Караул смерти. Бледное вознесение

— Звала. Садитесь. Оба. И объясните мне Гнилую Гавань.

Казначей сел первым и сразу улыбнулся улыбкой человека, который тридцать пять лет объясняет наследникам, почему трогать ничего нельзя.

— Старые сети, госпожа инспектор. Утечки. Контрабандные подключения. Нижний город ворует энергию так же естественно, как дышит. Пайки ремонтным бригадам списывают по инерции, это безобразие, но безобразие бухгалтерское, а не государственное.

— Сорок тысяч человек безобразия.

— Сорок тысяч условных потребителей. Цифра не обязана означать людей.

— А подпись получателя, которому сто сорок один год?

— Долгожительство на Тарне недооценено.

Селестина посмотрела на Бранта. Мастер-писец не улыбался. Он смотрел на третью папку — тонкую, с прошением вдовы.

— Мастер Брант. Вы вели перепись нижнего округа тридцать лет. Скажите честно: Гнилая Гавань пуста?

Брант помолчал так долго, что казначей успел недовольно вздохнуть.

— По переписи — пуста, госпожа инспектор.

— А не по переписи?

— Я писец, госпожа. Для меня существует только то, что можно внести в графу. — Он поднял глаза, и Селестина впервые увидела в них не служебную вежливость, а усталость человека, который много лет прятался за этой фразой и сам устал от укрытия. — Но если вы спрашиваете не писца… Лодочники говорят, там по ночам свет в окнах. И дети. Много детей.

— Почему их нет в графах?

— Потому что графы для них не предусмотрели один раз, а потом уже поздно стало предусматривать. Новая графа задаёт вопросы к старым. Кто не записал? Почему? Куда ушли пайки? Кто брал с них налог без квитанций? — Брант развёл руками, и папка на его коленях дрогнула. — Система предпочитает, чтобы людей не было. Это дешевле, чем объяснять, почему их не было в бумагах.

Селестина встала и прошлась между кадками с мёртвыми цветами. Оранжерею во дворце не ремонтировали годами: стекло было в потёках, в углу капало, и где-то в трубах отопления время от времени проходил низкий ровный гул, который сервиторы называли «гидравлическим резонансом». В последние месяцы гул стал ритмичнее. Селестина не была суеверной. Она просто заметила, что на совещаниях люди невольно начинают говорить в паузах этого гула, как будто подстраиваются под невидимого дирижёра.

— Я хочу физическую инспекцию квартала, — сказала она. — Мои медико-станции, лодки, охрана. И ваших писцов, мастер Брант. С настоящей переписью по домам.

— Невозможно, — сказал казначей быстро. — Квартал числится затопленным. Инспекция несуществующего квартала — это политический акт. Секретариат его не согласует.

— Секретариат подпишет. Они там всё подписывают, пока дядя спит.

— Именно поэтому, госпожа инспектор, секретариат не согласует то, что его разбудит. — Сеймур перестал улыбаться. — Вы понимаете, что будет, если вы найдёте там сорок тысяч человек? Им понадобятся пайки легально. Налоги задним числом никто не соберёт. Рекрутов в десятину с них не брали — спросит Администратум. Половина контор нижнего округа сядет. А если там ещё и… генетические отклонения, о которых в последнее время шепчутся, — сюда придут люди, рядом с которыми наш дворец покажется детской комнатой.

— Они уже пришли, господин Сеймур.

Селестина не собиралась этого говорить. Слова вырвались сами, по одной простой причине: накануне вечером командир её охраны доложил, что над платформой «Ржавый собор» видели чёрный десантный корабль без опознавательных знаков, а начальник дворцовой вокс-службы перехватил обрывок направленной передачи на инквизиторской частоте. Селестина не знала слова «Оссуарий». Она знала, как пахнет начало конца привычного порядка.

— Кто пришёл? — спросил Брант очень тихо.

— Те, кто не спрашивает секретариат. — Она вернулась к столу и положила ладонь на тонкую папку с прошением вдовы. — Мастер Брант, у вас в конторе есть аудитор, который последние годы сверяет приходские книги с пайками. Женщина. Тау, кажется.

Брант побледнел так заметно, что казначей повернулся к нему всем корпусом.

— Ливия Тау. Младший аудитор. Очень… тщательная.

— Её сводки попадали ко мне трижды за год. Без подписи, через медико-станции. Я сначала думала, что это шантаж. Потом поняла: кто-то внутри вашей конторы собирает вторую перепись. Настоящую. — Селестина открыла нижний ящик стола и достала пустой гроссбух в кожаной обложке, купленный ею утром на собственные деньги. — С сегодняшнего дня мы будем собирать её официально. В рамках гражданской помощи. Медико-станции имеют право учитывать пациентов без согласования с переписью — я проверила устав трижды.

— Это будет параллельный реестр населения, госпожа инспектор, — сказал Сеймур. — Секретариат назовёт это узурпацией.

— Секретариат может назвать это медицинской статистикой. — Она положила гроссбух перед Брантом. — Записывать всех, кто приходит. Имя, возраст, адрес, семья. Без графы «правильность». Без пометок о том, кого следует видеть, а кого нет.

Брант коснулся обложки кончиками пальцев, как касаются горячей крышки.

— А если в ваши станции придут те, кого перепись… кого быть не должно?

— Тогда мы наконец узнаем, сколько их. — Селестина посмотрела на прошение вдовы Верн и на собственную подпись восьмилетней давности. — И ещё, мастер Брант. Разыщите Далию Верн. Если жива — пенсию и запись мужа исправить. Если нет — её детей. Это не политика. Это долг с процентами.

Когда чиновники ушли, в оранжерее осталась только командир городских силовиков Марка Весс, всё это время молча стоявшая у стеклянной стены и смотревшая на канал внизу.

— Вы собираетесь воевать с собственным двором книгами, госпожа инспектор? — спросила она.

— Я собираюсь воевать книгами до тех пор, пока не придётся воевать чем-нибудь ещё. — Селестина открыла гроссбух на первой странице и написала сама, аккуратным офицерским почерком: «Квартал Гнилой Гавани. По бумагам: затоплен. По потреблению: жив. Проверить». — Скажите честно, Марка. Ваши силовики в нижнем городе кому подчиняются, когда приказы начнут расходиться?

Марка Весс долго смотрела на воду.

— Мне, — сказала она наконец. — Пока я не прикажу им стрелять в соседей. Мои люди из этих кварталов, госпожа. У половины там матери. У четверти — жёны, о которых в переписи не всё написано. Если генерал Рук однажды прикажет очистить улицу, мои встанут не туда, куда он думает.

— А куда встанете вы?

— Туда, где детей пропускают вперёд. — Марка Весс повернулась от окна. — Простите за прямоту. Я тридцать лет держу порядок в городе, который наполовину существует только потому, что мы делаем вид, что его нет. В последнее время мне всё чаще кажется, что порядок — это не когда тихо. Это когда знаешь, кто именно стоит вокруг тебя в темноте.

В трубах отопления снова прошёл низкий гул. На этот раз Селестина невольно досчитала: три коротких толчка давления, пауза, один длинный. Потом гул повторился.

— Слышите? — спросила она.

— Вся казарма слышит, — сказала Марка Весс. — Механики говорят — насосы. Старые солдаты говорят — город дышит во сне. А я в последнее время просыпаюсь от него в один и тот же час и не могу вспомнить, что мне снилось. Только воду. И руки.

Селестина закрыла гроссбух.

— Тогда начнём с медико-станции у доковой часовни. Усильте её охрану своими людьми, командир. Не СПО Рука. Вашими. Если в ближайшие дни в нижнем городе что-то случится с детьми — а у меня есть основания думать, что случится, — станция примет их без записи в общую перепись. Только в эту книгу.

— Дети Братства тоже?

— Сначала дети, Марка. Остальное потом.

Марка Весс отдала честь и ушла. Селестина осталась одна в оранжерее, среди мёртвых цветов и капающей воды, перечитывая прошение женщины, которой восемь лет назад отказала, не подняв головы. Потом достала из папки чистый бланк и вписала туда имя вдовы крупно, разборчиво, как пишут то, что нельзя потерять второй раз.

Внизу, под дворцом, насосы переключали режимы. И весь город на секунду вздохнул трубами, каналами и старыми стенами — ровно, терпеливо, в один ритм.

Глава четвёртая. Запах чужой крови

Капитан СПО Ларс Дрей получил приказ в полночь, в штабе глубинных стрелков, из рук адъютанта генерала Рука. Приказ был короткий, как все приказы, которые стыдно писать длинно:

«Объект "Приют Братства" — локализовать. При признаках заражения или вмешательства третьих сил свидетелей не выпускать. Огонь по своему усмотрению. Рук».

— Свидетелей — это и детей, господин адъютант? — спросил Дрей. Он был кадровым офицером третьего поколения, человеком не храбрым и не трусливым, а служащим: таким людям Империум обязан тем, что ещё стоит, и такими людьми удобнее всего делать грязную работу, не называя её грязной.

— Свидетели, капитан, — это все, кто видит то, чего не было. — Адъютант улыбнулся одними губами. У адъютанта были очень ровные зубы и привычка держать левую руку в кармане. Позже Дрей вспомнит эту руку. Слишком позже. — Генерал верит в ваше усмотрение.

Дрей вышел в дождь и поехал собирать роту, а по дороге думал о том, что у него самого дочь в приюте верхнего города, и что слово «локализовать» ему никогда не нравилось.

Дургрим Хель чуял генокрадов за три квартала.

Запах был сладкий и неправильный: как пахнет кровь, в которой растворили мёд и оставили на солнце. Отряд шёл к приюту Братства Утреннего Прилива каналами и техническими галереями, и Волк вёл, то и дело останавливаясь и втягивая воздух сквозь решётку шлема всем своим фенрисийским естеством.

— Впереди тепло и спящие дети, — докладывал он в вокс. — И под ними — старое и злое. И ещё… — Он помолчал. — Сержант. Там пахнет лекарством и тёплой водой. Как в лечебнице. И мужчиной, которого я сегодня уже чуял. На нашей агентше. Тот же пот, та же рудная пыль в нём.

Сара, шедшая между Вейлом и Ашаном, не споткнулась. Она просто сказала:

— Спасибо, брат Хель.

— Не благодари раньше времени, дева. Запах — это ещё не человек.

Приют Братства был трёхэтажным бараком над каналом. Днём здесь кормили двести шахтёрских сирот супом из водорослей, учили их читать по молитвенникам Братства и петь — сначала со словами, потом без. Директриса приюта, матушка Ивейн, женщина с лицом святой с дешёвой иконы, в эту ночь не спала: она обходила дортуары с лампой, поправляла одеяла и слушала, как дети дышат во сне в один ритм. Дышали они всегда в один ритм, сколько матушка себя помнила, и она давно перестала находить в этом что-то странное. Семья, говорила она себе. Семья так дышит.

Когда за окном прачечной мелькнула тень размером с человека и весом с танк, матушка Ивейн не закричала. Она поставила лампу, сложила руки — обе пары, вторую она обычно прятала под шалью даже от детей, — и сказала в темноту дортуара:

— Спите, мои хорошие. Что бы ни случилось — спите. Отец не даст вас в обиду.

«Оссуарий» вошёл через прачечную и крышу одновременно. Ренн снял наблюдателя культа на дымовой трубе без звука и занял его место. Ферро глушил сигнальные контуры здания, попутно сообщив в вокс, что приютская электросеть «поёт» на той же частоте, что и вокс-маяк платформы «Ржавый собор»: кто-то провёл хор в проводку. Севериан, стоя в прачечной с закрытыми глазами, делал самое трудное: он приглушал сон двухсот детей, чтобы их коллективный шёпот в варпе не поднял тревогу раньше времени. Его руки при этом дрожали мелко и непрерывно, как у человека, держащего над пропастью что-то очень тяжёлое и очень хрупкое.

Двести сирот спали в дортуарах, и спали странно: все на спине, все лицом в одну сторону — туда, где за стеной и водой, глубоко под городом, лежало нечто, на что их сны поворачивались, как стрелки компасов. Хель шёл мимо коек и чувствовал, как шерсть встаёт дыбом там, где у него давно броня. Половина детей пахла людьми. Половина — сладко.

Ашан остановился у койки девочки лет семи. У девочки были две левые руки: вторая, тонкая, ещё не оформившаяся, росла из-под лопатки и во сне цеплялась за одеяло всеми шестью пальцами. Саламандра смотрел на неё долгую секунду, потом очень осторожно поправил ей одеяло латной перчаткой, в которой мог раздавить череп орка.

— Брат, — сказал Праксис тихо.

— Я знаю кодекс, Октавиан. — Ашан выпрямился. — Я просто хочу, чтобы в протоколе было записано: она спала.

— В протоколе будет записано, — сказал ультрадесантник после паузы. — Я сам запишу.

В кабинете директрисы Сара нашла журнал приёма лечебницы. Она листала его при свете нашлемного фонаря Ашана, и руки у неё не дрожали до самой последней заполненной страницы. Последняя запись, сегодняшним вечером, аккуратным почерком матушки Ивейн:

«Квейл, Йорунн, бригада 14. Принят на глубокий сон. Жалобы: тонет во сне. Направлен в инкубаторий, третья стадия. Жене не сообщать до Прилива — Отец сам сообщит».

— Он внизу, — сказала Сара. — Сержант. Он внизу, и он ещё… запись сегодняшняя. Он ещё может быть собой.

— Тогда вниз, — сказал Вейл. — Тихо заходим, тихо выходим. Дети — не цели. Повторяю: дети не цели, пока у них не вырастут когти.

Спуск в подвал закрывала дверь морозильной камеры. За ней пахло уже не сладким — за ней пахло диким.

Их было шестеро чистопородных, и они не спали. Генокрады охраняли не приют — они охраняли инкубаторий: вдоль стен подвала, в тёплой от труб темноте, висели коконы. В ближайшем, полупрозрачном, скрючившись, спал взрослый мужчина с лицом бригадира глубинной смены. Дальше — женщина с седыми волосами, подросток, старик. И в самом конце ряда, у дальней стены, кокон поновее, ещё не до конца затянутый плёнкой, а в нём — большой человек с руками, в которых рудная пыль въелась под ногти навсегда.

— Йорунн! — Сара рванулась к нему через весь подвал.

Лицо в коконе дрогнуло. Глаза открылись — его глаза, человеческие, испуганные, — и губы беззвучно произнесли за плёнкой: «Жена».

Этого хватило.

Первый генокрад ударил с потолка, всеми четырьмя лапами сразу. Хель встретил его морозным топором на взлёте и разрубил от ключицы до таза, и обе половины ещё царапали воздух, падая мимо него. Второй вырвал у Праксиса болтер когтями, способными резать танковую броню, и ультрадесантник, не меняя выражения лица, вогнал ему гладий под челюсть по самую гарду. Третьего и четвёртого Ренн снял сверху, через вентиляционную шахту: два выстрела «хеллфайра», два черепа, лопнувшие изнутри от кислоты, — тихо, как два вздоха. Пятый ушёл по стене за спины отряда, к коконам, и Меридиан встретил его цепным мечом у самой плёнки с Йорунном, разрубив тварь в прыжке так, что ихор забрызгал кокон, но не пробил его.

Шестой ушёл к Саре.

Сара выстрелила трижды. Лаз-заряды сожгли шкуру твари и не замедлили её ни на шаг. Тогда она сделала единственное, чему её не учили в Ордо и что умела любая женщина Тарна с начала времён: закрыла живот руками и закричала — не от страха. Она закричала ноту.

Генокрад остановился в полуметре от неё. Бледные огни его глаз смотрели не на Сару — на её руки и живот под шинелью, — и в подвале на один удар сердца стало тихо, как в воздушном кармане утонувшей штольни за восемьдесят семь лет до этой ночи.

Ашан снёс твари голову громовым молотом.

— Встать, — сказал Саламандра Саре и подал руку. — Ты цела?

— Он… Он остановился.

— Показалось от страха, — сказал Вейл. Он стоял у кокона Йорунна и не смотрел на неё. Внутри кокона её муж следил за ними глазами и беззвучно повторял одно слово. — Ферро. Его можно вынуть?

— Можно. — Технодесантник водил сенсорами вдоль плёнки. — И он умрёт в течение часа: кокон уже перестраивает ему нервную систему под внешний ритм. Вынуть сейчас — всё равно что выдернуть человека из аппарата жизнеобеспечения посреди операции. Не вынимать — через двое суток он перестанет быть человеком в медицинском смысле. Выбирай, сержант. Я такие решения в протокол не вношу. Я их только исполняю.

Сара прижала обе ладони к плёнке. Изнутри, медленно, как сквозь сон, Йорунн прижал к её ладоням свои — две. Пока ещё две.

— Сержант, — сказала она, не оборачиваясь. — Я не прошу. Я докладываю: если вы его здесь оставите, я останусь с ним. И вам придётся тащить меня силой мимо него, а я буду кричать, и проснутся дети, и вся ваша тихая война кончится в этом подвале.

Вейл молчал три секунды.

— Меридиан. Минируй инкубаторий, таймер — час. Ферро, подготовь кокон Квейла к транспортировке. Вынесем его к каналу, там лодка Селести… там лодка с платформы. Попробуем довезти до медиков фрегата.

— Сержант, это безумие с точки зрения медицины и тактики, — сказал Праксис.

— Запиши оба пункта. И помоги Ферро.

Они не успели. Сверху ударили автоганы — не по подвалу. По приюту.

Вокс взорвался голосом Ренна, впервые не ровным:

— Сержант! СПО оцепила квартал. Рота, капитан на бронетранспортёре. Они не штурмуют. Они расстреливают верхний этаж. Дортуары, сержант. Они бьют по окнам дортуаров, чтобы никто не вышел.

— Зачем?! — Вейл уже бежал наверх.

Ответ он увидел сам. Капитан Ларс Дрей стоял на бронетранспортёре посреди улицы и корректировал огонь с лицом человека, который выполняет приказ, ненавидя каждую его букву, — но выполняет. Его стрелки били по окнам приюта короткими очередями: не на поражение даже, а чтобы здание не покидал никто — ни дети, ни воспитатели, ни те, кто пришёл в него ночью без флага и имени. Локализовать. Свидетелей не выпускать.

На верхнем этаже уже кричали дети.

— Ашан, Хель — наверх, выводите детей к чёрному ходу и в канал! — Вейл рявкнул так, что вокс захлебнулся. — Праксис, Ферро — кокон к лодке! Меридиан, Ренн — прикройте улицу, огонь только по вооружённым и только если иначе нельзя! Это всё ещё имперские солдаты!

Следующие четыре минуты Праксис потом записывал в протокол час и всё равно не смог сделать запись короче страницы. Ашан выносил детей из дортуара по трое, как выносят из пожара, закрывая их своим телом от окон. Хель проломил заднюю стену приюта плечом и держал пролом, пропуская детей и матушку Ивейн к каналу; директриса, увидев его, не закричала — она сказала: «Спасибо» — и Волк потом долго не мог понять, что его в этом «спасибо» так задело. Ренн с крыши снимал не стрелков СПО, а их осветительные ракеты и приборы ночного видения: выстрел — темнота, выстрел — темнота, чтобы рота Дрея стреляла в ночь, а не в окна.

А в подвале в этот момент случилось то, чего Вейл не предусмотрел, потому что невозможно предусмотреть всё. Задняя стена инкубатория, та, что выходила к каналу, оказалась не стеной: по сигналу, которого никто не услышал, она разошлась, как расходятся ворота шлюза, и в пролом, по колено в канальной воде, вошли санитары Братства — молча, быстро, слаженно, как работают на пожаре. Они не стреляли. Они эвакуировали коконы: подхватывали их по двое и уносили в темноту затопленного туннеля, туда, где ждали лодки без огней.

— Сержант, коконы уходят вниз по каналу! — доложил Ферро. — Квейла унесли первым. Преследовать?

Вейл посмотрел наверх, где Ашан выносил очередных детей сквозь дым начавшегося пожара. Посмотрел на Сару, которая стояла у пустого места, где висел кокон её мужа, и её лицо в свете фонарей было лицом человека, у которого второй раз за ночь отнимают одно и то же.

— Нет, — сказал он. — Дети дороже. Уходим все. Меридиан, таймер не отменять: пусть инкубаторий горит пустым.

На улице капитан Дрей, увидев наконец в проломе стены чёрных гигантов, выносящих детей под огнём его собственной роты, сделал единственное, что мог сделать служащий человек, понявший, что приказ был преступлением: он приказал прекратить огонь — на полминуты позже, чем следовало, и на полминуты раньше, чем позволил бы себе, если бы не увидел.

— Прекратить! — Его голос сорвался. — Всем прекратить огонь! Это… это ангелы Императора, вы что, не видите?!

— Видим, капитан, — сказал Вейл, проходя мимо его бронетранспортёра с ребёнком на каждой руке. — Запомни эту ночь, когда генерал Рук спросит, почему объект не локализован. Скажи ему: Караул Смерти был против.

Отряд ушёл каналами, унося образцы, карту инкубаториев Восс и сорок спасённых детей, которых на рассвете примет — неофициально и без записей — медико-станция инспектора гражданской помощи Селестины Кемп. Остальные сто шестьдесят… Праксис записал о них одной строкой: «судьба не установлена; вероятна эвакуация Братством». Он не стал писать слово «надеемся». В протоколе Караула такому слову нет графы.

Уже в туннеле Хель догнал сержанта и сказал то, что говорят командиру один раз за службу:

— Ты сегодня дважды выбирал людей вместо задачи, Каэлан. В соборе… в смысле в подвале — мужа этой девы, на улице — детей. Однажды этот выбор тебя убьёт.

— Я знаю, — сказал Вейл. — Но однажды ты расскажешь мне, чем приказ оставить их отличался бы от того приказа, за который я до сих пор расплачиваюсь.

Волк долго молчал. Потом сказал:

— Ладно. Веди. Я пока подумаю.

Сара шла последней и ни разу не обернулась. Только руки её лежали на животе — там, где её ребёнок спал. В такт далёкой, неслышной ноте удаляющихся лодок, уносивших в темноту её мужа.

Интерлюдия III. Штаб генерала Рука

Командный бункер СПО под космопортом. Ночь после приюта

Генерал Бальтазар Рук не спал уже третьи сутки и выглядел при этом лучше большинства своих офицеров.

Выводок держал его, как держат инструмент в исправности: ровное сердцебиение, ясная голова, никаких лишних потребностей. Рук давно перестал понимать, где заканчивается его собственная выносливость и начинается хор, и перестал считать это важным. Солдат не спрашивает, какая часть его силы — тренировка, какая — стимуляторы, какая — приказ. Солдат спрашивает только, хватит ли силы до конца операции.

На тактическом столе перед ним лежал город, разрезанный на сектора ответственности. Красным были отмечены части СПО, в которых глубинные стрелки и симпатизанты Братства составляли большинство. Синим — роты, ещё подчинявшиеся дворцу. Жёлтым — городские силовики Марки Весс. Отдельным, почти белым цветом светились кварталы, где население было смешанным настолько, что любая перепись превращалась в гадание.

— Приют потерян, — докладывал начальник разведки, полковник Эзра, человек с лицом бухгалтера и руками артиста: пальцы у него были длинные, по шесть суставов, и он всё время перебирал ими стилус, как чётки. — Инкубаторий эвакуирован вовремя на семьдесят процентов. Дети верхнего дортуара частично выведены Караулом. Капитан Дрей прекратил огонь раньше расчётного времени.

— Дрей, — сказал Рук без злости. Злость в штабе — признак плохого снабжения. — Его рота ещё наша?

— Формально. По факту капитан начал задавать вопросы.

— Задающий вопросы офицер — это ещё не изменник. Это офицер, которому не дали правильной картины. Пришлите ему сводку: Караул якобы вывез детей для генетических экспериментов Инквизиции. С пиктами пожара. Пусть картина догонит его раньше совести.

Эзра записал. Стилус в его пальцах ни разу не остановился.

— Сводка уже в работе у вокс-группы. К утру листовки будут в доках. Заголовок: «Ангелы крадут наших детей».

— Хорошо. Только без слова «крадут» в офицерской версии. Для офицеров — «изымают». Офицеры любят, когда преступление называется процедурой. Чему их учили, то и сработает.

В дальнем конце бункера, за бронированным стеклом, спал в вертикальной раме адъютант генерала. Левая рука адъютанта, та самая, которую он при людях держал в кармане, во сне жила отдельно: тонкая, шестипалая, она лежала на клавиатуре когитатора и продолжала вводить поправки в мобилизационные списки. Пальцы двигались медленно, как лапки насекомого во сне. Никто из штабных не смотрел в ту сторону дольше секунды. В штабе генерала Рука умели различать то, что следует замечать по службе, и то, что следует замечать только в хоре.

Рук подошёл к боковой стене, где под стеклом лежала единственная неслужебная вещь в бункере: старая пайковая карточка глубинной бригады. Фамилия на ней была выцвела, но генерал знал её наизусть. Руки. Не генеральская династия — шахтёрская семья из квартала, который сорок лет назад впервые «не заметили» в сводках губернатора. Отец Рука, бурильщик первой руки, погиб при прорыве воды и был записан в отчёте не погибшим, а «переведённым в резерв без содержания». Мать три года ходила по конторам, доказывая, что вдовство — это не административная ошибка. Пенсию ей не дали: человек, которого нет, не может оставить вдову, которая есть.

Юный Бальтазар Рук выжил тогда потому, что Братство Утреннего Прилива кормило их квартал из тех самых пайков, которые перепись списывала на несуществующих. В пятнадцать лет он впервые услышал под полом ноту, хотя нота жила в крови его семьи ещё до его рождения. В двадцать, уже кадетом СПО, получил поцелуй не как первое заражение, а как запись: впервые в жизни кто-то большой и терпеливый сказал ему без слов: ты есть, ты наш, ты не потеряешься в бумагах.