода делали, помогали в стирке белья и полы мыли. Самих же милиционеров он в служебное время использовал на заготовке сена для своей коровы. Раскаялся. Его простили, и сюда. А вот сейчас у него в кепке мужчина прикуривает. Это Ржавчин. Воевал здесь, демобилизовали, ехать некуда, в Белоруссии вся семья погибла в сорок первом ещё. Контуженый. Ты с ним поосторожней. Так… С водителем Семёновым ругается Аринберг, эксперт-криминалист. Про этого тебе вообще лучше не знать…

Николай Андреевич закурил ещё одну папироску.

– Я вначале думал, – вытянув от себя руку, он стал внимательно рассматривать огонёк на конце зажжённой папиросы, – что сюда в порядке отсева направляются худшие товарищи. Оно и понятно, людей после войны не хватает трагически, а работать надо. И разнарядки исполнять надо. Кто же хорошего работника от себя оторвёт… Но потом прислали Акулинушкова. Вон он, у стенки стоит, греется. Маленький такой. Чемпион Пензы по боксу в лёгком весе. В отделе по борьбе с беспризорностью служил. Комсомолец. Этого сюда за принципиальность сослали. К ним проверка приехала, полковник аж из самого главка. Во время встречи этого полковника с коллективом Акулинушков и выступил. Задал полковнику вопрос по поводу помещения Поимского райотдела милиции. У них там здание в аварийном состоянии, окна фанерой заколочены, а перед приездом полковника деревянная лестница на второй этаж от нарушения сотрудниками правил противопожарной безопасности загорелась и рухнула. Сотрудники в свои кабинеты по верёвке залезали… Вот всё это он полковнику и сказал. При всех, на общем собрании коллектива. Через неделю после выступления сюда уехал… С очень хорошей характеристикой и грамотой от руководства… За принципиальную позицию…

Николай Андреевич тяжело вздохнул:

– А ещё Пантелеев и Зубин. Но я о них со вчерашнего дня плохо говорить не могу… Нельзя о них со вчерашнего дня плохо говорить…

Николай Андреевич задумался, потом встрепенулся, словно вспомнил о стоящем рядом, спросил: «Так за что тебя сюда, Семейкин?»

Семейкин вздохнул: «Драка со старшим по званию. В пьяном виде. Но там всё не так было…»

– Пьющий? – спросил Николай Андреевич

– Кто? – не понял Семейкин. – Старший по званию?

– Нет, – ответил Николай Андреевич, – ты…

– А! – дошло до Семейкина. – Нет, я практически не пьющий. Ну по праздникам…

– Смотри, – Николай Андреевич затушил папиросу в пепельнице с толстушкой

– Пьющих не люблю. Пьющий в нашем деле – враг и предатель. Я сам – ни капли в рот не беру, даже по праздникам.

Николай Андреевич повернулся к Семейкину спиной, лёг животом на мраморный подоконник и заорал в глубь двора: «Акулинушков! Ходь сюда!»

Потом снова сел на подоконник.

– Сегодня переночуешь у Акулинушкова в кабинете, это здесь, за стенкой. Завтра перебросим тебя в общежитие. У нас там вчера два места свободными стали. Сегодня в город не ходи. Темнеет. Завтра удостоверение и оружие получишь… Акулинушков тебе об обстановке расскажет, в курс дела введёт.

Николай Андреевич спрыгнул с подоконника, вернулся за стол.

В дверь постучали. Николай Андреевич подвёл черту под разговором: «Добро пожаловать в Кёнигсберг, на линию ББ…»

Оперативная обстановка

– А что о ней рассказывать? Дерьмо, а не обстановка.

Кабинет Акулинушкова был меньше, чем у Николая Андреевича. Вместо паркета – крашенный коричневой краской бетонный пол, и разнокалиберных стульев вдоль стены выстроилось поменьше. Зато здесь стояли резной деревянный шкаф и кожаный диван, застеленный солдатским одеялом. На нём и беседовали Акулинушков и Семейкин. При этом Акулинушков двумя руками прижал к своему животу подушку без наволочки, с большим пятном, расползшимся по ткани в форме материка Австралия.

В кабинете они были не одни. Милиционер в форме, листая блокнот с каракулями, диктовал, второй, за столом, печатал на пишущей машинке, нажимая на клавиши двумя пальцами.

Уже стемнело. Лампочка без абажура под потолком время от времени мигала, и тогда диктующий милиционер замолкал и тревожно на неё смотрел. Это помогало, лампочка снова начинала светить.