Караул смерти. Бледное вознесение

По инструкции Сара должна была отправить выписку на «уточнение статуса». Уточнение в нижнем округе занимало от шести месяцев до вечности. Ребёнок за это время либо умирал, либо исчезал в учёте Братства, которое умеет кормить без печатей.

Сара открыла пайковую ведомость бригады и нашла свободную строку: младенец, умерший три дня назад от лёгочной лихорадки, ещё числился получателем. Она смотрела на строку ровно столько, сколько требовалось, чтобы понять, что собирается сделать, и что обратного пути у подделки с её личным кодом не будет. Потом изменила дату, перенесла номер и поставила печать.

— В контору с ним больше не приходи, — сказала она Грете. — Паёк будешь получать через медико-станцию у доков. Если спросят, почему номер старый, скажешь: ошибка архива. У нас тут половина города — ошибка архива.

Женщина прижала младенца к груди. Из-под платка высунулась маленькая рука и сжала воздух всеми шестью пальцами.

— А если потом найдут?

— Потом найдут живого ребёнка и живую мать. Это труднее списать, чем пустую строку.

Когда Грета ушла, Сара достала из ящика стола собственную тетрадь — не служебную, в серой обложке, которую держала между бланками похоронных извещений. Туда она записывала только правду, шифруя её шахтёрскими сокращениями: Осси, сын Греты. Рождён. Человек. Записан мною не по форме, а по факту. Рука у неё дрогнула только на слове «человек».

Она знала, что такие переносы номеров делает и Братство. Знала, что её милосердие пользуется тем же инструментом, что и враг. И всё равно поставила печать второй раз — контрольный оттиск, чтобы паёк не развернули на складе.

В обед Сара пошла на рынок — не потому, что нужен был обед, а потому что рынок нижнего города был лучшим местом в Веспере, чтобы слушать город и не быть услышанной. Рынок стоял на сваях над каналом: рыба, от которой пахло серой и которую ели все; водорослевый хлеб; контрабандный сахар с верхних ярусов; иконки из олова. Иконок Четырёхрукого Святого в этом году продавали больше, чем икон Императора на Троне. Сара купила одну — для отчёта, сказала она себе. Для отчёта. Оловянный святой держал ребёнка двумя руками и благословлял двумя другими, и лицо у него было доброе.

— Бери, дочка, не пожалеешь, — сказала торговка, баба с руками, как корни. — Он наших держит. Мой внук в том году под лёд на канале ушёл, так вынырнул сам, представляешь? Говорит: руки его подняли. Четыре руки. Священник с верхнего города сказал — ересь, а я говорю: пусть ересь, зато внук живой.

— Хороший святой, — сказала Сара и заплатила.

По дороге домой она прошла мимо вербовочного пункта десятинного флота, где под плакатом «ИМПЕРИУМ ЗОВЁТ ЛУЧШИХ» стояла очередь парней из глубинных бригад. Трое из очереди, не сговариваясь, повернули головы ей вслед одновременно. Сара не ускорила шаг. Три года внедрения учат не ускорять шаг.

Дом встретил её запахом варёных водорослей и тишиной. Йорунн сидел на кровати спиной к двери и смотрел в стену, где когда-то висела их свадебная пиктограмма; пиктограмму он снял месяц назад, сказав, что «глаза на ней не туда смотрят». Муж Сары Квейл был большим человеком — глубинные бригады других не держат, — но за последний год он как будто стал собираться внутрь себя: плечи ушли вперёд, голова сидела ниже, а руки, её любимые руки с въевшейся рудной пылью под ногтями, он теперь прятал под стол или в рукава.

— Йорунн. Я рыбу принесла.

— Жена. — Он обернулся, и лицо у него было его, родное, и глаза его, только смотрели они теперь чуть дольше, чем нужно, как смотрят люди, слушающие одновременно тебя и что-то ещё. — Хорошо, что ты дома. Мне в лечебницу сегодня. Братство обещало: у них там сон лечат. Глубокий сон, без воды. Я устал тонуть каждую ночь, Сара. Я на работе тону, дома тону… А там, говорят, поднимают.

— Какая лечебница, Йорунн? У тебя направление от бригадного медика должно быть.

— Братство Утреннего Прилива своих без направлений берёт. — Он улыбнулся, и улыбка была его, прежняя, от которой у неё когда-то в семнадцать лет подкашивались колени в доковой часовне. — Не бойся. Там сёстры хорошие. Там тихо. И поют — заснёшь, как ребёнок. — Он положил ладонь ей на живот, бережно, и вдруг замер, прислушиваясь уже не к ней: — Она тоже слышит. Ты знаешь?

— Что слышит?

— Как поют. — Он сказал это просто, как говорят о погоде. — Ей нравится. Не бойся за нас, жена. Нас скоро всех поднимут.

Сара Квейл, оперативник Ордо Ксенос с тремя годами внедрения и подготовкой, включавшей курс сопротивления допросу, стояла посреди собственной кухни и не могла придумать ни одного слова. Она приготовила рыбу. Они поели. Йорунн собрал сумку в лечебницу — смену белья, кружку, оловянную иконку Четырёхрукого, которую она купила «для отчёта» и которую он взял с тумбочки так естественно, словно она всегда была его. У двери он поцеловал её в лоб, как целуют детей и покойников.

— Если будут спрашивать в бригаде, скажи: ушёл лечиться. Вернусь к празднику. К самому Приливу вернусь, обещаю.

Дверь закрылась. Сара посмотрела на вокс-бусину в ладони. До проповеди в доковой часовне оставался час. До встречи с людьми, которых она три года звала своими отчётами через половину галактики, — три часа. Она надела серую шинель аудитора, спрятала блокнот со стенографическими крючками, которым её научили не в Администратуме, и вышла в сумерки.

Мать Северина проповедовала в доковой часовне по вторникам и пятницам, когда бригады выходили из глубинных смен и у вдов собиралась очередь за пайками Братства. Часовня пахла мокрым камнем, дешёвым ладаном и супом из водорослей с кухни Братства — супом, ради которого, честно говоря, и приходила половина женщин с детьми. Голод — лучший миссионер; Северина это знала лучше любого кардинала.

— …Император смотрит на нас сверху, — говорила Мать с амвона, и голос её, тёплый и чуть надтреснутый, накрывал часовню, как одеяло накрывает зябнущего. — Так учат в верхнем шпиле, дочери мои, где сухо и где паёк не делят на троих. Но я была внизу. Я хоронила ваших мужей, когда море брало штольни. И я говорю вам: Он не только сверху. Он и снизу тоже. Он в глубине, где темно и страшно, где тонут наши мальчики. Он идёт к нам из глубины — с руками, полными милости. У Него хватит рук на всех утопающих. На всех, сёстры. Никто не останется в воде один.

Женщины вокруг Сары плакали не таясь. Старуха Анна-Лия Верн, вдова бригадира, сжимала её рукав узловатыми пальцами и кивала каждому слову. На руках у молодой вдовы через проход спал младенец, и Сара машинально отметила то, что не отметила бы ни одна прихожанка: запястья младенца под пелёнкой гнулись нежно и неправильно, а когда ребёнок завозился во сне, из-под чепчика блеснули фиолетовые, слишком взрослые глаза — и посмотрели прямо на неё.

После проповеди Северина, раздавая пайки у дверей, задержалась возле Сары на секунду дольше, чем возле других. Рука Матери — тёплая, сухая, совершенно человеческая рука — легла ей на локоть.

— Ты бледная, дочка. Заходи к нам в лечебницу при часовне. У нас и для таких, как ты, есть покой. — Её взгляд на миг опустился Саре на живот, скрытый шинелью шестого месяца, и вернулся обратно. — Для обеих вас.

— Спасибо, Мать, — сказала Сара. — Я подумаю.

— Подумай. Только недолго. Вода поднимается.

Часовня запела — без слов, как принято у Братства: ровный, низкий гул сотен глоток, от которого вибрировали стёкла и вода в чаше у входа шла кругами. Сара пела вместе со всеми и, как всегда в эту минуту, почувствовала, как внутри неё шевельнулся её ребёнок. В такт. Она говорила себе, что это совпадение, уже два месяца, по вторникам и пятницам, и фраза работала всё хуже.

Вокс-бусина в ухе щёлкнула условленным кодом: три коротких, пауза, один длинный. Группа на подходе. Туннель обслуживания двенадцать. Двадцать минут.

Три года она посылала отчёты в пустоту. Пустота наконец ответила.

Сара выскользнула из часовни под дождь, в вечные сумерки нижнего Веспера, где улицы были каналами, а каналы — улицами. Гул из часовни не отстал: он шёл за ней не через воздух, а через неё саму. У арки под эстакадой она остановилась, прислонилась лбом к холодному камню и заставила себя дышать по счёту. Я — Сара Квейл, оперативник Ордо Ксенос. Мой ребёнок — человек. Мой муж — человек. Мой муж ушёл в лечебницу, где его уложат спать в воду, и я иду рассказывать об этом ангелам смерти, потому что больше некому.

Технический спуск номер двенадцать пах мазутом и стоял в темноте, как все спуски. Сара спустилась на две площадки, остановилась и сказала в темноту пароль первой половины:

— Перепись врёт.

— А мы пришли её исправить, — ответил из темноты голос, и Сара Квейл впервые в жизни увидела космического десантника не на пикте.

Он вышел из тени так, как выходят из воды: без всплеска. Чёрная броня, серебряная левая рука, голова ворона на правом наплечнике. Ростом он был так высок, что Саре пришлось вспомнить подготовку, чтобы не отступить. За ним, уже не скрываясь, возникли остальные: гигант с драконом на наплечнике и глазами-угольями; волк — иначе обладателя такой гривы и таких клыков назвать было трудно; римлянин с «омегой»; рыцарь с крылатым мечом; жрец-машина с железным лицом; ангел с каплей крови и лицом статуи. Восьмого Сара заметила последним — там, где только что, она могла поклясться, была просто стена. У восьмого на правом наплечнике не было ничего.

— «Псаломщица»? — спросил ворон.

— Сара Квейл, господин. — Она заставила себя смотреть ему в визор, а не на болтер. — Три года ждала. Я уже думала, что поздно.

— Докладывай коротко. Что главное?

— Главное, сержант, — что карта заражения у меня в голове и в архиве переписи, а архив в двух кварталах отсюда, и ночью там только дежурный архивариус. Главное — что культ знает про хор и ждёт праздника. И главное… — Она помедлила. Ангел с каплей крови в этот момент чуть повернул к ней голову, как поворачивают на звук, и Сара поняла, что он слышит: не её — ребёнка. Ноту. Но ангел промолчал, и она была ему за это благодарна так, что у неё защипало глаза. — Главное, что мой муж сегодня ушёл в лечебницу Братства «лечить сон». Если вы найдёте его в их списках раньше, чем они его… поднимут… я буду вам должна больше, чем службу.

— Запишем, — сказал ворон. — Веди в архив, агент. И держись между мной и братом Келом. Что бы ни пело у тебя в голове по дороге — не подпевай.

— Вы тоже это слышите? — вырвалось у неё.

— Нет, — сказал сержант Караула Смерти Каэлан Вейл. — Но я вижу, как ты слушаешь.

Вода в канале у спуска шла кругами, хотя дождя на этом участке улицы не было. Восемь гигантов и одна женщина в серой шинели ушли в темноту нижнего города, туда, где три поколения лжи спали в бумажных книгах по щиколотку в воде.

Глава третья. Перепись мёртвых

Архив Администратума нижнего Веспера занимал три затопленных по колено этажа под ратушей переписи, и бумага в нём умирала уже второе столетие — медленно, достойно, не переставая при этом считаться священной.

Здесь жили. Не в переносном смысле: целые династии писцов рождались, служили и умирали, не поднимаясь на поверхность годами. У них были свои кварталы между стеллажами, свои часовни в нишах, свои лодки для перевозки книг по затопленным галереям в сезон высокой воды и свой, особый говор, в котором слово «наверх» означало что-то вроде «на тот свет». Сара вела отряд по служебным галереям мимо инфо-сервиторов с высохшими пальцами, перебиравших приходские книги при свете прометиевых ламп, мимо спящего прямо на стопке пайковых ведомостей писца-подростка, мимо стены, на которой поколения архивистов выцарапывали свои имена и годы службы. Самое старое имя датировалось годом основания архива. Самое свежее кто-то выцарапал на прошлой неделе.

Восемь астартес в чёрной броне шли следом бесшумно, как умеют только те, кого учили двигаться в двухсоткилограммовом доспехе тише смертных. Потолки архива строили люди, не рассчитывавшие на Караул Смерти, и Хель дважды прикладывался шлемом о притолоку с глухим звоном, после чего шёл, пригнувшись и ворча на фенрисийском наречии слова, которых нет в имперских словарях.

— Ваш город строили гномы? — спросил он у Сары.

— Простите, господин. У нас тут все проёмы такие.

Волк хмыкнул с одобрением. Сара не знала, что только что сдала первый экзамен.

У сектора генной десятины их ждала дверь без номера и сканер, помнивший ещё прошлый век. За дверью дежурил ночной посыльный — писцовый мальчишка лет пятнадцати с фонарём. Увидев Сару, он оживился:

— Госпожа Тау! А мастер Брант сказал, вы к врачу… — Он увидел тех, кто стоял за её спиной, и фонарь в его руке дрогнул. — Ой.

— Тимм, — сказала Сара быстро и мягко. — Это проверка. С самого верха. Ты ничего не видел, ты спал у себя в каморке, и если тебя спросят — ты спал. Понял? Беги к себе и спи по-настоящему. Это приказ, который спасает тебе жизнь.

Мальчишка исчез так, как умеют исчезать только подростки и десантники Гвардии Ворона. Вейл посмотрел ему вслед.

— Ты рискуешь им, оставляя в живых свидетеля.

— Я рискую собой, сержант. Он меня знает в лицо три года. Если его завтра найдут мёртвым после моей смены, вопросов будет больше, чем от живого мальчишки, который умеет молчать из страха. — Она приложила ладонь к сканеру. — Сюда не заходят без допуска «пурпур-два». У меня «пурпур-один», но замок старый и, по-моему, немного еретик.

Замок пискнул и сдался.

За дверью было сухо — впервые за эту ночь. Ряды стазис-стеллажей уходили в темноту: восковые цилиндры с образцами крови, волосами и молочными зубами каждого рекрута, которого Тарн за девяносто лет отправил в имперскую десятину. Праксис остался у двери. Ренн и Меридиан разошлись тенями вдоль стеллажей. Ферро шёл по центральному проходу, ведя сенсорами по печатям, и его человеческий глаз сузился.

— Печати вскрывались. Многократно. Аккуратно. Человеком, который знал литургию доступа наизусть.

— Или людьми, — сказал Меридиан из темноты. Тёмный Ангел уже нашёл архивариуса.

Старик был прикован к кафедре учёта не цепями — должностью: инфо-кабели входили ему в виски, а глаза заменяли мутные линзы, в которых плавали цифры. У кафедры на коленях, с подносом, застыл его помощник-сервитор. Архивариус не испугался десантников так, как пугаются люди. Он испугался как чиновник: тем, что в его секторе теперь будет несоответствие.

— Допуск… — начал он.

— У нас есть допуск выше, чем у смерти, — сказал Меридиан ласково и положил бронированную ладонь рядом с его головой, не касаясь. — Скажи мне, писец, кто за последние три года правил генные карты?

— Генные карты не правят. Генные карты сверяют. Если образец не соответствует… его заменяют соответствующим. Чтобы десятина не позорилась. Чтобы губернатор не гневался. Чтобы дети могли служить Императору.

— Дети с лишними суставами, — сказал Вейл.

Праксис от двери внезапно вмешался — негромко, как вмешиваются ультрадесантники, то есть как закон, который вдруг заговорил:

— Старик. По Административному кодексу, статья девяносто третья, подлог генной десятины — государственное преступление с одной санкцией. Но статья девяносто четвёртая даёт освобождение тому, кто первым даст полные показания следствию. Я не обещаю тебе жизнь. Я обещаю процедуру. Для человека твоей службы процедура — это немало.

Линзы архивариуса повернулись к нему. Потом — к Саре. Старик улыбнулся ей так, как улыбаются родне на поминках.

— Процедуру, — повторил он с наслаждением. — Девочка, скажи римлянину: у нас тут своя процедура. Давняя. А ты всё считаешь, считаешь. А он уже сосчитал тебя.

— Где карты глубинных бригад за последние десять лет? — спросила Сара. Голос её не дрожал, и Вейл отметил это про себя так, как отмечают качество клинка. — Четырнадцатой бригады. Фамилия Квейл.

— Ишь ты, — сказал архивариус почти нежно. — Мужа ищешь. А муж твой уже в лучшей переписи, чем эта. В той, где не бумага, а кровь. Скоро и ты туда попадёшь, с дочкой вместе. Отец любит полные семьи. У него в книгах никто не потерян.

Хель шагнул вперёд с рыком, от которого стазис-цилиндры тонко зазвенели в гнёздах, но Вейл поднял два пальца, и Волк замер. Севериан, стоявший у двери с закрытыми глазами, вдруг сказал:

— Он поёт. Про себя. Ту же ноту, что в часовне. Она отзывается где-то внизу. Как струна на струну. Их много, сержант. И нота сегодня выше, чем вчера.

Ферро тем временем вскрыл центральный когитатор архива — машину размером с алтарь, чей машинный дух технодесантник прежде всего почтил короткой литургией извинения за грубость предстоящей работы. На зелёном экране поплыли кварталы нижнего города: энергопотребление, водяные счётчики, пайковые нормы. Целые районы, по бумагам затопленные сорок лет назад, горели ровным тёплым светом жизни.

— Вот ваше подтверждение, — сказал Вейл в вокс, хотя связь с орбитой теперь работала в одну сторону. — Заражение картографировано на треть. Инфраструктура переписи захвачена выводком минимум в двух поколениях.

— Погоди. — Рука Ферро замерла. — Пока искал, зацепил смежный реестр. Запросы на доступ к генным пробам извне Администратума. Знаешь, кто одиннадцать лет подряд запрашивал образцы «аномальных семей» для изучения? Адептус Механикус. Магос-биологис Кси-Лямбда-9 Восс. Одиннадцать лет, сержант. Она знала. Возможно — раньше Ордо.

— Запиши, Праксис. С магосом у нас будет отдельный разговор.

— Уже записано. А теперь главное. Журнал ночных доступов. — Ферро развернул экран к Саре. — Код на половине правок — твой.

— Я… — Сара смотрела на собственный служебный шифр, аккуратно повторённый в сотнях записей, сделанных в часы, когда она спала. — Я этого не делала. Сержант, я три года…

— Знаю, — сказал Вейл так спокойно, что она умолкла. — Вопрос не в том, делала ли ты. Вопрос в том, кто пользуется твоим кодом и твоей рукой. — Он посмотрел на архивариуса. — Старик. Один вопрос. Где спит Отец?

— Отец не спит. Отец слушает, как мы поём. А когда мы споём достаточно громко — ему ответят все его дети. И те, что в городе. И те, что в небе.

В дальнем проходе, за стеллажами, что-то металлически щёлкнуло. Ренн даже не повернул головы:

— Сержант. К нам гости. Свой же, архивный.

Писец средних лет, до того прятавшийся за стеллажом «Г» (Глубинные бригады, Гнилая Гавань, Губернаторские указы), выскочил в проход с прометиевой лампой в поднятой руке и лицом человека, совершающего подвиг. Целью его был не отряд. Целью был стеллаж с генными картами.

Ашан перехватил его на третьем шаге — просто выставил руку, и писец налетел на неё, как налетают на закрытую дверь. Лампа упала и разбилась о пол; Ферро наступил на растекающийся прометий сапогом, и огонь умер, не родившись. Писец забился в руке Саламандры и закричал — не от боли: он запел, громко, из последних сил, без слов, и архивариус за кафедрой подхватил ноту, и помощник-сервитор вдруг выпрямился и повернул голову к своему господину с точностью механизма, получившего новый приказ.

— Выводок обрезает нити! — крикнул Севериан.

Архивариус умер раньше, чем Меридиан успел протянуть руку: спина выгнулась дугой, инфо-кабели вырвало из висков, а нота, которую слышал один библиарий, на миг стала слышна всем — низкий торжествующий гул прошёл по затопленным этажам архива, по воде, по костям. Писец в руке Ашана обмяк с той же секундой, живой, но пустой, как сброшенная кожа: разум, державшийся на хоре, ушёл вместе с нотой, оставив тело дышать. Саламандра осторожно опустил его на пол.

— Он знает, что мы здесь, — сказал Севериан глухо. — Теперь — знает точно.

В этот момент за их спинами, у двери без номера, раздался вежливый механический кашель усилителей речи.

— Какая досада, — произнесла магос-биологис Кси-Лямбда-9 Восс, вплывая в сектор генной десятины на шести суставчатых ногах в сопровождении двух боевых сервиторов. — Вы только что уничтожили уникальный интерфейс между Администратумом и ксено-коллективным разумом. У меня ушло одиннадцать лет, чтобы его вырастить.

Восемь болтеров поднялись одновременно. Восс остановилась и склонила голову-маску с видом человека, которому восемь болтеров — не аргумент, а комплимент.

— Не стреляйте, господа из Караула. Если вы убьёте меня сейчас, кто же покажет вам, где я держу живого гибрида четвёртого поколения?

— Магос, — сказал Ферро, и в голосе технодесантника Железных Рук прозвучало нечто, от чего даже Хель покосился на него. — Одиннадцать лет. Рассказывайте. И начните с того, почему Марс молчал.

— Марс не молчал, брат. Марс наблюдал. — Восс прошла к стеллажу и коснулась одного из восковых цилиндров с нежностью коллекционера. — Выводок Тарна — не просто зараза. Это закрытая популяция, четыре поколения контролируемой гибридизации в изоляции. В глубинных преданиях и старых записях эпизодические контакты тянутся веками, но устойчивой популяцией выводок стал только восемьдесят семь лет назад; ускоренное созревание позволило циклу замкнуться. И у него есть аномалия, которой нет в стандартной модели: обычный поцелуй меняет потомство взрослого носителя, а не его тело. Тарнская линия научилась доращивать взрослых в коконах. Уникальный ряд данных. Я докладывала. Решение было принято на уровне, где ваш инквизитор и я значим одинаково мало: наблюдать, пока ряд не завершится сам. — Она повернула маску к Вейлу. — Ряд завершается, сержант. Поэтому я здесь. И поэтому я предлагаю сделку теперь, а не через неделю: мои архивы, мой живой образец и моя карта инкубаториев — в обмен на право присутствовать при финале и забрать то, что останется от Патриарха. Изучать. Вы ведь всё равно собираетесь его убить. Мёртвый бог нижнего города мне тоже подойдёт.

— Сначала карта, — сказал Вейл.

— Разумеется. — Из рукава Восс выдвинулся инфопланшет. — Девять инкубаториев. Ближайший — приют Братства в квартале от архива. Там, по моим данным, сейчас проходит третью стадию супруг вашего агента.

Сара не издала ни звука. Она просто перестала дышать на несколько секунд, и Вейл, не глядя на неё, сказал то, что говорят людям, чтобы вернуть их в строй:

— Слышала, агент? Пошли. Посмотрим, что там осталось от Йорунна.

Сара кивнула не сразу.

Интерлюдия II. Канцелярия наследницы

Верхний город. За два дня до рейда в приют Братства

Канцелярия Селестины Кемп помещалась в бывшей оранжерее губернаторского дворца, потому что никакой другой канцелярии ей не полагалось.

Формально племянница и наследница лорда-губернатора занимала должность инспектора гражданской помощи: медико-станции, эвакуационные планы на случай штормов, пайковые резервы для затопляемых кварталов. Должность была почётной, безопасной и почти полностью декоративной — именно такой, какую дворец обычно создаёт для родственников, которых нельзя сослать и нежелательно слушать. Селестина за шесть лет превратила декорацию в ведомство. У неё были тридцать две медико-станции, собственные лодочные команды, склады, список врачей, которым она доверяла, и вооружённая охрана при трёх крупнейших станциях. Охрану ей разрешили после того, как банды из доков дважды грабили медикаменты. Дворец считал, что выдал наследнице игрушечный полк. Селестина считала иначе, но вслух не спорила.

В то утро на её столе лежали три папки.

Первая — сводка энергопотребления квартала Гнилой Гавани, официально затопленного и нежилого уже девятнадцать лет. Квартал потреблял электричество, воду и тепло как сорок тысяч жителей с очень ровным, нечеловечески дисциплинированным графиком: без праздничных пиков, без ночных провалов, без сезонных колебаний.

Вторая — пайковые ведомости. На Гнилую Гавань регулярно выписывались пайки «для ремонтных бригад». Ремонтные бригады менялись каждый квартал, но подписи получателей повторялись десятилетиями. Один получатель, судя по дате рождения в старой переписи, получал паёк в возрасте ста сорока одного года. Другой начал получать его за шесть лет до собственного рождения.

Третья папка была тонкой. В ней лежало прошение.

«Госпожа инспектор, пишет вам вдова бригадира Далия Верн. Мужа моего записали переведённым в резерв, а он утонул при прорыве в семьдесят третьем. Детей у меня трое, пенсию не дают, потому что муж по бумагам жив. Прошу записать его мёртвым, а нас живыми…»

Селестина прочла прошение четыре раза. Не потому, что не поняла. Потому что подпись чиновника, отказавшего в рассмотрении восемь лет назад, стояла знакомая. Её собственная. В двадцать два года, на первой дворцовой практике, она подписывала отказы пачками по тридцать штук, не поднимая головы от стола, и очень гордилась скоростью. Скорость тогда считалась признаком пригодности к власти.

— Вы звали, госпожа инспектор? — В дверях оранжереи стоял мастер-писец Одо Брант с папкой, прижатой к груди обеими руками, как щит. За его спиной маячил казначей дворца, господин Сеймур, — человек, для которого любая цифра становилась приличной, если её правильно округлить.