Кисет с землёй и кровью

Да, рыжий явно верховодил в этой банде малолеток. Да, кличка у него была какая-то смешная, начальник райжилкоммунхоза помнит, что к рыжему обращались члены банды…

– На «эс» у него кличка, как свидетели утверждают, – попытался помочь начальнику Семейкин.

Товарищ Каравайчик задумался, перебирая в памяти уже полустёртые воспоминания об инциденте с бандой малолеток. Он думал бесконечно долго, около минуты.

– Нет, не помню… – товарищ Каравайчик в сердцах снова стукнул кулаком по столу. – Контузило под Алленштайном, по памяти ударило, до сих пор отойти не могу… Да и кто же знал, что этими шмакодявками милиция будет интересоваться… Нет, не помню.

Товарищ Каравайчик развёл руками: «Вы уж извините…»

Семейкин отошёл от райжилкоммунхоза метров на десять и посмотрел на палатку продавщицы Ниловой. Палатка работала. Трое мужчин пили пиво и обсуждали происшествие на толкучке.

Через недельку-другую Семейкин снова придёт к этому ларьку с напуганной продавщицей Ниловой. Глотнуть пивка. Ну и поболтать с ларёчницей. Ибо теперь она не просто продавец пива в пятой платке. Теперь она – важный негласный источник информации, секретный добровольный помощник. Она ещё не знает об этом, но теперь она будет регулярно рассказывать Семейкину всё, о чём болтают накачавшиеся пивом языки в радиусе ста метров от её палатки. Всё в подробностях и деталях. А Семейкин будет её прикрывать от мелких неприятностей вроде недолива пива или проверки коллег из отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности. Таковы правила игры. Она теперь их. Солдат правопорядка. Ещё один узелок в агентурной сети, которая рано или поздно накроет весь этот город… Сила милиции – в связи с народом! Надо не забыть сказать ей эту красивую фразу, когда он будет оформлять вербовку и брать с неё расписку о готовности сотрудничать…

Смерть стахановки

Фрикадельки на толкучке продавала немка Ирма. Высокая, худая, в красном платке, завязанном спереди в узел. Так носили платки практически все немки. Некоторые русские женщины быстро переняли эту моду. Ирма продавала свои фрикадельки по три рубля за штуку. Эта информация обрадовала Крюкова. Злополучные фрикадельки из «мяса различных хищных птиц» продавались с большой скидкой, рубль за штуку. Но, кроме этого, хороших новостей больше не было.

Внешность малолетних бандитов никто не запомнил. Посетители рынка, не пострадавшие или пострадавшие во время «взрыва» не сильно, разбежались. Оставшиеся свидетели не помнили ничего. Или не хотели помнить. Улучшению их памяти не помогла и угроза Акулинушкова, напомнившего всем возможным свидетелям, что граждане по требованию милиции обязаны содействовать в поиске и задержанию преступников, в противном случае гражданам грозит ответственность по статье 75 Уголовного кодекса СССР.

Как ответил Акулинушкову один из пострадавших, инвалид войны без правой руки, певший на рынке за подаяние и известный на «Пяти палатках» как «дяденька Коровин»: «Ага. Я те ща скажу, а потом меня бритвой по глазам, как ту бабу возле Иисуса с крестом! Да и не видел я ничего! Не до того было. Спасаться надо было. Я когда упал, по мне баба какая-то пробежалась, стерва. Больно…»

Слепота свидетелей – не единственная проблема, поджидавшая оперативную группу ОББ под руководством товарища Крюкова.

Прежде чем немцы-санитары в серых халатах увезли тела погибших в давке, старшина Акулинушков вместе со Ржавчиным обыскали трупы и собрали их документы. Документы вместе с нарочным отправили в местное отделение милиции. Там на основании этих паспортов, справок и удостоверений составили список погибших. Список приложили к спецсообщению о чрезвычайном происшествии. Спецсообщение отправили в управление милиции, оттуда в политотдел городского Управления по гражданским делам, а из городского – в областное. И тут выяснилось страшное.

Одна из задавленных – Анна Кузовлева, котельщица только что пущенного струнно-бетонного завода. Неделю назад по инициативе заводской партийной организации, поддержанной политуправлением областного Управления по гражданским делам, комсомолка Кузовлева стала застрельщицей инициативы – перевыполнить месячный план на 270%. И всё бы ничего, на промышленных предприятиях Кёнигсбергской области многие стахановцы по разным поводам принимали повышенные обязательства, но Кузовлева, с благословления самого товарища Гузия, начальника Упрпогражделам области, торжественно написала о своём почине самому товарищу Сталину. А о том, что она взяла (обязательства) и написала (письмо Сталину) с подачи всё того же товарища Гузия, в свою очередь, написала аж сама «Правда» в заметке «Выполнить норму на 270% – мой ответ на происки империалистов».

Когда это выяснилось, на «Пять палаток» приехал сам Навалихин, начальник милиции. Потом – начальник политуправления Котов, потом начальник политотдела районного Управления по гражделам Барановский. Когда Семейкин пришёл на толкучку, последний доходчиво объяснял унылому Крюкову, что это – не простая, хоть и тяжкая уголовщина, что дело имеет «очевидный политический оттенок», что поимка этих подлецов – лучший ответ врагам Советского Союза, что область – особая и требует особой бдительности и чёткости в работе органов… Что убийство стахановки имеет общесоюзное значение, что подобные криминальные отклонения льют воду на мельницу некоторого количества неустойчивого элемента, осевшего в Кёнигсбергской области после войны, что враждебные элементы, используя затруднения, поднимают голову, что при расследовании надо проявить революционную решимость и мобилизовать все возможности, и дать правильный революционный результат…

Крюкову очень не нравилось присутствие в этом деле «явного политического оттенка». «Политический оттенок» в этом деле обещал серьёзные неприятности, если расследование не даст результатов в ближайшее время. А для результатов, тем более в ближайшее время, у Крюкова не было ничего. Версий, показаний, наводок, направлений поиска, времени, агентурной сети, оперативников, знающих город…

Единственное, что Крюков твёрдо знал, так это то, что когда-нибудь, где- нибудь, что-нибудь обязательно выплывет. Например, арбайтсхемдшуи, рабочие рукавицы, украденные репатриированным Фёдором Кравчуком на судостроительном заводе «Шихау». Или зелёное пальто с оторванным хлястиком. Вот он, оторванный хлястик, лежит на кирпичном полу… Или металлический портсигар с русалкой на крышке, резиновые галоши, бумага на самокрутки, пять подошв, кавалерийские сапоги с кисточками на голенищах, на пропажу коих пожаловался «герру полицисту» вон тот плачущий немец… Или кто-то из грабителей напьётся и обязательно похвастается в пивной, как лихо они с кентухами обтяпали дельце, и кто-то это обязательно услышит и сообщит куда надо. Или кто-то из грабителей попадётся на другом преступлении и тогда сдаст всех своих подельников, это уж вопрос техники. Или кто-то кому-нибудь в пьяном виде размозжит голову бронзовым письменным прибором с раскинувшим крылья орлом, о котором оперативникам рассказал дяденька Коровин..

Где-нибудь, что-нибудь, когда-нибудь, кто-нибудь… А пока надо что-то делать. А именно – поставить этот город на уши, перетрясти всё городское дно.

Тётенька Беда и десять пленных немцев

Шпандинен, рабочий район на окраине трофейного советского Кёнигсберга, словно клещами обхватил судостроительные верфи «Шихау», переименованные советскими властями в завод № 820.

Во время боёв за город немцы должны были «Шихау» взорвать, для чего заложили тротил под всё, подо что только можно. Но взорвать не успели, а оставшийся главный инженер завода герр Гюльзен показал советским сапёрам, где лежит взрывчатка. Гюльзена потом нашли мёртвым в камышах на берегу реки Прегель, рядом с заводом. Его задушили неустановленные лица.

Завод № 820 Народного комиссариата судостроительной промышленности начали восстанавливать уже в середине мая 1945-го. Для этого сюда направили специалистов из Ленинграда и Николаева, потом привезли два эшелона завербованных в СССР рабочих с семьями и без, а на территории завода организовали лагерь для пятисот немецких военнопленных и обнесли колючей проволокой бараки, в которых жили советские граждане, угнанные Гитлером на работу на эти самые верфи «Шихау».

У русских название района быстро переродилось из Шпандинена в Шпандин. При этом новые приехавшие русские были уверены, что название рабочего района на городской окраине происходит от русского слова «шпана», а не от какого-нибудь там немецкого «Шпанд». Не то чтобы на Шпандине не было Советской власти. Она была. Но на Шпандине Советская власть существовала как-то параллельно, многие вопросы шпандиновцы, русские и немцы, решали сами, по своим представлениям о том, что хорошо, что плохо, что правильно, а что нет. Только-только созданная кёнигсбергская милиция в дела Шпандина до поры до времени вмешивалась только в самых крайних случаях, других дел хватало. Шпандин жил жизнью, в которой стандарты и нормы поведения советского человека тесно переплелись с быстро сформировавшимися шпандиновскими понятиями.

Именно на Шпандине, на улице Заслоновской, 31, ещё в декабре 1945-го появился «домик тётеньки Беды». Особнячок стоял на отшибе, с одной стороны – болотистый берег Прегеля, с другой – немецкое кладбище, поросшее кустами. «Домик тётеньки Беды», как мокрая половая тряпка, впитывал в себя всю городскую человеческую грязь. Здесь можно было сбыть краденое, выпить, закусить, отдохнуть с «девочками», переночевать… В дни получки сюда приводили подгулявших «клиентов», утром они тяжело просыпались на немецком кладбище в трусах и майке, а иногда и без них… Поговаривали, что были случаи, когда «клиенты» и не просыпались вовсе, иногда в камышах на берегу реки находили человеческие тела, явно появившиеся здесь недавно.

Самой большой загадкой в «доме тётеньки Беды» была она сама. Ходили слухи, что она – бывшая разведчица или подпольщица, тайно награждённая орденом Ленина. Также рассказывали, что Ольга Павловна, она же тётенька Беда, когда-то работала в буфете в самом Кремле, обслуживала Сталина, но из-за амурной истории с его сыном Василием впала в немилость, и её отправили сюда. А ещё рассказывали, что она…

В тот летний вечер, в десятом часу по брусчатке мостовой недалеко от домика тётеньки Беды медленно катилась крытая тентом полуторка. Метров за тридцать до домика водитель резко нажал на тормоза – из-за угла, прямо под колёса грузовика, вынырнула компания: семь мужчин и три молодые женщины. Все они были в разной степени алкогольного опьянения. В середине компании, поддерживаемый с двух сторон под руки девицами, шёл мужчина в белой рубашке с галстуком, в трусах, босиком и с гармошкой.

Увидев остановившуюся машину, мужчина вышел на середину проезжей части, широко расставив голые волосатые ноги, в лучах фар растянул гармонь. Тут же из толпы выскочила девица. Подбоченясь и высоко подбрасывая колени, она под гармошку спела визгливым голосом:

Сидит Гитлер на берёзе, а берёза гнётся!

Посмотри, товарищ Сталин, как он еба…ся!

Тут же к ней подскочила другая, она заплясала вместе с первой, не менее визгливым голосом прогорланила:

На горе стоит репей, а я думала – Андрей.

Подошла и обняла, и Андреем назвала!

Пока девицы пели и отплясывали, от толпы отделилась тень. Обойдя свет фар, тень прислонилась к кузову полуторки и, отогнув пальцем край тента, постаралась заглянуть внутрь.

Из кабины грузовика, со стороны водителя, прытко выскочил сержант-артиллерист с автоматом ППС в руках. Он вежливо спросил прилипшую к дырке в тенте тень: «Чем интересуешься, товарищ?»

Тень, застигнутая врасплох, отпрыгнула от машины и начала оправдываться мужским голосом: «Да не… Я так… Может, помощь нужна?»

Помощь была не нужна, тень влилась в толпу, девицы подхватили под руки человека с гармошкой в белой рубашке с галстуком и в семейных трусах, и компания отошла от грузовика метров на сто. Они остановились под негорящим уличным фонарём, мужчины что-то негромко бубнили, девицы же громко и призывно смеялись.

Водитель залез в кабину, попробовал дать газу, но двигатель заглох, фары погасли. Матерясь, водитель вылез из кабины, открыл крылья капота, полез в двигатель. Через две минуты к нему присоединился пассажир, худой очкарик. Очкарик посветил ковыряющемуся в двигателе водителю карманным немецким фонариком, продолжил начатый ещё в кабине разговор: «И что, вот прямо ложкой? Окоп? Столовой?»

– Ну, не в полный рост. Но окопался… Вот ею… – сержант вытер промасленный тряпкой руку, левую, на ней был сильный ожог, достал из кармана гимнастёрки ложку. Ложка была мельхиоровой, с украшенной резьбой ручкой.

– Ух ты! – сказал очкарик, аккуратно взял ложку, посветил фонарём на черенок, пытаясь рассмотреть вырезанный узор.

– Чертовщина какая-то, – сказал очкарик. – Вот явно старик, с факелом, верхом на волке сидит… А это что за существо? Как змея, только с лапами, вроде утиными… И голова у него человеческая, с бородой!

– Да чертовщина какая-то немецкая, сказки ихние. Вы, товарищ, мне хотя бы на руки посветите, а то наблюдатели, – сержант кивнул головой в сторону толпы с гармонистом в трусах в центре, – поймут, что мы не просто так здесь остановились…

– Любимый город может спать спа-а-койна-а-а! – прогорланил из темноты пьяный мужской голос.

Ковыряющийся в двигателе сержант, сопровождающий его очкарик, а также толпа с гармонистом в белой рубашке и трусах, – все посмотрели в темноту, откуда доносилась пьяная песня.

Они вышли со стороны немецкого кладбища. Песню про любимый город орал шатающийся гражданин в элегантном костюме и шляпе. Его, аккуратно поддерживая, вёл парень в пиджачной паре. Даже в сумерках было видно, что пиджачная пара на пареньке сильно поношена.

– Что у них сегодня, районный конкурс художественной самодеятельности? – спросил водитель, оглядываясь по сторонам.

– Это… – полушёпотом ответил ему очкарик и многозначительно замолчал.

– Да я понял уже, – усмехнулся водитель и продолжил что-то крутить в изношенном нутре полуторки.

Паренёк и элегантный в шляпе остановились под распахнутыми в ночную летнюю духоту окнами квартиры тётеньки Беды.

– Что, – спросил пошатывающийся элегантный в шляпе, – и девочки?

– И девочки! – радостно засуетился вокруг него паренёк. – Какие хошь!

– Ой, а кто это у нас тут такие песни хорошие поёт? – Из распахнутого окна высунулась голова девицы. Быстро просветив пошатывающегося мужика в шляпе и подмигивающего ей паренька, она поняла что к чему. Положив на подоконник грозившие укатиться из выреза блузы груди, она томным голосом пропела: «Так у нас тут как раз репетиция художественной самодеятельности… Поднимайтесь, утёсовы вы мои персиковые, вместе попоём!» В комнате засмеялись мужскими и женскими голосами, и кто-то там, внутри, звонко хлопнул высунувшуюся барышню по заду. Она взвизгнула.

– О! – сказал элегантный мужик в шляпе и по-профессорски поднял указательный палец вверх. – Куда надо пришли.

Мужик в шляпе и пацан зашли в подъезд особнячка. Они поднялись на второй этаж, и явно заискивающий перед мужиком в шляпе пацан уже был готов постучать в дверь, когда она распахнулась. Вначале из неё вылетел мужчина в помятом парусиновом костюме, следом – пальто. Пальто швырнули мужчине в парусиновом костюме прямо в лицо. Это было женское пальто. Он поймал его двумя руками и стал аккуратно складывать.

Потом в дверном приёме показалась та самая девица, что свисала из окна. Она обматерила мужчину в парусиновом костюме, а элегантному в шляпе ласково сказала: «Ну заходите, гости дорогие».

Элегантный в шляпе шумно выдохнул и сел на ступеньки: «Сейчас, милая, сейчас, зайдём…»

Девица в дверном проёме пожала плечами: «Если поссать, то на двор идите, весь подъезд уже зассали…»

– Не, милая, всё в порядке, сейчас придём, – ответил элегантный в шляпе, вытирая лоб носовым платком. Девица ушла, оставив приоткрытой дверь.

– Хорошее какое пальто, – сказал неожиданно трезвым голосом мужик в шляпе.

– Вот и я им говорю, – обиженно сказал мужчина в парусиновом костюме, прижимая пальто к груди, – вначале купить хотели, а потом… Странные люди…

– Да не странные, – сказал элегантный в шляпе, достал пачку папирос, закурил сам, предложил мужчине в парусиновом костюме. Тот с благодарностью взял, мужик в шляпе продолжил: «Просто ты им, верно, не сказал, что хлястик у этого пальто оторван… Вот они и осерчали…»

– Вот ты, чёрт глазастый, даже в темноте углядел, – уважительно произнёс мужчина в парусиновом костюме и с надеждой спросил: «Так и чё, купите пальто?»

И тут продавец пальто вспомнил. Он вспомнил, где слышал этот голос. И где видел этого, в шляпе, сидящего в темноте лестничной клетки. Да и паренька, выскочившего к нему из подъездной темноты, он тоже узнал, хоть и не сразу. Вокзал, толпа, какой-то неумелый идиот – майор в очках, размахивающий своим чемоданчиком… Линейный отдел милиции, смешной профессор с полковничьими погонами, наручники… Прыжок в окно, потому что всё равно это не жизнь, удачное приземление, беготня по развалкам под пулями милиционеров… Наручники он снял, открыв замок куском проржавевшей проволоки. Наручники долго открываться не хотели, левая рука у него уже начала опухать, правая слушалась с трудом. И тогда, сидя в развалке, пристроившись возле подоконника с горшком, в котором торчал давно умерший без хозяев цветок, он заплакал. Он решил поставить точку во всей своей загубленной жизни. Он вырвал согнутую особым образом проволоку из замочной скважины наручников и… в этот момент они открылись. И ему стало легче. Он решил не вешаться.

В принципе, в новом городе было хорошо. Людей на предприятиях не хватало, брали всех подряд, и документов никто особо не спрашивал… Пока тепло – ночевать можно было в развалках, а там, глядишь, и комнатку можно будет снять… И вот – это пальто и два мента рядом. Что не так с этим, мать его,

«пальтом»? Чё они к нему прицепились?!

– Не твой сегодня день, – ответил мужик в шляпе, и ласково похлопал по ступеньке рядом с собой, приглашая парусиновый костюм сесть рядом, начал рассказывать: «Мы с приятелем уже третью весёлую квартирку посещаем. За вечер. В первой, когда приехали, веселье ещё не началось. Так, поговорили о том, о сём… А вот на второй весело было. Там пьяный морячок в развалки побежал, отстреливаться начал, ранили морячка, в больничку повезли, врач говорит, не выживет… А толку – никакого. И всё, понимаешь, из-за пальта этого. И сапогов кавалерийских, с кисточками и отворотами, и… там целый список, короче… И тут вот ты нам выносишь. То самое. Без хлястика. Был бы хлястик – одна история. Лет на пять, семь, учитывая твою биографию. И выбитое, сука, окно, только день назад застеклённое, в линейном отделе милиции на станции «Кёнигсберг – Пассажирский»… Но ты вынес нам пальто без хлястика. Крови много на этом пальтишке, очень много. Лоб зелёнкой намажут8 без вопросов…

Пацанёнок забрал пальто, достал из кармана наручники, защёлкнул их на мужчине в парусиновом костюме спереди. Потом подумал секунду, снял и защёлкнул их сзади.

В этот момент в квартире завели патефон. Пластинка была трофейная. Какая-то дива пела что-то на иностранном языке, часто повторяя слово «Аморе».

Опять распахнулась дверь. Та же девка выскочила в коридор: «Ну, ухажёры дорогие, долго вас жда…» Она увидела наручники на мужчине в парусиновом костюме. И завизжала. Девка визжала нереально громко. Из квартиры побежали мужчины, женщины. Выбегая, они натыкались на сидящего мужика в шляпе, падали, придавливая его и топча его шляпу. Они сбили с ног помятого гражданина со скованными сзади руками. Он покатился по ступенькам вниз, за ним по ступенькам полетел сбитый с ног парнишка. Когда они перестали катиться и по ним пробежало несколько человек, паренёк прыгнул и схватил гражданина в помятом костюме за ногу. Тот брыкнулся, чуть не попав каблуком парнишке в глаз. Парнишка на стал давать помятому гражданину второй шанс и так закрутил гражданинову ногу, что тот запричитал: «Ой, сдаюсь, сдаюсь, сдаюсь!»

На улице тоже услышали визг девицы и топот ног. Компания, стоявшая возле гармониста в трусах, моментально разбежалась, оставив его, обескураженного, стоять возле негорящего фонаря.

Сержант-водитель и его сопровождающий кинулись к подъезду, кто-то в кузове грузовика отбросил полог тента, оттуда посыпались Ржавчин, Акулинушков и шестеро автоматчиков из дежурного взвода при районной комендатуре. Автоматчики ловили всех, выбегающих из подъезда, какой-то пацан в белой рубашке поверх тельняшки замахнулся на солдата. Ему врезали прикладом, он отлетел к стенке. Мужчина в военной форме без погон выпрыгнул из окна прямо на Ржавчина. Ржавчин в последний момент с матом увернулся и тут же ударил приземлившегося ногой. Тот потерял равновесие, растянулся на брусчатке перед домом, из рукава его кителя на мостовую с тонким звуком упала «финка». «Прыгуна» тут же успокоил автоматчик, ткнув стволом ППС в живот.

Дамы царапались, кусались, визжали и матерились. Ржавчин отвесил одной из них пощёчину и покрыл её матом. Все поняли: эти «ухажёры» миндальничать не будут.

Когда выбежавших из дома тётеньки Беды поймали и выстроили возле стены, из подъезда вышли Крюков и Семейкин. Они вели хромающего задержанного в сильно помятом парусиновым костюме. Крюков тожественно поднял вверх зелёное женское пальто с вырванным хлястиком. Акулинушков, Ржавчин и очкарик Аринберг заулыбались. Семейкин, схватив гражданина в помятом парусиновом костюме за грудки, резко припечатал его к стене дома. Гражданин от неожиданности икнул.

У гражданина в подкладке парусинового пиджака, старательно прощупанного Семейкиным, было два документа. Первый – паспорт на имя Гундарева Константина Петровича, проживающего в Армавире, по улице Котовского, 5. Константин Петрович Гундарев на фотографии в паспорте был похож на гражданина в мятом парусиновом костюме, но только чуть-чуть.

Ещё у гражданина была справка об освобождении из мест лишения свободы на имя Поддубного Семёна Федосеевича, уроженца станции Инкубаторская Чернышковского района Сталинградской области, осужденного нарсудом Киржачного района Владимирской области по статьям 162 (пункты «г» и «д» – хищение государственной собственности) и 169 (часть вторая – мошенничество) Уголовного кодекса СССР. В справке говорилось, что Поддубный Семён Федосеевич отбыл наказание и следует по железной дороге к постоянному месту жительства, а именно в посёлок Заостровье Нерженского сельского поселения Кировской области.

На таких справках фотографии предусмотрены не были. Вместо неё в квадрате внизу бланка справки стоял отпечаток указательного пальца правой руки освободившегося из мест отбытия наказания гражданина.

Крюков подошёл к прижатому к стене Поддубному: «Ну… Рассказывай, Семён Федосеевич…»

Тот не понял: «Что рассказывать-то, гражданин начальник?»

Даже в сумерках летней прусской ночи было видно, как Крюков побледнел. Он резко, плечом, отодвинул Семейкина и громко припечатал свои ладони к стене, в паре сантиметров от ушей задержанного. Задержанный плотнее прижался спиной к стене, скованные сзади наручниками руки заставили его выпятить живот вперёд, но выпятить так, чтобы не дай бог не задеть нависшего над гражданином явно начальника.

Крюков приблизил своё лицо максимально близко к лицу Семёна Поддубного. Со стороны казалось, что Крюков хочет или поцеловать прижавшегося к стене гражданина, или откусить ему нос. В любом случае, если смотреть со стороны, в двух мужчинах, прижавшихся один к стенке, а второй – к прижавшемуся к стенке, было что-то неприлично-интимное. Крюков молчал. Он смотрел в глаза прижатого к стенке гражданина, в самые его глазные яблоки, словно пытался рассмотреть, что у них там на дне.

– Всё рассказывать, всё, – сказал Крюков.

– Ладно, ладно, гражданин начальник, – затараторил гражданин Поддубный, – я, Поддубный Семён Федосеевич, 1916 года рождения, судим по статьям Уголовного кодекса…

Кулак Крюкова воткнулся в стену в нескольких миллиметрах от головы Поддубного: «Ты мне свою биографию, гражданин Поддубный, ещё успеешь рассказать… Про пальто рассказывай!»

– Так это… – гражданин Поддубный не понимал, почему из-за поношенного женского пальто без хлястика проводится целая операция с привлечением дежурного при комендатуре воинского подразделения, но весь этот кипеж ему не нравился. – … Я его в карты выиграл. Три часа назад…

Поддубный замолчал.

– Ну! – Крюков крикнул это своё «ну» так, что где-то через два дома залаяла напуганная собака.

– Ну… – Поддубный явно выбирал в уме стратегию. На это у него ушла пара секунд, напуганный мозг в панике выдал ему единственно верное решение – говорить правду. – У Ивана, весовщика на железной дороге. Серёга меня с ним познакомил. Серёга Ушлый. Его так все и зовут. Мы с ним вместе, ну, на шахте работали, на зоне. Он в ресторане «Гудок» грузчиком работает, его там все знают… Иван этот, весовщик который, слаб на карты… Посидели на полянке, выпили по пятьдесят и пошли к Ивану домой, перекинуться в буру или очко… Играли на интерес. Вначале Иван выигрывал всё время. Ну и сам предложил по 10 копеечек поставить…