Караул смерти. Бледное вознесение

Кодиций Севериан в клетку не заходил. Он сидел в часовне палубы, маленькой, как шкаф, перед иконой Императора, вырезанной из брони погибшего дредноута, и вполголоса читал литанию против снов. Сны у Кровавых Ангелов — не отдых. Сны у них — наследство.

Каэлан Вейл нашёл всех сам, обойдя палубу, как обходят позиции перед боем. Сержанту истребительной команды не положено собирать братьев свистком.

— Бронировочная, — сказал он. — Через десять минут. Инквизитор наконец решила, что мы достойны знать, где умирать.

— Давно пора, — сказал Хель, вытираясь полотенцем размером с парус. — У меня от безделья уже характер портится.

— Куда уж дальше, — сказал Ашан.

— Вот! — Волк ткнул в него пальцем. — Научился наконец оскорблять как человек. Моя школа.

Бронировочная галерея «Приговора» была старше самого фрегата: её перенесли сюда целиком с погибшего ударного крейсера, и на стенах, под свежей краской, проступали чужие гербы и чужие имена. Сервиторы-оруженосцы двигались между восемью станками с той торжественной медлительностью, с какой обслуживают не солдат, а святыни.

Вейл стоял на своём станке и смотрел, как вокруг него собирают доспех — пластина к пластине, как собирают гроб, в котором человеку предстоит ещё повоевать.

— Правое оплечье, — сказал он.

Сервитор с пустым, подшитым мигательной перепонкой лицом поднёс наплечник. На чёрном фоне — голова ворона, белая, как кость на ветру. Гвардия Ворона. Дом, который остался где-то за двумя сотнями лет войны и одной клятвой, которую нельзя разглашать. Под гербом, мелко, рукой самого Вейла была выцарапана строчка, которой не было ни в одном уставе: «Полк не забыт». Сервиторы каждый раз пытались закрасить её при обслуживании. Вейл каждый раз выцарапывал заново.

Левое оплечье принесли после: серебро, череп и крылья, инквизиторская «I». Дом нынешний.

Вейл всегда надевал их в этом порядке. Сначала — кем он был. Потом — чем он стал.

На соседних станках ритуал шёл у каждого по-своему, и Вейл, как всегда, краем глаза сверялся с братьями — не из любопытства: командир истребительной команды обязан знать, в каком состоянии его люди до того, как это узнает враг. Ферро спорил с сервитором о калибровке серворуки на бинарном, и спор этот звучал как перебранка двух дверных петель. Праксис принимал доспех в полной тишине и проверял каждое сочленение лично, по списку. Севериан надевал психокапюшон последним, задержав его в руках на лишнюю секунду, — и Вейл увидел, как по витку серебряных проводников капюшона пробежала статическая искра, хотя питание ещё не подали. Меридиан перед надеванием шлема коснулся двумя пальцами маленькой иконки, приваренной изнутри к нагруднику, — жест, которого он не делал при посторонних и который сделал сейчас, забывшись. Ренн надел оба наплечника сам, не дожидаясь сервиторов: левый — серебряный, правый — пустой, чёрный, как ночь без звёзд. Сервитор-оруженосец замер перед этой пустотой с кистью и краской, не зная, что ему делать с местом, где у всех остальных что-то есть.

— Оставь, — сказал ему Ренн. — Там всё правильно. Там ничего нет — и это самое честное, что на мне надето.

Оружейный мастер фрегата, старый техножрец с четырьмя руками и голосом из динамика на груди, уже ждал их у стеллажей боеприпасов.

— Профиль угрозы — Corporaptor Hominis и производные, — проскрежетал он. — Распоряжение сержанта получено. Выдаю: «хеллфайр» — основа, кислотное ядро, против биомассы. «Кракен» — каждый второй магазин, против хитина и брони. «Драгонфайр» — только брату Келу в баки, состав изменён для влажной атмосферы. Брат Ренн: ксенофазный клинок из хранилища номер три. Подпись здесь. И здесь. И кровью — шутка. Пока не кровью.

— У тебя ужасные шутки, мастер, — сказал Ренн, принимая ножны. Клинок в них не звякнул: фазовое лезвие не касается ножен, оно висит в собственном поле, как висит в воздухе дурная весть.

— У меня нет чувства юмора, брат. У меня есть архив чужих шуток и обязанность их воспроизводить. Брат Хель: ваши комби-мельта и топор. Топор плачет.

— Это конденсат, — сказал Волк с достоинством. — Морозные топоры не плачут. Они потеют перед дракой.

Стратегиум фрегата был тесен для восьмерых астартес; казалось, помещение спроектировали из расчёта, что десантники будут склоняться над тактическим столом по одному, а не всей истребительной командой сразу. Над столом вспыхнул гололит. Инквизитор Мейв Холлоуэй не почтила команду личным присутствием: её изображение в полный рост, в парадном панцире Ордо Ксенос, возникло над картой планеты и обвело восьмерых взглядом женщины, которая за сто семьдесят лет жизни научилась не тратить мимику на десантников.

— Господа, — сказала она. Астартес терпеть не могут, когда их называют господами; Холлоуэй знала это и называла именно так. — Веспер Тарн. Шахтёрский мир, сегментум Ультима. Прометий-сырец и адамантиевая руда, десятина класса «Секундус-Экстра». Четыреста восемьдесят миллионов подданных. Один город-шпиль, один космопорт, один лорд-губернатор, которому двести три года и который в настоящий момент умирает — медленно и публично.

Карта сменилась таблицами переписи за девяносто лет.

— Новость состоит в том, что перепись планеты врёт. Систематически, поколениями. Мой агент в Администратуме — позывной «Псаломщица» — три года сверяла приходские книги, шахтные пайковые ведомости и генные пробы десятинных рекрутов. Расхождение: от одиннадцати до четырнадцати процентов населения столицы официально не существует. Дети рождаются без записей. Целые кварталы числятся затопленными — и потребляют пайки, воду и электроэнергию на сорок тысяч человек.

— Обычная коррупция, — сказал Праксис. — Приписки. Мёртвые души.

— Половина миров сегментума не прикладывает к генным пробам десятинных рекрутов вот это.

На гололите развернулась спираль геномной карты. Чужие вставки в человеческую цепочку были прошиты в неё, как серебристая нить в чёрную ткань. Ферро наклонился ближе; на его железной половине лица это движение выглядело как прицеливание.

— Ксенос-гибридизация. Минимум третье поколение. Схожесть маркеров с архивными образцами Corporaptor Hominis — девяносто восемь и четыре десятых процента.

— Генокрады, — сказал Ренн из тени у вентиляции. — Выводок старше восьмидесяти лет. Астропатический хор?

Холлоуэй помолчала ровно столько, сколько нужно, чтобы все поняли: следующий факт ей самой не нравится.

— Хор Тарна четыре дня назад передал сообщение, которое вы читали: «Перепись врёт. Отец идёт снизу. Они поют ему навстречу». С тех пор хор не отвечает. Вокс-связь с планетой при этом в полном порядке: губернаторский дворец сообщает, что хор «удалился для поста и молитвы».

Севериан стоял с закрытыми глазами и слушал что-то, чего не слышал больше никто в стратегиуме.

— Они не молчат, инквизитор. Их не слышно. Это разные вещи. На границе системы что-то давит. Как ладонь на барабан. Выводок поёт — я слышу краем, как хор за стеной. И что-то в темноте начинает поворачиваться на звук.

— Именно поэтому вы здесь, а не флот сектора. — Холлоуэй вывела на гололит вторую карту: маршруты конвоев. — Через девятнадцать дней на Тарн прибывает десятинный флот. Если выводок поднимет столицу к его приходу, зараза уйдёт на транспортах в четыре системы. Санкции на Экстерминатус у меня нет и не будет: Тарн платит прометием для трёх крестовых походов, а Верховные лорды не жгут такие миры по подозрению в приписках. — Она позволила себе сухую, как треск пергамента, почти-улыбку. — Санкция у меня, впрочем, подписана. Не хватает только даты. Не заставляйте меня её ставить.

— Задача? — спросил Вейл.

— Скрытно высадиться. Связаться с «Псаломщицей». Подтвердить и картировать заражение. Найти и уничтожить Патриарха выводка и его магуса до того, как песня вашего библиария станет маяком. Без орбитальной поддержки. Без объявления войны. Если планета узнает, что Караул на поверхности, раньше, чем Патриарх умрёт, культ поднимет город в тот же час.

— Восемь стволов против восьмидесятилетнего выводка, — сказал Хель с искренним удовольствием. — Наконец-то честный расклад.

— Восемь стволов Караула, Волк. — Вейл поднялся. — Высадка через четыре часа, в шторм, на заброшенную платформу «Ржавый собор», шестьдесят километров от шпиля. Дальше — туннелями. Караул не несёт знамён, братья. Караул несёт тишину. Не дайте чужаку жить.

— Не дадим чужаку жить, — ответили семь глоток, и гололит инквизитора погас.

Штурмовой катер «Приговора» ждал их в ангаре — чёрный, угловатый, с силуэтом птицы, которую природа не проектировала, а война выстрогала. Пилот, лейтенант Имперского Флота Ида Кроу, женщина с лицом, наполовину заменённым аугметикой после какого-то давнего пламени, обошла машину с фонарём и постучала по обшивке костяшками пальцев, как стучат в дверь к старому другу.

— Шторм внизу — девять баллов и растёт, сержант. Платформа не отвечает со вчерашнего дня, но её маяк поёт, как заведённый. Посажу вас на верхнюю палубу, если палуба ещё там. Если нет — сброшу с бреющего, вы, господа в чёрном, от падений не ломаетесь. Вроде бы.

— Мы ломаемся, лейтенант. Просто дорого.

Полёт сквозь шторм Веспер Тарна занимал в лётной книжке Кроу потом отдельную строку: «атмосфера враждебна, видимость нулевая, пассажиры молчали». Пассажиры действительно молчали. Восемь астартес сидели в десантном отсеке в магнитных захватах, и каждый думал своё: Праксис повторял про себя карту туннелей, Хель дремал тем собачьим сном, из которого просыпаются сразу в бою, Ашан вполголоса читал имена — не молитву, а список кварталов нижнего города из досье, запоминая, где живут люди, которых им предстояло не убить. Севериан не спал. Севериан слушал, как за бортом, сквозь шторм и броню, снизу поднимается нота — тонкая, терпеливая, почти нежная.

— Кроу, — сказал Вейл в вокс. — Что с маяком платформы?

— Поёт, сержант. Странно поёт. Слушайте сами.

Она вывела сигнал в отсек. Маяк «Ржавого собора» передавал положенные позывные — и под позывными, на самой грани слышимости, шёл второй сигнал: ровный, низкий гул без слов, записанный поверх, как записывают поверх старой ленты новую молитву.

Севериан открыл глаза.

— Там внизу кто-то молится в передатчик, — сказал он. — Уже давно. Возможно — уже не человек.

Платформа встретила их огнями по периметру, включёнными насосами и полным отсутствием людей. Катер сел на верхнюю палубу в фонтане брызг; рампа упала, и «Оссуарий» вышел в шторм Веспер Тарна — в дождь, пахнущий серой и прометием, в ветер, рвущий с палубы всё незакреплённое.

Смена платформы — тридцать шесть человек — исчезла так, как исчезают люди, которых не убивали: в кают-компании стоял ещё тёплый ужин, в спальном отсеке одежда лежала на койках сложенной, как складывают перед дальней дорогой. Все спасательные лодки были на месте. Все, кроме одной.

— Следы волочения к кормовому трапу, — доложил Ренн, уже обошедший палубу по периметру. — Но не борьбы. Скорее… процессии. Они шли сами. В ряд.

Единственный обитатель платформы нашёлся в радиорубке: сервитор-связист, прикованный к креслу кабелями, как все его братья. Он был мёртв — системы жизнеобеспечения отключились сутки назад, — но передатчик продолжал работать, потому что кто-то бережно переключил его на автономное питание и поставил на повтор последнюю запись с вокс-ленты рубки. На записи тридцать шесть человек смены «Ржавого собора» пели. Без слов. Ровно и умиротворённо, как напевают над колыбелью. Потом, судя по звуку, открыли шлюз и вышли — все, в ряд, в шторм, в сторону единственной отсутствующей лодки.

Ферро выключил передатчик. В радиорубке стало слышно, как шторм бьёт в обшивку.

— Они ушли к городу, — сказал Ашан. — Сами. Их позвали.

— Их позвали домой, — поправил Севериан. Библиарий стоял на палубе под дождём и смотрел в сторону невидимого за штормом шпиля, и нота, которую он слышал теперь уже без всякой брони между собой и планетой, делала его лицо старше. — Сержант. Хор внизу не просто поёт. Он собирается. Как прихожане перед службой. У нас меньше девятнадцати дней. У нас столько, сколько этой службе осталось до первого «аминь».

Вейл посмотрел на пустую платформу, на тёплый ужин, которого никто не доел, на море, в котором тонула одна лодка с тридцатью шестью поющими людьми, — а может, и не тонула, а шла сейчас к столице, ровно и умиротворённо.

— В туннели, — сказал он. — Двигаемся к точке встречи с «Псаломщицей». И, братья… что бы ни пело у вас в голове по дороге — не подпевайте.

Восемь фигур в чёрной броне ушли в технический спуск «Ржавого собора», и шторм закрыл за ними палубу, как закрывают крышку.

Люк закрылся за ними. Снизу, через металл, всё ещё шла та же ровная нота.

Интерлюдия I. Пепел на мостике

Фрегат «Приговор в молчании». Час спустя после убытия «Оссуария»

Капитан Таддеус Рорк не любил смотреть, как десантники уходят на планету без обратного расписания.

Он стоял у затемнённого иллюминатора ангарной галереи и наблюдал, как катер лейтенанта Иды Кроу проваливается в штормовой покров Тарна. Машина исчезла быстро: сначала огни, потом силуэт, потом даже возмущение в облаках затянулось, будто фрегат никого никуда не отправлял. На мостике «Приговора» в этот момент было тихо, но тишина эта была не мирной, а служебной: офицеры делали вид, что заняты, и не смотрели на капитана, чтобы не мешать ему делать вид, что он спокоен.

— Связь с высадочной группой прекращена по протоколу, — доложила госпожа Винн. — Окно следующего одностороннего пакета — через шесть часов.

— Шесть часов — это долго, Винн.

— Да, капитан.

— А девятнадцать суток?

— Это очень долго, капитан.

— Вот и я о том же. — Рорк отвернулся от иллюминатора. — Инквизитор в стратегиуме?

— Инквизитор в стратегиуме. С ней пакет из секторной канцелярии. Гриф выше корабельного.

Мейв Холлоуэй сидела перед гаснущим гололитом одна. На столе лежали три предмета: футляр с санкцией на Экстерминатус, стальная капсула с пеплом Каллиопы и инфопланшет с гербом секторной администрации десятины. Сообщение на планшете было составлено безупречным канцелярским языком, в котором угрозы выглядели как забота о процедуре.

«Ордо Ксенос предписывается не допускать действий, способных поставить под угрозу приёмку груза категории Секундус-Экстра. Любые сведения о предполагаемой ксенос-контаминации до подтверждения тремя независимыми источниками считаются рабочей гипотезой. Вопросы планетарной юрисдикции остаются в ведении лорда-губернатора Аврелия Кемпа до официальной констатации его недееспособности…»

— Три независимых источника, — сказал Рорк, прочитав через её плечо столько, сколько позволяла субординация, и ещё две строки сверх того. — У нас есть мёртвый хор, агент и генетика. Это три?

— Для канцелярии — один и тот же источник, капитан: я. Астропаты умерли без нотариуса, агент не существует официально, а генетика получена без санкции Администратума. — Холлоуэй выключила планшет. — Сектор не защищает культ. Сектор защищает график. Три крестовых похода ждут прометий, а прометий не умеет ждать конца расследования.

— И губернатор умерший наполовину — удобная юрисдикция.

— Умирающий губернатор вообще идеальная юрисдикция. Он не мешает никому — ни нам, ни тем, кто под ним. — Она коснулась футляра санкции, но не открыла. — Если я объявлю планетарный карантин сейчас, флот десятины уйдёт к запасным мирам, сектор потеряет кампанию, а культ узнает, что раскрыт. Если промолчу и ошибусь в другую сторону — выводок уедет в трюмах на четыре системы.

— Поэтому восемь человек внизу должны дать вам третий источник.

— Восемь десантников должны дать мне факт, капитан. Одну догадку канцелярия похоронит быстрее, чем мы успеем её подписать.

Рорк подошёл к тактическому столу. На гололите вместо планеты теперь висели досье «Оссуария»: восемь лиц, восемь орденов, восемь послужных списков неравной длины. Капитан остановил взгляд на сержанте.

— Почему Вейл?

— Потому что он из Гвардии Ворона и умеет работать без свидетелей.

— Это причина для приказа. Я спрашиваю причину для себя.

Холлоуэй долго молчала. Потом открыла в досье страницу, закрытую для большинства офицеров Караула тремя печатями: инквизиторской, крепостной и личной печатью самого Вейла, которой он когда-то скрепил согласие не оспаривать формулировки.

— Морвейн. Двадцать шесть лет назад. Слышали?

— Слышал, что там был осаждённый улей и плохая погода из орков.

— Там был Семнадцатый Морвейнский осадный полк, — сказала Холлоуэй. — Люди. Обычные солдаты, которые три месяца держали внешние батареи, пока истребительная команда Вейла вырезала командование орков в глубине. Когда улей начал падать, инквизитор сектора — не я, капитан, хотя мог бы быть и я, — приказал отвести Караул и обработать внешний пояс орбитальными ударами. В радиусе поражения оставались две батареи полка и колонна беженцев, которых полк не успел вывести. Связь с ними была. Время на эвакуацию — минимальное, но было.

Рорк смотрел на лицо Вейла на гололите. Оно ничего не объясняло. Лица сержантов вообще редко что объясняют.

— Вейл возразил?

— Возразил. Устно и по форме. Потом выполнил приказ. Более того: он подтвердил по воксу, что зона свободна, хотя знал, что это неправда. Инквизитор включил его подтверждение в отчёт как основание удара. — Холлоуэй закрыла страницу. — Семнадцатый полк перестал существовать за восемь минут. Вейл потом лично нашёл их полковой список в сгоревшей канцелярии и передал в крепость. Три тысячи восемьсот имён. Читал он их, по словам капеллана, четверо суток — не как молитву. Как проверку: все ли на месте в смерти, если в жизни он их не уберёг.

— «Полк не забыт», — сказал Рорк.

— Вы видели надпись на наплечнике.

— Господа в чёрном редко пишут на себе стихи. — Капитан помолчал. — И после такого вы доверяете ему операцию, где может понадобиться выполнить мой самый неприятный приказ?

— Я доверяю ему операцию, где может понадобиться не выполнить мой самый неприятный приказ вовремя.

Госпожа Винн у двери сделала вид, что внезапно заинтересовалась показаниями пустой консоли. На мостиках кораблей Ордо умение не слышать ценится выше умения стрелять.

— Это опасная логика, инквизитор.

— Это единственная логика, оставшаяся после Каллиопы. — Холлоуэй впервые за разговор посмотрела не на гололит, а на капсулу с пеплом. — На Каллиопе у меня был сержант, который выполнил всё точно и в срок. Образцовый офицер. Ни одной лишней минуты, ни одного лишнего вопроса. Мы убили Патриарха вовремя и всё равно проиграли, потому что никто не задержался проверить зерновоз, не входивший в план. План сработал, капитан. Просто зерновоз в нём не значился.

Она открыла второе досье — Ферро.

— А технодесантник? — спросил Рорк. — Его вы тоже выбрали не за послушание?

— Ферро мне не выбирала. Его выбрал Вейл, и это тоже часть расчёта. Но послужной список у него… полезный. Двенадцать лет назад на исследовательской станции у Гнозиса он подключился к захваченному биоэлектрическому ядру тиранидского организма-разведчика, чтобы остановить распад образца. Марс назвал это «недопустимым интерфейсом с ксенос-нервной тканью». Караул назвал это «успешным получением данных». В двух архивах это записано по-разному.

— Он выжил.

— Он выжил и три дня говорил с задержкой в полсекунды. Потом задержка прошла. Или он научился её скрывать. — Холлоуэй закрыла досье. — Если внизу всё пойдёт так плохо, как я думаю, нам понадобится человек, который уже однажды слушал чужую нервную систему и вернулся с картой.

— А если не вернётся второй раз?

— Тогда я получу ещё сорок грамм пепла и научусь носить две капсулы. — Она сказала это без выражения, и от этого стало хуже, чем от крика.

На консоли госпожи Винн вспыхнул сигнал: очередной запрос губернаторского дворца о неопознанном объекте в тени луны. Дворец вежливо просил идентифицировать судно. Дворец вежливо напоминал о планетарной юрисдикции. Дворец, судя по шифру и времени ответа на предыдущие запросы, уже три дня писал не сам: ответы составлял штаб СПО и подписывал секретарь человека, который редко приходил в сознание.

— Отвечать? — спросила госпожа Винн.

— Нет, — сказала Холлоуэй. — Мы уважаем юрисдикцию лорда-губернатора. Пусть его канцелярия и дальше делает вид, что нас здесь нет.

— Капитан, — госпожа Винн помедлила. — Сенсоры дальнего пояса снова фиксируют тепловые аномалии в кометном льду. Слабые. Как будто что-то большое меняет положение во сне.

Рорк подошёл к экрану. На границе системы, среди ледяных глыб Холодных Сестёр, несколько точек на долю градуса отличались от окружающего холода. Ничего. Почти ничего. Разница между «ничего» и «почти ничего» — это и есть расстояние, на котором живут капитаны.

— Записать. Сверить через час. И не будить мне корабль раньше времени. Старушка нервничает, когда её будят по пустякам.

Холлоуэй встала, взяла футляр с санкцией и капсулу с пеплом — два предмета почти одного веса — и направилась к выходу. У двери остановилась.

— Капитан. Если Вейл начнёт нарушать мои приказы, не докладывайте мне о каждом случае отдельно. Докладывайте, когда это станет необратимым.

— А если он нарушит именно тот приказ, ради которого вы его выбрали?

— Тогда, капитан, — сказала инквизитор Мейв Холлоуэй, — мы узнаем, научился ли он на Морвейне чему-нибудь, кроме чтения списков мёртвых.

Она вышла. На столе остался включённый гололит: планета, восемь угасших маркеров десанта и ни одной линии связи.

Глава вторая. Город ниже уровня моря

Сара Квейл. День первый

Для Администратума Веспер Тарна её звали Ливия Тау, младший аудитор третьего разряда, вдова (муж в документах числился «временно нетрудоспособным по лёгочному профилю»), безупречная посещаемость, почерк — образцовый. Для Ордо Ксенос её звали Сара Квейл, позывной «Псаломщица», и безупречная посещаемость была её бронёй.

Рабочий день аудитора переписи начинался с воды. Контора нижнего округа стояла на сваях над каналом, и по утрам, когда насосы переключали режимы, пол первого яруса покрывался плёнкой воды ровно по щиколотку. Писцы работали босиком, закатив форменные брюки, а приходские книги держали на столах выше, чем собственные кружки с рекафом. Бумага здесь ценилась дороже людей по той простой причине, что людей на Тарне было четыреста восемьдесят миллионов, а сухой бумаги — мало.

— Ливия, ты опять первая, — сказал мастер-писец Одо Брант, её начальник, человек с лицом, которое тридцать с лишним лет канцелярской службы отполировали до выражения вежливой рыбы. — Когда-нибудь я приду раньше тебя и умру от удивления прямо на пороге. Запиши в перепись: «умер от удивления».

— Запишу в графу «прочие причины», мастер Брант. Она у нас самая честная.

Брант хмыкнул и ушёл к своему столу, шлёпая по воде. Сара смотрела ему вслед и думала о том, что три года внедрения научили её главному: враг редко выглядит как чудовище. Чаще он выглядит как начальник, который помнит, как ты пьёшь рекаф, и прикрывает твои отлучки к врачу. Брант был добрым человеком. Брант также, по данным самой Сары, уже шесть лет подписывал сводки по затопленному кварталу Гнилой Гавани, в котором официально не жил никто, а неофициально — сорок тысяч человек. Доброта и соучастие на Тарне не противоречили друг другу. Они были соседями по коммуналке.

До обеда Сара делала свою настоящую работу внутри своей фальшивой: сверяла приходские книги доковых часовен с пайковыми ведомостями глубинных бригад. Работа была медленной, как подъём воды. Вот семья Крей — фамилия старая, шахтёрская, ветвящаяся по всему нижнему городу, как трещина по стеклу: в приходской книге у Креев за девяносто лет родилось сто четырнадцать детей, в переписи значилось шестьдесят девять. Остальные сорок пять существовали только для Бога-Императора и для повитух Братства. А вот её собственная карточка, которую она проверяла теперь каждый месяц с упорством человека, трогающего больной зуб: Тау, Ливия. Супруг: Квейл, Йорунн, глубинная бригада 14, лёгочный профиль. В графе генной пробы супруга стоял чужой номер. Не его. Сара знала настоящий наизусть — она сама, ещё не будучи «Ливией Тау», сдавала его пробу в год свадьбы и помнила, как медик шутил про «шахтёрскую кровь, густую, как прометий». Номер в карточке принадлежал человеку, умершему за два года до их свадьбы.

Кто-то очень аккуратно подменил кровь её мужа в архиве. Кто-то, у кого был доступ, терпение и причина.

За час до обеда к её столу подошла женщина с младенцем, завёрнутым в шахтёрский платок.

— Запишите его, госпожа аудитор. Пожалуйста. В часовне записали, а паёк без вашей печати не дают.

Сара взглянула на приходскую выписку. Имя мальчика — Осси. Мать — Грета, сортировщица руды. Отец — глубинная бригада, «переведён в резерв». В графе медицинских отметок повитуха честно написала то, что в переписи писать было не принято: «жаберные складки, шестой палец левой руки, дыхание самостоятельное».