Караул смерти. Бледное вознесение

Генерал Рук ненавидел губернатора Аврелия Кемпа не как культист ненавидит власть. Он ненавидел его как сын человека, которого власть превратила в опечатку.

— Мать Северина на связи, — сказал Эзра.

Экран вокс-узла ожил без изображения: Магус не пользовалась видеоканалом в штабе, считая, что лицу проповедника вредно появляться рядом с картами артиллерийских позиций. Голос её был спокоен.

— Бальтазар. Твои люди стреляли по приюту.

— Мои люди локализовали объект, Мать. Караул превратил локализацию в бой.

— Дети погибли под перекрёстным огнём. Наши дети.

— Дети погибли бы хуже, если бы все двести попали в руки Инквизиции. Я сохранил инкубаторий и семьдесят процентов коконов.

— Ты сохранил цифры. — В голосе Северины не было гнева, и от этого штабные офицеры вдруг очень внимательно занялись своими консолями. — Отец считает детей не процентами, генерал. Этому ты у губернатора научился, а не у нас.

Рук выдержал паузу ровно столько, сколько требовало уважение, и ни секундой дольше.

— Я научился у губернатора главному, Мать: вовремя стрелять дешевле, чем потом хоронить город. Караул на поверхности. Восемь астартес. Если мы будем ждать твоего идеального рассвета, они вырежут нам узлы по одному. Я предлагаю поднять город через двое суток, пока их агент и библиарий у нас на слуху.

— А я предлагаю помнить, что Вознесение — не твой переворот, генерал. Это встреча. Отец не готов. Хор насосных станций не собран. Десятинный флот ещё далеко, а небо должно услышать нас в полную силу, а не вполголоса от страха перед восемью людьми в чёрном.

— Небо уже слышит.

— Слышит. Но не видит дороги. Если мы встанем рано, рой придёт на город, который ещё воюет сам с собой, и съест нас по частям, как ест всё, что не собрано в одно тело. Ты хочешь победить губернатора. Я хочу привести детей домой. Это разные войны, Бальтазар, и Отец пока велел вести мою.

В бункере стало очень тихо. Даже спящий адъютант за стеклом перестал печатать; шестипалая рука замерла над клавиатурой, как паук над паутиной, почувствовавший чужой шаг.

Рук почувствовал, как хор в основании его позвоночника меняет ритм. Не приказ. Напоминание о месте. Примус выводка был создан командовать людьми, но не спорить с верой, которая этих людей собирала.

— Принято, Мать. Город встанет по твоему сроку. Я подготовлю артиллерию, вокс и эвакуацию коконов. И Дрея удержу в строю.

— Дрея не удерживай силой. Такие ломаются громко. Дай ему картину, в которой он ещё хороший офицер. Он сам себя удержит, пока сможет.

Связь закончилась.

Эзра подождал три секунды — штабная вежливость после разговора с магусом — и вывел на стол план артиллерийских позиций над космопортом.

— Батареи можно развернуть под видом учений к празднику. Дворец будет возражать.

— Дворец будет умирать, — сказал Рук. — Это разные процедуры. Разворачивай. И подготовь мне два приказа на День Вознесения.

— Два, генерал?

— Первый — официальный. О защите города от ксенос-контаминации в окружении губернатора. Его подпишут все, кто боится хаоса. Второй — настоящий. Его получат только наши. — Рук провёл пальцем по гололиту от Врат Прилива к дворцу, и красные сектора вспыхнули под его рукой. — В настоящем приказе напишешь просто: никто не утонет. Нашим больше ничего не нужно.

— А если Караул убьёт Мать до срока?

Генерал посмотрел на старую пайковую карточку под стеклом.

— Тогда мы встанем в тот же час, Эзра. Без хора, без красоты, по-военному. И город узнает, что ангелы Императора убили женщину, которая кормила его детей. Иногда мученичество мобилизует лучше проповеди.

Адъютант за стеклом проснулся. Левая рука его быстро, почти виновато вернулась в карман. На экране когитатора остался недописанный список мобилизации. В самом конце списка, после фамилий офицеров СПО, рука во сне добавила ещё одну строку. Не фамилию. Не звание. Просто: «Отец. Не будить до рассвета».

Эзра увидел строку, помолчал и аккуратно стёр её из документа.

— Что там? — спросил Рук.

— Ошибка ввода, генерал.

— У нас в штабе ошибок ввода не бывает, полковник. Бывают записи, для которых ещё не придумали графу. — Рук вернулся к тактическому столу. — Оставь. Пусть перепись Караула потом разбирается, куда его записать.

И он снова склонился над городом, разрезанным на цвета, считая людей так, как его когда-то не сосчитали самого.

Глава пятая. Мать Прилива

Доковый район, вечер пятой стражи

Северина чувствовала толпу как прилив чувствует берег — каждой каплей сразу.

Но сначала был суп.

За три часа до проповеди кухня Братства Утреннего Прилива уже работала в три смены: котлы с водорослевым супом, хлеб из пайковой муки, которую Братство выкупало у доковых кладовщиков по ценам, о которых кладовщики предпочитали не отчитываться, и — роскошь, о которой в нижнем городе ходили легенды, — настоящий сахар для детского чая. Северина лично обходила котлы, пробовала с ложки, благословляла поваров и запоминала имена. Она знала по именам четыре тысячи человек в доковом районе. Не потому, что выводковый хор подсказывал, хотя и подсказывал. Потому что когда-то её саму, семилетнюю, голодную, с лишним суставом на левом запястье, который мать велела прятать под рукавом, одна женщина из Братства назвала по имени у такой же кухни — и это было первое чудо в её жизни. Вторым чудом была песня под полом их барака, которую слышала только она. Третьего чуда в её жизни не случилось: дальше всё было служением.

В Министорум её отдали в двенадцать — семья так решила, а семья у выводка всегда решает заодно с хором. Талантливая девочка с голосом, от которого плакали взрослые мужчины, была слишком ценна, чтобы остаться в доках. Семинария в верхнем городе, миссионерская школа, двенадцать лет службы на трёх мирах, где она хоронила детей от голода, крестила умирающих в канавах и задавала Богу-Императору один и тот же вопрос на трёх языках: почему Ты молчишь?

Бог-Император молчал. А песня из-под пола её детства — не молчала ни разу. Она ждала её на каждом мире, тише с расстоянием, но никогда — совсем. И в сорок один год, на похоронах целой деревни, умершей от лихорадки в мире, чьё имя Северина с тех пор не произносила, она впервые ответила песне вслух: «Я слышу. Я иду».

Домой, на Веспер Тарн, она вернулась миссионеркой с безупречным послужным списком и поцелуем Отца, принятым добровольно, в здравом уме, с открытыми глазами. Это отличало её от почти всех детей выводка и делало в глазах Отца тем, кем она была: не инструментом. Дочерью, которая выбрала.

— Мать. — К котлам подошёл брат-привратник Горан, бывший портовый грузчик с лицом, наполовину съеденным кислотой на производстве. — Люди собираются. Силовики прислали сказать: митинг не разрешён. Их командир ждёт у ворот и хочет говорить.

— Накормите сначала людей, Горан. Потом буду говорить хоть с самим губернатором. Голодный человек не слышит проповеди — он слышит только свой живот. Отец не конкурирует с желудком. Он его кормит.

Командира силовиков звали Марка Весс, и она была не из тех, кого легко напугать толпой. Тридцать лет в планетарных силах правопорядка, шрам через подбородок, репутация офицера, который сначала говорит, потом стреляет, и потому стреляет редко. Она стояла у ворот дока перед строем своих пятидесяти бойцов и смотрела, как три тысячи докеров, вдов и калек с глубинных бригад собираются между прометиевыми кранами.

— Мать Северина. — Весс не повышала голоса; вокс-усилитель делал это за неё. — Собрание не санкционировано. Я обязана предложить вам разойтись.

— Они пришли за супом и молитвой, командир. — Северина стояла на контейнере над толпой, в простой рясе, без охраны. — Арестовать вы можете меня. Суп арестовать не получится — он уже в людях.

— Я не хочу крови на своём доке.

— Её никто не хочет. Поэтому дайте мне двадцать минут слова, и люди сами пойдут по домам — сытые и спокойные. Или прикажите своим детям в серых панцирях бить моих детей щитами, и тогда кровь будет. Выбирайте, Марка. Я знаю, вы умеете выбирать.

Весс молчала пять секунд. Потом сказала в вокс своим: «Стоим. Не провоцируем». И уже Северине, тише: «Двадцать минут, Мать. И молитесь за нас обеих».

В кабине неработающего крана, в ста пятидесяти метрах над площадью, Каэлан Вейл наблюдал за этим разговором в магно-прицел сталкер-болтера и думал о том, как легко было бы закончить войну одним выстрелом. «Хеллфайр» в магазине. Расстояние детское.

— Не стреляй у меня в голове так громко, сержант, — сказал Севериан рядом. Библиарий сидел у разбитого окна кабины, сняв шлем, и дождь стекал по его лицу цвета мрамора. — Она услышит.

— Она и так знает, что мы здесь?

— Она знает, что где-то рядом восемь очень громких сердец. Попробую пройти краем хора. Найти, где она держит нити.

— Аккуратно, брат.

— Я всегда аккуратно. Это хор неаккуратный.

Снизу Северина начала говорить — и три тысячи человек качнулись, как качается вода в трюме.

— Они опять закрыли пайковую контору, дети мои. Сказали: флот десятины важнее. Сказали: потерпите. Мы терпели восемьдесят лет. Мы хоронили своих в море, потому что на кладбище верхнего города для нас нет земли. Но Отец не делит детей на верхних и нижних. Отец поднимает всех.

Севериан в кабине вдруг выгнулся, как от удара током. Там, куда он ушёл, не было крана и дождя. Там была пустыня Баала — красная, знакомая по генетической памяти, которой он никогда не жил, — и пустыня эта была затоплена. Чёрная вода стояла между дюнами, и по воде к нему шёл Сангвиний. Великий Ангел был прекрасен и мёртв, крылья его намокли и волочились, а рук у него было четыре: двумя он нёс сломанное копьё, а двумя другими — нижними, лишними, растущими из-под рёбер, — тянулся к Севериану, как тянутся к утопающему.

Мы с тобой почти одно имя, ангел, — сказала Северина его губами. — Северина. Севериан. Я тоже служила вашему Богу. Я тоже спрашивала небо, почему оно молчит. А потом я спросила глубину — и глубина ответила. Сними броню. Вода тёплая.

— Севериан! — Вейл ударил его латной перчаткой по лежавшему рядом шлему; звон разнёсся по кабине, и библиарий дёрнулся, возвращаясь, с кровью из носа. — Стоп. Слышишь меня? Стоп.

— Она… — Севериан вытер кровь. — Она не ломает волю, сержант. Она предлагает. Это хуже. Сломать можно сопротивляться. А предложению нужно отвечать, и каждый ответ — уже разговор, а разговор — уже дверь.

Внизу истекли двадцать минут Марки Весс. Не потому, что она приказала: клин силовиков двинулся сам, когда из толпы в первый ряд щитов полетела бутылка, а за ней вторая, брошенная рукой, которую хор вёл точнее любого прицела. Весс кричала «Стоять!», но строй уже шёл, как идёт поезд, у которого отпустили тормоза.

Клин дошёл до контейнера. Офицер поднял руку, чтобы отдать приказ об аресте, — и девочка лет двенадцати, стоявшая у самого его щита, с лицом спокойным, как у спящей, всадила ему в горло заточенный прометиевый вентиль.

Толпа не взревела. Толпа вдохнула — вся, разом, тремя тысячами глоток, — и обрушилась.

Вейл видел в прицел кадрами: силовика выдернули из строя за щит и утащили под ноги; автоганы ударили в упор, и первые ряды докеров падали, не переставая тянуться вперёд и петь; человек с раздробленной очередью грудью полз по мокрой плитке к контейнеру Северины и шевелил губами в такт гулу, пока не дополз и не замер, уткнувшись лбом в металл, довольный. Крановая цепь, подрубленная своими же, лопнула, и контейнер с рудой рухнул в толпу, подняв фонтан грязной воды и тел. Марка Весс, с рассечённой бровью, стояла посреди этого и, вместо того чтобы отдать приказ о залпе, делала единственно возможное: растаскивала своих и чужих голыми руками и орала на обе стороны фамилии, которые знала по докам с детства.

— Праксис, доклад, — сказал Вейл в вокс, наводя прицел к прометиевому коллектору у ворот.

— Вижу троих аколитов у главной задвижки. Они открывают вентили, сержант. Они хотят пожар. Мучеников.

— Ренн, Праксис — по аколитам. Тихо. Хель, Ашан — между силовиками и толпой. Если Северина умрёт сейчас мученицей, город встанет сегодня.

Выстрелы Ренна и Праксиса утонули в грохоте площади: два аколита осели у задвижки, третий успел провернуть вентиль, и струя прометия ударила ему в лицо за миг до того, как «кракен» закупорил трубу его телом. Внизу Хель и Ашан встали из дождя между остатками клина и толпой — два чёрных гиганта, — и толпа впервые за вечер дрогнула. Весс, увидев серебряные наплечники, всё поняла раньше своих солдат и сделала единственно умное: «Назад! Всем назад, забрать раненых! Это приказ!»

Северина всё это время не двинулась с места. Дождь прилип к её волосам, кровь чужих людей брызгала на подол рясы, а она смотрела вверх — в кабину мёртвого крана, в прицел Вейла, сквозь прицел — в глаза Севериана.

И улыбнулась ему. Лично ему. Как сестра.

— Уходим, — сказал Вейл. — Всеми маршрутами. Сейчас.

На рассвете Братство хоронило своих. Шестьдесят три тела выложили в доковой часовне в ряд, и Северина отпевала их без слов — одной нотой, которую подхватил весь квартал и которая поднялась над городом так, что её услышали даже в верхнем шпиле, где люди просыпались и не могли понять, отчего им хочется плакать. Марка Весс пришла на похороны без оружия и стояла в последнем ряду со своими двумя ранеными. После службы она подошла к Северине и сказала:

— В следующий раз я не смогу их удержать, Мать.

— В следующий раз удерживать будет некого, Марка, — ответила Северина и коснулась её рассечённой брови так бережно, как касаются ребёнка. — В следующий раз мы все будем по одну сторону воды.

А в техническом туннеле, в темноте, Севериан излагал Вейлу то, что сержант и так уже понял:

— Она не кукла Патриарха, Каэлан. Она его посол. Она верит. По-настоящему, как верим мы. И потому её нельзя ни запугать, ни купить, ни переубедить. Её можно только убить — и даже тогда хор допоёт её голосом из чужих глоток.

— Тогда мы не стреляем в неё на похоронах, — сказал Вейл.

Праксис поднял голову от планшета.

— Сержант, у Ренна была позиция. Один выстрел. Толпа рассыпалась бы.

— Толпа не рассыпалась бы. Толпа понесла бы её тело по докам, и к вечеру у Братства была бы мученица, а у нас — война на две недели раньше срока. — Вейл смотрел в темноту туннеля, но видел не туннель, а другую процессию: Морвейн, носилки с флагами полка, список, который он читал четверо суток, потому что не умел тогда вовремя опустить руку. — Я уже принимал такое решение, брат. На Морвейне. Хватит.

Севериан сидел у стены с закрытыми глазами. Из носа у него всё ещё шла кровь, и Ашан, не спрашивая, подал ему кусок чистой тряпицы из ремнабора.

— Она предложила мне дом, — сказал библиарий. — Не власть. Не знания. Дом, где за меня уже всё решили и где никто не зовёт меня чудовищем. Если она так разговаривает с астропатами и шахтёрами, сержант, у нас против неё нет контрпроповеди. У нас есть только болтеры.

— Значит, будем резать не голос. Будем резать узлы, через которые голос ходит. Ферро — карта насосных и вокс-ретрансляторов Братства к утру. Ренн — маршруты Северины, без контакта. Севериан…

— Слушаю.

— Ты больше не входишь в хор один. Никогда. Если она позовёт тебя по имени в голове, докладываешь вслух, при всех, даже если мы спим. Это приказ, а не забота.

— Забота под видом приказа. Учусь различать.

Сверху, через решётки туннеля, донёсся последний подъём похоронной ноты. Шестьдесят три имени Брант потом сверил по приходским книгам. Шестьдесят одно нашлось. Два человека, которых Братство хоронило как своих, не существовали ни в одной записи города, кроме памяти тех, кто нёс их гробы. Вейл, услышав это, долго молчал. Потом приказал включить оба имени в оперативную сводку с пометкой «подтверждены свидетелями» и запретил писать «неустановленные» там, где люди плакали над конкретными гробами.

Глава шестая. Реликвия

Письмо было написано четыреста двенадцать лет назад рукой, которая привыкла держать болтер, а не перо, и потому буквы в нём стояли криво, как солдаты после боя:

«…пишу сие в крепость, ибо в орден писать не могу, а молчать более не в силах. Мир сей, Тарном именуемый, болен не телом, но кровью. Я видел в глубинах под ним то, что спит и слушает, и оно видело меня. Если не вернусь — не ищите геносемя моё. Ищите то, что я не дал ему взять. Оно лежит со мною…»