Полная версия:
Кисет с землёй и кровью
После того как Лисапеда и его дружка Ваньку Цурило едва не взяли Ржавчин и Акулинушков на «толкучке», Лисапед принял решение всей ватагой перебираться в Крым. Продавать подрезанные на «Пяти палатках» шмотки было опасно, а на путешествие в Крым, на отдых, нужны были деньги и продукты. Их не было. Поэтому перед отъездом «лисапедовцы» постановили ограбить контору «Заготживсырья» на улице Вагнера…
– Там же охрана, – сказал Акулинушков, – два вохровца с наганами…
Циркуль перешёл на заговорщицкий шёпот: «У Лисапеда «браунинг» есть, а у Ваньки Цурилы – наган. Митька Недоношенный должен будет на улице Звёздной миномётную мину взорвать, туда комендатура с милицией и поедет, а в этот момент «лисапедовцы» контору и возьмут…»
– А если вохровцы стрелять начнут? – спросил Крюков Циркуля и пристально посмотрел ему в глаза.
– Вы Лисапеда не знаете, – вместо Циркуля ответил майор Сковородин. – Этот первым стрелять начнёт. Очень даже может. По глазам вижу. Маленький, а прогнил уже окончательно…
Циркуль молчал, уставившись в уже пустую миску перед ним. Крюков облокотился на стол, навис над Циркулем, не знающим, куда девать несуразные части своего тела. Крюков приказал: «Про «Пять палаток» рассказывай… Кто, где… И почему ты с ними побежал…»
«Присматривать» за Лисапедом Циркуля попросил сам майор Сковородин, сразу почувствовавший недоброе, как только два милиционера выгрузили из грузовика во дворе спецдетприёмника пойманных в облаве пацанов. И тут же приставил к Лисапеду «ангела-хранителя». Выполняя особо важное задание майора, Циркуль вступил в банду Лисапеда, прочитав торжественное обещание, старательно переписанное им же из книжки «Молодая гвардия», которую ему дал почитать майор Сковородин. Как и остальные, Циркуль принимал клятву за туалетами, для чего в неконтролируемое сотрудниками общежития пространство из спальни притащили портрет Сталина, при котором врать и обманывать нельзя. Ванька Цурило держал портрет, как икону, а новообращённый в банду Циркуль читал улыбающемуся Сталину клятву. Клятву надо было скрепить кровью. Лисапед проткнул подушечку своего указательного пальца заколкой значка, найденного в развалках. Значок был в виде щита, на котором из воды выпрыгивал осётр с короной на голове. Циркуль тоже проткнул подушечку своего пальца иглой – застёжкой от значка, но у него долго не шла кровь. Наконец, он выдавил из своего пальца что-то похожее на каплю крови, и они потёрлись указательными пальцами. И они стали, как сказал Лисапед, «кровными братьями».
Своему новому «кровному брату» Лисапед доверил страшную тайну. Он, Лисапед, не просто он. Он – сын самого Ворошилова. И что враги советского народа специально упекли его подальше от отца, чтобы навредить Клименту Ефремовичу, безутешно скорбящему по якобы погибшему во время эвакуации сыну.
Потом это признание спровоцирует поток других, задаст новое направление в общежитской моде. Вскоре в банде Лисапеда появились «племянник Жукова», «младший брат погибшего генерала Черняховского», «сын Кирова» и «приёмный сын Калинина», роль которого взял на себя Циркуль. Правда, в этот момент ему было стыдно перед своими настоящими родителями, рабочими тракторного завода, разнесёнными у него на глазах немецкой бомбой, метко попавшей в пароходик с беженцами и ранеными, плывший по Волге…
Три дня назад Лисапед собрал своих «кровных братьев» за туалетами и сказал, что бежать надо прямо сейчас, потому что враги народа вышли на его, Лисапеда, след и с минуты на минуту будут здесь. Циркулю, выполняющему особо важное задание майора Сковородина, надо было принимать решение. Конечно, можно было поднять тревогу. Заорать, схватить Лисапеда за рубашку, удерживать его до подхода взрослых. Но эту идею Циркуль сразу отбросил. Пока бы на его крик бежали взрослые, у «кровных братьев» из лисапедовской банды было достаточно времени, чтобы отметелить Циркуля, засунуть его головой в очко туалета и сбежать через забор общежития.
Циркуль бросился в бега вместе со всеми. На свободе тайный сын Ворошилова долго водил своих по каким-то развалкам. Он искал свой клад. Наконец, где-то в руинах Холлендербаумштрасе он его нашёл. Под грудой кирпичей лежали завёрнутые в тряпку «браунинг» с запасной обоймой и… золотой меч.
– Какой меч? – спросил Ржавчин, во время рассказа Циркуля прислонивший голову к стене и, казалось, задремавший.
– Золотой, – с вызовом ответил Циркуль, – из чистого золота. С узорами всякими… Потёртыми сильно. Меч-то древний. Там на рукояти змея такая смешная… На утиных лапах бежит. А голова у змеи – какого-то мужика с бородой. Всклокоченный весь… Там ещё мужик на собаке с факелом в руке, много всяких чертей, друг за друга цепляющихся…
– Семейкин, всё в порядке? – спросил удивлённый Крюков, потому что, услышав про смешную змею на утиных лапках с человеческой головой, Семейкин сильно потряс своей головой, вспомнив персонажей из своего сна.
– Да-да, всё в порядке, – ответил Семейкин. Он ущипнул себя под столом, чтобы удостовериться, что он сейчас находится в реальности.
Циркуль, бросив подозрительный взгляд на Семейкина, продолжил. А потом Лисапед придумал историю с бочкой-бомбой. Да, Циркуль помогал ему укатить утром бочку от пивного ларька, набить её кирпичной пылью, а потом и сбросить с развалок на «толкучку»… Циркуль хотел уйти к майору Сковородину раньше, до «бомбы». Как-то он даже выбрался, минуя задремавшего «часового», из «штаба» банды Лисапеда и уже был готов припустить в сторону Хаберберга к майору Сковородину, но наткнулся на самого Лисапеда. С тех пор вокруг Циркуля всё время вертелся Ванька Цурило, не спуская глаз с «кровного брата». Да и Лисапед теперь смотрел на Циркуля как-то страшно глубоко. И только сегодня ночью, когда Ванька Цурило, свернувшись в клубок, задремал вместе с другими «кровными братьями», Циркуль выбрался из подвала…
Если исчезновение Циркуля заметили, то банда «лисапедов» уже ушла в развалки, где их найти практически невозможно. Другой вариант – срочно поднять по тревоге, только тихо, Первую комендатуру и попробовать взять «лисапедов», если они ещё сидят в подвале ресторана «Цум Барбаросса», молниеносным броском. Но если часовой уже не спит? А если начнут отстреливаться в темноте? Предугадать последствия – невозможно.
Всё упиралось в один вопрос: хватились Циркуля или нет? Сидят «лисапеды» в своём подвале или уже уходят по развалкам, распугивая крыс и всяких тёмных личностей, для которых развалки стали постоянной средой обитания, в которой не было милиции, властей, патрулей, комендатур и в которой действовали свои законы, самым главным, «конституционным», среди которых был закон «Никаких законов!». Сам Циркуль, как кандидат в комсомол, готов был вернуться… Майор Сковородин плюнул в сердцах:
«Вернуться! А что ты им скажешь?»
Циркуль пожал плечами: «Что пьяного возле чайной обчистил. Только принести надо будет что-то. Например, вот это. Отлично подойдёт». Циркуль ткнул пальцем, неестественно коротким для таких длинных рук, на запястье Ржавчина.
– Чего?! – взорвался Ржавчин. – Да ты знаешь, как они мне достались, сопля неграмотная?! Да я двум немцам вот этими руками глотки перерезал, чтобы их достать, а одному вот этими пальцами глаз выдавил! Под пулемёт полез, а ты что, засранец, удумал?!
Крюков положил руку Ржавчину на плечо.
– Да идите вы… – Ржавчин махнул рукой и начал расстёгивать ремешок своих часов, – подавитесь!
У Барбароссы
Поздним вечером во двор Первой комендатуры вышли покурить два бойца из дежурного по комендатуре подразделения. Это был всё тот же взвод стрелкового полка, с которым оперативники группы Крюкова прошлой ночью гоняли по следам зелёного, с оторванным хлястиком, женского пальто. Одним приказом полк назначили выделять в сутки по подразделению для дежурства по комендатуре, а другим – отправили на учения. Вот взвод под начальством коренастого сержанта с резной ложкой в кармане гимнастёрки вторые сутки не меняли с дежурства. Некем было менять, все остальные подразделения полка в полном составе убыли на учения.
Сержант и боец-красноармеец закурили самокрутки, сели на каменное основание решётчатой ограды. За их спинами, метрах в двух, стояло разрушенное английскими бомбами здание, на фасаде которого было написано «Zum Barbarossa Restaurant»11.
«Собственно, от здания осталась только фасадная стена, возможно – какие-то помещения цокольного этажа, чёрные дыры их окон смотрели прямо во двор комендатуры. Фасадная стена с надписью «Zum Barbarossa» была своеобразной границей, за ней тянулись развалки, кое-где перерезанные уже расчищенными от каменного боя узкими дорогами.
Только сержант и красноармеец сделали первые затяжки, как на первом этаже комендатуры в окнах зажегся свет, забухали солдатские сапоги.
– Ну, что там опять такое? – спросил сам у себя сержант и начал «бычковать» самокрутку.
– Мало того, что не меняют, так ещё и покурить не дают, – красноармеец щелчком сбил огонёк со своей «козьей ножки». На крыльцо выскочил молодой лейтенантик с красной повязкой на рукаве гимнастёрки: «Ребята! Сгоняйте к чайной на Вагнера, там какой-то пацан у гражданского человека ограбление произвёл, часы снял. Хорошие. «Доха» называются, лётчицкие…»
– А что за пацан? – спросил сержант.
Лейтенант пожал плечами: «А кто его знает? Худой, длинный… На циркуль похож. Сам ограбленный гражданин помнит плохо – пьяный был и кирпичом по голове получил, сейчас в лазарет повезём…»
Сержант и боец матюгнулись, затопали в комендатуру. За дверями их ждал Крюков.
– Ну что там? – спросил Крюков.
– Хрен его знает, – пожал плечами боец, – то ли люди, то ли крысы. Но какое-то шебуршение точно есть…
Дежурный взвод расселся прямо на плиточном полу комендатуры, присоединял магазины к автоматам, щёлкая затворами, загонял патроны в патронники. И вёл оживлённую дискуссию, с опаской оглядываясь на Крюкова. Если «лисапедовские» начнут стрелять, валить их в ответ или… Или что? С одной стороны, хоть и малолетние, но бандиты, а с другой – хоть и бандиты, но малолетние… «За разъяснением ситуации» бойцы обратились к своему сержанту, явно пользующемуся среди них авторитетом. Сержант ответил мудро, но расплывчато: действовать надо по обстановке, что лучше пацанов не валить, но при этом помнить, что бойцы дежурного взвода не для того войну прошли, чтобы через год погибнуть в этом сраном Кёнигсберге от рук каких-то сопляков…
Все солдаты его взвода, как и он сам, всего год назад, во время боёв за Кёнигсберг, воевали здесь в составе штурмовых групп. Они были специально обучены ведению боевых действий в городе. А красноармеец Козинец воевал именно в этом районе, в этом квартале. Когда Крюков спросил седого Козинца об этом, тот зло огрызнулся, что наши в этот район дошли уже на четвёртый день штурма и что он, Козинец, ничего не помнит, потому что тогда у него в башке только одно сидело: «Скорей бы уж убило или ранило, лишь бы всё это закончилось…»
Слова Козинца вызвали у солдат смех. Позже сержант, Колыбельников его фамилия, звать Михаилом, Семейкин успел с ним познакомиться, рассказал, что Козинец – не дурак выпить, а воевать в Кёнигсберге ему пришлось в специальной штурмовой группе, перед которой стояла особая задача – безоговорочное уничтожение алкоголя в кёнигсбергских гаштетах, казино, кнайпах, ресторанах, кинотеатрах и других заведениях. Чтобы солдатики от штурма не отвлекались. Весь штурм Козинец сотоварищи по специальному плану-схеме, выданному усталым майором из разведуправления, разыскивали, а потом расстреливали из автомата бочки и бутылки, забрасывали гранатами винные погреба и палили из огнемёта подвалы и подсобные помещения питейных заведений, расположенных в секторе действия своей штурмовой группы. Как правило – вместе с сидящими там и отстреливающимися немцами.
В засаде
Крюков вздохнул, положил руку на плечо стоящего рядом Циркуля:
«Валентин, пора…И… Если что… кричи громче…»
– Ладно, – легко согласился Циркуль, словно речь шла не о его жизни (или смерти), а о чём-то пустяковом, вроде развязавшегося шнурка на ботинке. Молоденький лейтенантик вывел его в темноту через чёрный ход…
Крюков посмотрел на часы, сказал своим: «Выдвигаемся на позиции согласно диспозиции». И добавил, уже обращаясь к солдатам комендантского взвода:
«Вы уж, товарищи, будьте наготове. Как услышите…»
– Не сомневайтесь, – ответил сержант Колыбельников и громко щёлкнул предохранителем своего ППС.
Засаду Крюков разместил на Барнаульской, недалеко от того места, где эта улица упирается в Вагнерштрассе. Крюков и Акулинушков залезли в окно развалки с надписью «Brezeln»12 и нарисованной на стене толстощёкой девчонкой, уплетающей огромный, размером с неё, крендель.
Ржавчин и Семейкин разместились в развалке напротив, засев за пустым стрельчатым окном. Семёнов занял одиночный пост, спрятавшись за стоящей чуть в стороне афишной тумбой, оклеенной пожелтевшими полусорванными плакатами. В ночной темноте Семейкин смог разглядеть один из них, смотрящий прямо на него: коричневый весёлый чертёнок с обвисшими ушами вылезал из угольной кучи с сияющим угольным брикетом с надписью «Troll»13. Над чертёнком висел плакат какого-то кинофильма – половина лица красивой женщины с диадемой из бриллиантов на голове и название ленты – «Die Frau meiner Träume»14.
План Крюкова был прост: Если всё получится с Циркулем и «лисапеды» пойдут брать контору «Заготживсырья», то только по этой улице. Тогда здесь их и возьмут. А если с Циркулем не получится, то выход один – штурм с комендантским взводом в лоб, беготня по развалкам с, возможно, плохим результатом. А для Циркуля, скорей всего, и трагическим…
– Слушай, товарищ Ржавчин, – Семейкин шёпотом нарушил приказ Крюкова, запретившего в засаде болтовню не по делу, – а ты действительно из-за этих часов… ну… глаз выдавил?
Ржавчин усмехнулся: «Нет, конечно… Немца наши подшибли, ну он на своём «мессере» прямо перед моим танком приземлился. Там и выдавливать нечего было, сплошное месиво. А часы даже не остановились, во как!»
Маленький камешек влетел в окно, ударил Ржавчина по голове.
– Твою мать, – прошипел Ржавчин и осторожно выглянул в окно. Напротив, в разгромленной витрине бывшей кондитерской с толстой девчонкой с кренделем в руках на стене, стоял во весь рост Крюков и грозил Ржавчину кулаком. А потом нервно приложил палец к губам, напоминая о своём приказе не болтать. Ржавчин понимающе кивнул головой и тут же прошептал Семейкину, стараясь не разжимать губ: «Как думаешь, получится у этого длинноногого… Жив ещё или уже… Вот молодёжь пошла! Толком читать не научились, а прирезать человека, чтобы не пикнул, – да завсегда…» На сей раз в окно влетел камушек побольше. Ржавчин и Семейкин замолчали.
Семейкин не заметил, сколько прошло времени. Одно он мог сказать, что времени прошло много. Выглянув в окно, он увидел Крюкова в здании напротив. Крюков уже перекинул ногу через стену развалки, он махнул Семейкину рукой, мол, снимаемся, идём в лобовую, но Семейкин, нет, не увидел… почувствовал. Почувствовал тень, метнувшуюся где-то в конце улицы. Там, где было логово Лисапеда и его бандитов.
Крюков уже вылез из развалки и, стоя спиной к Семейкину, отряхивался. Кричать было нельзя, но знак Крюкову как-то надо было подать. Причём сделать это надо было быстро: тень, точнее, призрак маленькой тени, осторожно крадущейся вдоль стены, приближалась.
Камушек, брошенный Семейкиным, попал Крюкову в щёку. Хотя целил Семейкин в начальственную спину. Крюков резко повернулся, развёл руки:
«А это ещё что за фигня?»
Семейкин ткнул пальцем в конец улицы, показал рукой, что кто-то идёт. Крюков нырнул обратно в развалку. Вовремя. Лысый пацан, лет тринадцати, пригнувшись, шёл вдоль стены. Он почти дошёл до засады, когда прижался к стене и отправил куда-то в конец улицы, откуда он пришёл, странный гортанный звук.
– Насмотрелись «Тарзана», изображают теперь, – прошипел Ржавчин.
Из темноты улицы вышла целая процессия, человек пять таких же, налысо подстриженных пацанов. Впереди, посреди улицы, шёл сам Лисапед в сильно большом для него мужском пиджаке с подвёрнутыми рукавами. Одной рукой он придерживал что-то спрятанное под пиджаком, а другой… А другую, на детском запястье которой болтались часы Ржавчина, он время от времени подносил к носу.
В развалках
За Лисапедом шёл Циркуль. Циркуль был бледен и смотрел себе под ноги. Рядом топал, судя по описанию, Ванька Цурило, за ним все остальные. Замыкал колонну совсем малыш. Он бережно нёс что-то длинное и продолговатое, завёрнутое в тряпьё.
То, что потом в документах громко называлось «ликвидацией банды Лисапеда», со стороны напоминало кадры из фильма с участием Чарли Чаплина. Когда банда проходила мимо засады, Крюков просто вытянул руки и поймал первого попавшегося в них пацана. От страха тот взвизгнул. Остальные бросились бежать. Все, кроме замершего Циркуля и малыша с длинным продолговатым предметом, бережно прижимаемым им к груди. Этот остановился на середине улицы, явно растерявшись. Двое из малолетних бандитов побежали назад, где сразу попали в широко расставленные руки водителя Семёнова, выскочившего из-за афишной тумбы.
Умнее всех поступил Лисапед. Он бросился в развалки, запрыгнул прямо в стрельчатое окно. Ещё немного, и он уйдёт в развалки, где найти его будет невозможно. Но Крюков рассчитал всё правильно. Лисапед запрыгнул в окно, где его уже ждали Ржавчин и Семейкин. Семейкин схватил Лисапеда за правую руку, Ржавчин за левую. Лисапед попробовал выкрутиться, укусить всё того же Ржавчина за палец, но Ржавчин свободной рукой дал ему подзатыльник. Семейкин дёрнул воротник пиджака на Лисапеде вниз, пиджак съехал до самых локтей пацана, из бокового кармана на битый кирпич выпал маленький «дамский» браунинг.
В это время на улице Акулинушков крикнул: «Ложись! У него мина!» Ржавчин, не выпуская руки Лисапеда, моментально упал на гору мусора, увлекая за собой пойманного пацана. Семейкин выглянул в проём окна. Он увидел стоящего посреди брусчатки плачущего малыша, отбросившего грязное тряпьё, под которым он прятал миномётную мину, и поднял её над головой. Вокруг пацана с миной лежали на мостовой все: пойманные пацаны, Крюков, Акулинушков, Семёнов… В конце улицы топали солдатские сапоги, на крики бежал дежурный комендантский взвод, но увидев малыша с миномётной миной над головой, солдаты остановились.
– Не подходите, дяденьки, – сквозь сопли и слёзы лепетал пацан, – взорвёмся. Я в тюрьму не хочу…. Я к мамке хочу…
– Подержи.
Семейкин вздрогнул. Ржавчин протянул ему руку брыкающегося, матерящегося, шипящего, рычащего, но бессильного против двух мужчин Лисапеда. Семейкин принял лисапедовскую руку, сжал запястье задержанного пацана посильней.
– Ой, больно же! – крикнул Лисапед.
– Я тебе за свой укушенный палец и не такое «больно» устрою, пока никто не видит! – Ржавчин, не скрывая удовлетворения, снял с руки Лисапеда часы, надел их на свою руку: «Ну вот теперь – порядок!»
И… Ржавчин перемахнул через окно, отряхнулся от кирпичной пыли и улыбнулся малышу с миной.
– Не подходи, взорвёмся! – прохлюпал малыш. – Дяденька, я вас всех взорву, мне в тюрьму нельзя, я маленький ещё…
Ржавчин, не переставая отряхиваться, спокойно сказал: «Ну, во-первых, не взорвёмся. У тебя мина немецкая, осветительная. Обгоришь только. Будешь такой, некрасивый, вот такой вот…»
Ржавчин оттянул пальцами щёки, обнажив белки своих глаз, а нижней губой накрыл верхнюю. Получилось смешно. Пацан с миной сквозь всхлипы вдруг улыбнулся. Ржавчин потёр голенища сапог друг о друга, продолжил: «…Так что давай свою мину сюда…» Пацан настороженно протянул мину. Ржавчин взял её обеими руками, внимательно осмотрел.
– Вот видишь, написано по-немецки, – он показал заинтересовавшемуся пацану, всё ещё всхлипывающему, надпись на мине, – «Белёйхтунг». Значит, осветительная. А давай её сейчас в развалку бросим? Она красиво горит.
– Давайте, дяденька, – пацан даже подпрыгнул на месте.
Ржавчин осмотрел взрыватель на мине, что-то крутанул, спрятал несопротивляющегося пацана себе за спину, широко размахнувшись, бросил мину в развалки. Там что-то хлопнуло, загорелось зелёным, ярко освещая засыпанную обломками цемента галерею, её длинные тени плавно поплыли по брусчатке…
– Ух ты, – залепетал пацан. – Здорово!
От восторга он ещё раз подпрыгнул и схватил Ржавчина за руку.
– Ладно, – Ржавчин развернул пацана от зелёных пляшущих на брусчатке готических теней, закрыл ему глаза рукой. – Долго смотреть нельзя, глазенапы свои хитрые испортишь…
Мальчишка хихикнул шутке, шмыгнул полным соплей носом. Ржавчин достал из кармана галифе огромный, как купол парашюта, носовой платок, мальчишка ткнулся в него своим красным от плача носом, старательно, поглядывая на Ржавчина, одобряюще кивающего ему головой, высморкался.
– Ну вот и всё, – сказал Ржавчин и потрепал прилипшего к нему мальчишку по макушке. – Кончилось всё. Пойдём…
Все поднимались с брусчатой мостовой, напуганных пацанов повели в комендатуру.
– А мы точно не в тюрьму идём? – пацан, несколько минут назад угрожавший взорвать всех, недоверчиво посмотрел на Ржавчина, которого держал за руку. Ржавчин остановился, нагнулся над перепачканным малышом, погрозил ему пальцем: «В этот раз – точно не в тюрьму. Но если ты ещё раз…»
– Не, я больше не буду! Точно! Сталиным клянусь! – затараторил мальчишка и… перекрестился.
– А где Лисапед? – спросил всех Крюков. – Семейкин где?
Мина, брошенная Ржавчиным в развалки, лопнув на две части, засветилась горящим зелёным цветом, Семейкин на секунду отвёл от окна глаза.
Лисапеду этой секунды хватило. Он вывернулся, выпрыгнул из пиджака, быстро сунул руку под подкладку и… Это был самый настоящий меч. Как потом напишет в рапорте Крюков, «выполненный из металла жёлтого цвета».
Лисапед со спины рубанул этим коротким мечом из металла жёлтого цвета по руке Семейкина. Семейкин руку отдёрнул. Лисапед промахнулся. Но теперь он был на свободе.
– Твою мать! – выругался Семейкин, а Лисапед нырнул в какую-то нору в стене.
Моментально в голове Семейкина пронеслось, как он, униженный, не оправдавший доверия товарищей, упустивший хоть и малолетнего, но бандита, на счету которого девять самых настоящих трупов, виновато вылезет из окна развалки и разведёт руками: «Ушёл…» А ещё он вспомнил свой сон, старца с факелом в руке и верхом на волке, странное существо с телом змеи на лягушачьих или утиных лапках и с человеческой головой. То самое существо, о котором рассказывал Циркуль, что оно вырезано на золотом мече Лисапеда. Семейкин нырнул в чёрную дыру в стене вслед за Лисапедом, пополз по холодному кирпичному полу, время от времени упираясь головой в склизкий полукруглый потолок. Впереди, совсем рядом, в темноте, на слабый свет в конце этого каменного туннеля, тяжело дыша, полз Лисапед. Совсем близко, совсем рядом. Казалось, протяни руку и схватишь этого паршивца за ногу. Семейкин протягивал. Нога ускользала, Семейкин ловил пустоту.
Туннель кончился. Лисапед выпал из чёрной дыры в когда-то квартиру. Квартира располагалась на втором этаже. Её стены были оклеены обоями с золотым тиснением и вертикальными зелёными полосами. На обоях висели фотографии, перекошенная картина – натюрморт. На одном из окон, пустом, как и все остальные, с выбитыми стёклами, висели шторы с золотой бахромой понизу, зелёные, в цвет выцветшим обоям, тоже выцветшие под солнцем, снегом и дождём.
У квартиры не было потолка. Вверх, этажа на четыре, уходили стены дома, вместо крыши у которого было небо. Там, в небе над развалками, этим совсем другим миром, висела круглая луна. В её свете можно было разглядеть обои других квартир этого дома. Вон там, в самом углу, синие в жёлтый цветочек, там – бордовые, а вот там – бежевые в тонкую белую полоску. Половины пола в квартире тоже не было. Он провалился под тяжестью обрушившихся на него взорвавшихся этажей, их ошмётки с торчащей во все стороны арматурой лежали внизу, а сверху этой груды кирпичей, плитки, паркета, арматуры, деревянных перекрытий лежал перевёрнутый «на попа» диван, обитый зелёным бархатом, уже прогнившим и проколотым в нескольких местах выскочившими металлическими пружинами.
Лисапед пробежал по оставшемуся полу, прыгнул в дверной проём. Семейкин, стараясь не смотреть вниз, на торчащие ржавые штыри, за ним. Дальше – деревянная лестница с тремя выпавшими ступеньками, ведущая в никуда, но с неё, с последней ступеньки, можно прыгнуть на кирпичное перекрытие метр шириной, а пробежав по перекрытию, по винтовой металлической лестнице, где уже грохал каблуками своих ботинок-«гадов» Лисапед, спуститься вниз.
Деревянная лестница выдержала хрупкого Лисапеда, а вот под Семейкиным обрушилась как раз во время прыжка. Он уцепился пальцами за острый край кирпичного перекрытия, попытался ногами оттолкнуться от воздуха и подумал, что лучше было виновато выйти из развалки к товарищам без Лисапеда и этого дурацкого золотого меча, чем грохнуться сейчас вниз, сломать себе ноги, рёбра, проломить голову и медленно и мучительно умирать в надежде, что товарищи его сумеют отыскать, прежде чем он… Семейкин подтянулся на пальцах, вышел на грудь, заполз на кирпичное перекрытие, встал, спустился по железной винтовой лестнице и… понял, что потерял Лисапеда.
