Кисет с землёй и кровью

– Принимайте нового товарища, – сказал Акулинушков, распахнув заднюю дверь «эмки» и легонько подтолкнув в неё Семейкина. Проелозив по сиденью, Семейкин неприятно прижался к тёплому бедру Аринберга, стараясь не обращать внимания на острый угол его чемоданчика, воткнувшийся прямо в бедро. Семейкин хотел немного отодвинуться от Аринберга, но не успел, с другой стороны на него навалился влезший в «эмку» Акулинушков.

– Андрей Семейкин, старший сержант, – представился Семейкин дружелюбно кивнувшему ему затылку Ржавчина и пожал руку Аринбергу. Водитель Семёнов просто помахал рукой, как старому знакомому, и включил зажигание.

– Ну-ка, подвигайся, товарищ Ржавчин, – Крюков подвинул Ржавчина, зажав его между водителем Семёновым и собой, и отдал приказ: «Трогай. Потом вернёшься за Гельмутом, Ойёёем и Эльзой…»

– А она поедет, Эльза? – спросил Семёнов переключая скорость. – Прошлый раз вон как просили, а она – ни в какую…

– Скажешь, я просил, – ответил Крюков. Семёнов пожал плечами и нажал на газ.

Они долго ехали в сосредоточенном молчании по разрушенным улицам. Первым не выдержал Ржавчин.

– Вот тоже, придумали! – сказал он ветровому стеклу. – Триста улиц переименовали, а народ – всё по-своему. Часть по-немецки, часть по-русски называет. Перемешались все… Да и новые названия какие-то дурацкие придумали…

– А мне, – с явным вызовом сказал, строго глядя прямо перед собой, в затылок водителя Семёнова, Аринберг, – нравятся новые названия: Геометрическая…. Шахматная… Тюльпановая…

– Ага, – влился в дискуссию Акулинушков, перечисляя и загибая пальцы, – Патрульная, Семенная, Лесопильная, Контурная, Вечная… Кладбищенская! Смешнее не придумаешь.

– Ничего, – сказал Крюков, – скоро всё переименуют: города, посёлки, улицы… Реки, озёра… Надо будет, и море переименуем. В наше, советское. Или исконно славянское. Всё наше будет, русское!

«Пять палаток»

В районе «Пять палаток» сходилось в одной точке пять улиц. На каждой улице стояла «своя» пивная палатка. Две палатки из пяти практически упирались в друг друга хлипкими деревянными стенами, покрашенными одна зелёной, другая – синей краской. Именно здесь, на утоптанной площадке, вымощенной красным кирпичом, среди четырёхэтажных каменных руин, куда вели одни- единственные ворота с колоннами и лепниной по самому верху, возник стихийный рынок – «толкучка».

Купить или поменять здесь можно было всё: продовольствие, одежду, мебель, обувь, ювелирку, посуду, столовые приборы, ковры, патефоны, грампластинки и иглы к патефону, водку, брюквенный самогон, табак, немецкие и русские школьные учебники, а также огнестрельное и холодное оружие. Последнее – из-под полы, разумеется.

А ещё здесь продавали кошек и котов. Кошки и коты стоили дорого. Половину зарплаты строительного рабочего, например. Кошки и коты были средством от расплодившихся крыс и мышей. А ещё их ели. Котов и кошек в смысле. Впрочем, крыс тоже.

Именно на этой «толкучке» сегодня утром неизвестные злоумышленники взорвали бомбу. И убили людей, русских и немцев.

Когда «эмка», нашпигованная оперативниками ОББ и экспертом Аринбергом, приехала на место, здесь уже собралось много народу: милиция, военные из районной комендатуры и районного гражданского управления, зеваки. Среди последних много мужчин, в военной форме и по гражданке, многие держали в руках кружки с пивом, активно обсуждая и строя версии. Военные медики из санчасти расположенной рядом инженерной бригады оказывали первую помощь пострадавшим. Как сказал старшина Гаврилюк, местный участковый, сразу узнавший «эмку» и подбежавший к ней, тяжело пострадавших уже увезли в больницу.

Девять погибших, русские и немцы, двое – накрытые старой простынёй и грязной шинелью, остальные – одним куском брезента в маслянистых пятнах, аккуратно лежали в ряд возле каменных ворот с лепниной по самому верху.

Возле этого ряда нерешительно топтались два санитара-немца из городского морга, за ними стоял грузовик с трёхконечной звездой на капоте и когда-то белой будкой с красными крестами на бортах. К аккуратному ряду погибших сразу устремился Аринберг. Он шёл перекошенный, согнувшийся после езды в набитой сотрудниками ОББ «эмке». Казалось, эксперт никак не может вылезти из неудобной позы, в которой он ехал в переполненной машине.

Как только группа выбралась из «эмки», машина тут же уехала обратно в управление, за длинным немцем-переводчиком Гельмутом и ещё какими-то нужными на месте происшествия людьми.

На окружённом руинами, вымощенном красным кирпичом дворе валялось много непарной мужской и женской, растоптанной, порванной и грязной, обуви. Среди неё Семейкин увидел оторванный рукав советской гимнастёрки, облезлый лисий хвост, бронзовый канделябр в виде лосиных рогов на восемь свечей с одним отломанным рогом, раздавленную банку из-под американской тушёнки с растёртым по кирпичам персиковым джемом, кучу перебитой посуды, почти чистую, но явно используемую портянку, порванную картину – натюрморт с убитой уткой и фруктами в поломанной раме и с отпечатком армейского ботинка на полотне, распоротую подушку, перья из которой прилипли к джему на брусчатке, несколько разнокалиберных клумпов – деревянных башмаков, в которых ходили немцы, а также ещё много поломанных, разбитых, порванных, растоптанных, раздавленных и расплющенных предметов.

И над всем этим из раструба радиоточки на столбе между пятью пивными палатками лился вальс «На сопках Манчжурии».

– Мы тут сразу оцепили всё, как только прибежали, – сказал Крюкову местный участковый старшина Гаврилюк, – не трогали ничего…

– Конечно, не трогали они, – ничуть не смущаясь, что старшина Гаврилюк его слышит, Ржавчин ткнул Семейкина в бок и кивнул головой в сторону милиционеров, стоявших возле раненых. – Распихали всё, что могли, по галифе, да в сапоги… Знаем, как это делается…

– Ну, старшина, – Крюков нахлобучил на голову шляпу, двумя руками поправил поля, словно говоря старшине по поводу слов Ржавчина «ну что от этого возьмёшь?», – показывай, где бомба взорвалась. Воронка большая?

Старшина Гаврилюк переминался с ногу на ногу: «Так это… Нету воронки… И бомбы никакой нет… Пойдёмте, сами сейчас всё увидите…»

Бомба, которой не было

Это была бочка. Чёрная железная бочка из-под нефтепродуктов. С левой стороны она сильно проржавела. Примерно на четверть бочка была набита обломками кирпичей, обильно присыпанных красной кирпичной же пылью, ошмётками искорёженной арматуры, кусками вырванного из стен бетона и всяким другим громыхающим хламом.

– Вон тот что-то видел, – старшина Гаврилюк кивнул на молодого парнишку, сидящего на бревне и явно русского, на голове которого военврач и немолодой санитар в ватнике поверх серого халата мастерили из бинтов смешной чепчик с завязками бантиком под подбородком, – слесарь, на 820-м заводе работает, репатриированный, с Белоруссии угнали…

Пацан с перебинтованной головой испуганно прижимал к себе несколько пар брезентовых рукавиц. Когда Крюков со свитой подошёл к нему, он, безошибочно признав высокое начальство, втянул голову в чепчике в худые плечи и ещё сильнее прижал к груди рукавицы. Крюков сел перед ним на корточки, указательным пальцем сдвинул шляпу на затылок, посмотрел прямо в глаза. Парень уставился в землю, военврач и санитар, закончив работу, пошли к другим раненным, сидящим и стоящим возле противоположной стены.

– Как звать-то? – снисходительно спросил пацана Крюков и неожиданно взялся пятернёй за его подбородок, повернув его голову вначале налево, внимательно рассмотрев в профиль, а потом направо, так же внимательно рассмотрев лицо в анфас.

– Фёдором. Кравчук я, Фёдор. Ничего не видел, – сказал пацан, даже не пытаясь освободить свой подбородок из пальцев Крюкова.

– А на толкучке что делал? – Крюков повторил манипуляцию «профиль – анфас» с подбородком парня.

– Арбайтсхемдшуи, то есть рукавишки продавал, – парень покраснел, – или на хлеб хотел сменять….

– А где взял свои арб… рукавишки?

Пацан, голову которого цепкие пальцы Крюкова снова повернули в профиль, скосил глаза на Крюкова и сказал, понимая, что ему никто не поверит: «Нашёл…»

– Да ладно, – Крюков наконец-то отпустил подбородок парня, – нашёл… На родном заводе, небось подрезал?

Испугавшись ещё больше, вдруг затараторил: «Они бочку из окна развалки с четвёртого этажа вниз бросили. Вон из того, среднего. Громко так, пыль во все стороны…Я как раз вверх смотрел, на солнышко зажмурился… Сразу после этого кто-то закричал: «Бомба, спасайтесь!» Ну все к воротам и побежали. Давка началась. Прям по людям и бежали…А в воротах уже стояли, сумки вырывали, товар отнимали, карманы рвали… Моего возраста примерно. Один – рыжий такой. Я их и не запомнил толком. Меня с ног сбили, я к стене откатился… А так бы затоптали…»

– Ой-ё-ёй… Из какого, говоришь, окна? – К группе, сгрудившейся вокруг испуганного паренька, подошёл приехавший вместе с переводчиком Гельмутом круглый подвижный человечек с офицерской планшеткой в руках.

– Ойёёй приехал, – прошептал Акулинушков Семейкину в ухо,– товарищ Предтеченский. Народный следователь из прокуратуры Кёнигсбергской области.

Паренёк ткнул рукой в окно: «Из среднего. Верхи которое».

– Ой-ё-ёй, – покачал головой следователь Предтеченский. У него был целый набор интонаций для своего «Ой-ё-ёй». Отдельная – для сломавшегося карандаша, которым он делал какие-то пометки у себя в блокноте, другая – для севшей в фонаре батарейки, третья – для ровного ряда задавленных жертв «взрыва», четвёртая – для начавшейся жары…

У него были «Ой-ё-ёй» грустные, весёлые, шуточные, философски мудрые, злые, недоверчивые, доверительные, ласковые, презрительные, разочарованные, угрожающие, искренне-трагические и притворно- трагические, непреклонные и сомневающиеся… Народный следователь Предтеченский мог разговаривать своими «Ой-ё-ёями», и его бы все понимали.

– А где Эльза? Приехала? – спросил следователя Крюков.

– Вон идёт, – махнул в сторону входа народный следователь.

Эльза, которую так ждали, оказалась огромной немецкой овчаркой. Эльза приехала не одна, а вместе со старшиной милиции Кувалдиным, своим проводником. В этом тандеме человека и собаки Кувалдин явно не был главным. Скорее, он был кем-то вроде переводчика с собачьего на человеческий, приставленного к Эльзе.

Акулинушков протянул руку, чтобы потрепать собаку за ушами. Эльза недовольно зарычала. Старшина Кувалдин успокаивающе похлопал овчарку по лопатке: «Вы нас сегодня не трогайте. Не в настроении мы. Только что работали. На Шпандинене три ограбления сразу»

– Ой-ё-ёй! – покачал головой Предтеченский.

– Да, – Кувалдин потрепал Эльзу между ушами. – Военнослужащие. Из бывших военнопленных. На телеге подъехали, поросёнка застрелили, четырёх кур забрали, оружием угрожали, личные вещи у немца забрали. Эльза вначале в развалки привела, там часть украденного нашла, а потом – прямиком в баню войсковой части. Облаяла солдата. На ём кальсоны, у немца украденные, обнаружили. Сознался под давлением доказательств…

Собака была на длинном поводке. Воспользовавшись этим, она подбежала к Семейкину, обнюхала и, дружелюбно вильнув хвостом, ткнулась большой и твёрдой головой в его ногу.

– Ну вот как там у неё в башке устроено? – Кувалдин уважительно потянул поводок на себя. – Как своего от чужого отличает? Даже «по гражданке» сотрудника унюхала! Видимо, мы, менты, какой-то свой особенный запах выделяем… Хоть по форме, хоть «по гражданке», но выделяем… А иначе как она определяет?

Оперативные сотрудники вместе с Эльзой пошли в развалину, из окна четвёртого этажа которой злоумышленники и выбросили «бомбу». На первом этаже развалки сильно пахло калом и мочой. Торгующие, меняющие и покупающие граждане использовали первый этаж руин в качестве отхожего места. Свою обильную лепту вносили и посетители пяти пивных палаток, расположенных неподалёку.

– Ух, ровно после свадьбы, – жизнерадостно отреагировал Ржавчин, перешагивающий через кучи.

На четвёртый этаж разрушенного дома вела широкая каменная лестница. Между вторым и третьим этажом в лестнице зияла дыра, пробитая танковым снарядом во время штурма города в апреле.

Наверху, возле окна, из которого выбросили бочку, Кувалдин ласково пожурил Эльзу за то, что на первом этаже она «каждую кучу говна обязательно понюхать должна, вот что за интерес?».

Собака почувствовала себя виноватой, сразу взяла след, потянула за собой Кувалдина вниз, но быстро вернулась. Потрепав собаку за ушами, Кувалдин развёл руками: «Не может вам Эльзочка сегодня помочь, дорогие товарищи, след теряет. Натоптано слишком… »

В это время в репродукторе на столбе возле пяти палаток влажно запели: «У меня есть сердце…»

Тут же, на четвёртом этаже, Крюков распределил задачи: Акулинушков вместе с длинным Гельмутом и Ржавчиным идут опрашивать потерпевших раненых, и немцев, и наших, а Семейкин и Аринберг – «изучать бочку».

Мясо хищных птиц

Взяв из своего потёртого, стоящего рядом чемоданчика фонарь, Аринберг встал на четвереньки и уже был готов залезть в бочку, когда его внимание привлекло что-то, придавленное ею во время падения. Это были фрикадельки, высыпавшиеся из небольшой эмалированной кастрюльки. Рядом с ними, раздавленными и даже в пыли аппетитными, лежала точно такая же кастрюлька, доверху наполненная холодцом, сверху покрытым белым сгустком жира. У Семейкина засосало в животе. Из-за утреннего собрания коллектива и последующего выезда на происшествие он не успел позавтракать в столовой УВД.

Семейкин сдвинул бочку, Аринберг отложил фонарь и вооружился пинцетом из своего чемоданчика. Пинцетом он взял одну из фрикаделек, поднёс к глазам, понюхал, повертел с разных сторон, аккуратно, словно фрикаделька могла взорваться, положил её на красный кирпич пола, предварительно сдув с него пыль и постелив какую-то вощёную немецкую бумажку с нарисованными вёдрами, тазами, пилами, граблями, топорами, ложками, тарелками и вилками.

Аринберг взял из кастрюльки другой шарик серого мяса, положил на кирпичный пол рядом с первым, аккуратно раздавил его пинцетом, внимательно осмотрел получившуюся мясную блямбу. После чего вернулся к фрикадельке на провощённой бумаге с нарисованными топорами, ложками и вилками, снова взял её пинцетом и снова поднёс её к глазам, чуть не ткнув фрикаделькой в стёкла своих очков. После чего, словно до этого у него были какие-то сомнения (или надежды), сказал неожиданно сиплым голосом:

«Фрикаделька. С холодцом».

К ним уже спешил Акулинушков. Увидев фрикадельку в лапках пинцета, он матерно выругался. Аринберг печально кивнул головой на кастрюльку с холодцом, покрытым белым слоем жира. Акулинушков снова матерно выругался и позвал Крюкова, крикнув ему в спину: «Николай Андреевич, тут… Вот…» При этом Акулинушков виновато развёл руками, словно в появлении на рынке фрикаделек и кастрюльки с холодцом есть его прямая личная вина.

Крюков подошёл. Увидев фрикадельку в пинцете, побледнел, сжал губы, на скулах заходили желваки. Глядя Аринбергу прямо в глаза, Крюков спросил:

«Холодец?»

Аринберг печально кивнул на кастрюльку. Крюков матерно выругался. Потом ещё раз. Потом он плюнул на пол и сказал: «Вот только этого нам сейчас не хватало!» Аринберг старательно и осторожно, словно фрикаделька, зажатая в его пинцете, могла взорваться, положил её в стеклянную банку из-под немецкой тушёнки. На банке была деревянная крышка с резиновой прокладкой, пристёгивающаяся специальными металлическими замками к горлу. Укладывая фрикадельку в банку, Аринберг сказал: «Покажу криминалисту из прокуратуры 11-й гвардейской армии. Может, скажет чего…»

– Так! – Желваки на скулах Крюкова снова заходили туда-сюда под побледневшей кожей. – Ржавчин и Акулинушков вместе с Гельмутом идут опрашивать раненных. Выверните мне их наизнанку. Кто продавал эти чёртовы фрикадельки, за сколько продавал, как часто продавал. Не мне вас учить. Всё, что можно, соберите. Приметы грабителей составьте. Всем всё понятно? Вопросы?»

Вопросов не было. Крюков удовлетворённо кивнул головой и приказал: «Выполнять!»

– А я? – спросил Семейкин.

– А ты, Семейкин, дуй на «Пять палаток», опроси продавщиц и посетителей.

Семейкин понял, что его, как новичка, отправили на наименее перспективный участок расследования, на то, с чем прекрасно справился бы и участковый. Но спорить Семейкин не стал.

Он поймал проходящего мимо Ржавчина за рукав: «Слушай, товарищ Ржавчин, а чего все так возбудились из-за фрикаделек и холодца?»

Ржавчин оглянулся, не слышит ли их Николай Андреевич, и, кивнув на него, сказал: «Командира из-за фрикаделек к ордену представили. Зимой это было, в прошлом году. На толкучках тогда стало продаваться дешёвое мясо. И фрикадельки с холодцом, тоже дёшево. Продавцы, трое их было, двое наших репатриированных и немец, говорили, что дёшево свой товар продают, поскольку делают всё из мяса хищных птиц. А потом к нам немец-доктор пришёл. Из больницы святой Екатерины. Так, мол, и так: в больнице благодарный пациент-немец предложил очень дёшево фрикадельки, холодец и мясо хищных птиц, вполне пригодное для употребления в пищу. А зимой голодуха жуткая была и холод, для этих мест необычный. Немцы говорили, что русские с собой сибирские морозы привезли. Шутили они так, весёлая нация такая. Но в ту зиму немцы на улице замертво падали, не до шуток. Ну вот, этот доктор и купил задёшево эти фрикадельки, холодец и мясо. А поскольку доктор – в анатомии толк понимал. И сразу определил, что мясо на кости вовсе не птичье. Колено это было, человечье. Ну тут уж мы и навалились.. Взяли за продажу мяса человеческих трупов сторожа на кладбище, он 1888 года рождения, и его подельника, кустаря-корзинщика… Они у трупов нижние конечности отрубали и на мясо продавали. Обыском на квартире у кустаря-корзинщика несколько бочек обнаружили, они в них товар свой хранили… Могилки вскрыли, 15 штук, все покойнички с отрубленными ногами лежали…Один гад сбежал. Не труп, конечно, с отрубленными ногами, а член банды. Повар. До сих пор в бегах… У Акулинушкова на стенке ориентировка на него висит, можешь сам посмотреть, а остальных судили трибуналом войск МВД. Я сам спецсообщение видел… Об этом самому товарищу Сталину министр внутренних дел спецсообщением доложил. А фрикадельки эти даже члены обкома партии покупали и кушали… А ты чего позеленел весь?»

Семейкин действительно позеленел. Он уже не хотел есть, несмотря на то что позавтракать сегодня не получилось. Он боялся смотреть в сторону бочки, под железным боком которой россыпью лежали на земле фрикадельки. Он понимал, что, если он туда посмотрит, его вывернет наизнанку.

–– Семейкин! Ржавчин! Работать будет сегодня кто-нибудь?! – Николай Андреевич явно нервничал. – Хватит лясы точить!

– Вот с тех пор командир и нервничает, когда эти фрикадельки видит, – Ржавчин шепнул Семейкину, всем своим телом изобразив движение. – Думает, что сбежавший немец опять «производство» наладил. Он до войны в ресторане «Блютгерихт» работал. «Кровавый суд» переводится…

– Ржавчин! – Крюков был возмущён.

– Бегу, бегу, командир! – крикнул в ответ Ржавчин, и уже на ходу сказал Семейкину: «Вполне себе фашистское название!»

На букву «С»

На подходе к «Пяти палаткам» в голову Семейкина ввалилась мысль, судорожно забарабанившая по стенкам головы. Мысль кричала внутри головы: «Смотри! Смотри! Смотри!». Семейкин посмотрел. Посетителей по поводу утра в палатках было мало. Перед четырьмя ларьками стояли ящики и бочки, приспособленные потребляющими пиво гражданами под столы, а возле пятой, самой близкой к «взорванной» «толкучке», – ни ящика, ни бочки не было. Ларёк был закрыт, но перед самой его «амбразурой», сейчас закрытой фанерной табличкой с надписью «закрыто», в утоптанной ногами покупателей земле, перемешанной с обломками красного кирпича, отпечатался след от бочки.

Подойдя ещё ближе, Семейкин услышал, как в закрытом ларьке кто-то плачет. Семейкин постучал в закрытую «амбразуру». Резкий женский голос из нутра палатки прокричал, что, блянахёб, житья от вас, нахбляёб, выпивох проклятых, нет никакого, и что сегодня, ёбнахбля, торговли не будет, потому что ларёчница заболела, и если что-то, нах, кому-то, нах, не нравится, нах, то они могут идтить нах, нах!

Услышав «Открывайте, ОББ!», женщина на пару секунд замолчала, а потом вообще зашлась в голос. Семейкин постучал ещё раз. «Амбразура» открылась, женщина внутри просунула туда свою голову с заплаканными глазами на лице. Как ни странно, такой её Семейкин и представлял по голосу. Она была толстой, некрасивой, с глубокими, выдолбленными временем и плохим питанием порами в серой обвислой коже.

Семейкин показал удостоверение. Женщина открыла дверь. Разговаривали они на пороге, внутри ларька места для двоих явно не хватало.

Заикаясь, продавщица Нилова рассказала, что бочку к её ларьку три дня назад прикатили потребители взамен сгоревшего ящика. Взяли они её возле склада райжилкоммунхоза. Оттуда потом приходил ругаться по поводу бочки одноногий начальник. Бочка ему была нужна, чтобы в ней гудрон варить. По его словам, без этой бочки тормозилось важное государственное дело ремонта крыш в районе. Ларёчница успокоила его двумя кружками пива, и бочка осталась служить столом возле палатки. А сегодня утром, придя на работу, ларёчница бочку не обнаружила. Поругалась, поругалась и успокоилась. А потом – «взрыв» на «толкучке». Ларёчница побежала посмотреть и увидела «свою» бочку. И испугалась. Вдруг её привлекут за эту бочку как соучастницу… Привлекут? Нет, не привлекут? Разберётесь? Если понадоблюсь? Всегда, когда надо, приду… Не беспокоиться? Продолжать работу?

Когда Семейкин уже собрался уходить, продавщица Нилова рассказала ему, перейдя на шёпот, что пару дней назад здесь вертелись какие-то пацаны, русские с какого-то завода. Очень наглые хулиганы. И что верховодил ими рыжий паренёк. И что звали рыжего… Как же его звали? К нему другие пацаны обращались, какая-то смешная кличка у него была, что-то на «С». Нилова толком не расслышала. И что лучше бы товарищу из ОББ спросить об этом товарища Каравайчика, директора райжилкоммунхоза. Может, он слышал? Он их шуганул от палатки, когда после работы здесь пиво пил… Здесь жилкоммунхоз рядом, через дорогу перейти.

Склад райжилкоммунхоза располагался в полуразрушенных автомастерских. В холодном даже летом закутке, где хранились мётлы и лопаты, сидел одноногий, левая нога ампутирована, начальник. Когда к нему пришёл Семейкин, он крыл матом двух рабочих-немцев: «Ну что там мерять? Чё вымерять?! Дырку пробили, трубу просунули, зацементировали и нормально! А вы чё устроили? Ходите, вымеряете…»

Немцы в ответ что-то возмущённо залопотали, один из них выхватил из-за уха карандаш, из кармана – старую пожелтевшую газету на немецком. Послюнявив карандаш, немец быстро затараторил на своём языке, начал что- то рисовать на полях газеты. Второй согласно кивал головой и приговаривал:

«Я. Я, я. Я. Штимт!»7

Увидев удостоверение Семейкина, начальник встал, опираясь на костыль, и со всей силы ударил кулаком по столу: «Ну-ка марш арбайтен!»

Немцы, возмущённо переговариваясь между собой, ушли.

– От немчура, – дружелюбно сказал начальник райжилкоммунхоза товарищ Каравайчик, усаживаясь на место и старательно вглядываясь в лицо Семейкину, – всё вымеряют, а потом делают. На века строят, а мне завтра квартиру сдавать… Чем могу, товарищ дорогой? Из милиции? По поводу бочки? Да я её завтра заберу. Хорошая бочка для производственных нужд, а её выпивохи к ларьку укатили. И если вам, уважаемый товарищ, кто-то на «Пяти палатках» скажет, что я государственную бочку на частное пиво сменял, так это всё происки… Нет? По другому вопросу? Это какому же?

Начальник райжилкоммунхоза товарищ Карвайчик сразу вспомнил молодых хулиганов, с которыми вошёл в конфликт на «Пяти палатках».

– Бандиты, – сказал он, – натуральные бандиты. Я ведь из-за чего на них ругаться начал? Они камнями в проезжающий автотранспорт кидались. Три машины проехало, так они каждую «обстреляли» …

– Зачем? – не понял Семейкин.

– А вот! – оживился товарищ Каравайчик. – Развлечение у них такое, хулиганское. Я на них орать начал, меня другие мужики в этом деле поддержали, мы их даже поймать пытались, да какой там! Вёрткие, как ужи.

Они в развалках спрятались. Оттуда в меня кирпичом и запустили в качестве мести. Чудом в голову не попали!

Всего малолетних бандитов было пятеро. Да, главарь был рыжий. Невысокий такой, худой. Он ещё некоторым, особо много выпившим пива гражданам предлагал меч у него купить…

– Какой меч? – спросил Семейкин.

Товарищ Каравайчик хихикнул: «Говорил, что меч у него есть из чистого золота! Откуда у такой шмакодявки вредной меч из чистого золота? Что он в золоте вообще понимает!»