Караул смерти. Бледное вознесение

Александр А.

Караул смерти. Бледное вознесение

КАРАУЛ СМЕРТИ

БЛЕДНОЕ ВОЗНЕСЕНИЕ

роман

2026 · Возрастное ограничение: 18+

ВЫХОДНЫЕ СВЕДЕНИЯ И АННОТАЦИЯ

Классификация: УДК 821.161.1-312.9 · ББК 84(2Рос=Рус)6-44

Возрастная маркировка: 18+ (содержит сцены боевых действий, телесного хоррора и гибели людей)

Аннотация: На шахтёрском мире Веспер Тарн не говорят «спуститься в шахту» — здесь говорят «уйти под море». Восемьдесят семь лет назад из затопленной девятой штольни вернулся живым только один бурильщик. С тех пор в нижних ярусах города-шпиля выросли целые кварталы людей, которых не существует в официальной переписи Администратума, а в доковых часовнях молятся Четырёхрукому Святому, обещающему, что в день Прилива никто не утонет. Когда астропатический хор планеты гибнет, успев прокричать в пустоту последнее предупреждение, на поверхность в шторм высаживается истребительная команда Караула Смерти «Оссуарий». Восьмерым ветеранам из разных орденов Адептус Астартес, младшему аудитору переписи Саре Квейл и наследнице умирающего губернатора Селестине Кемп предстоит за девятнадцать суток распутать заговор поколений — прежде чем песня из глубины и пробудившийся во льдах корабль-улей тиранидов сомкнутся в одну ноту, а Инквизиция поставит дату в приказе на Экстерминатус.

Правовое уведомление: Неофициальное некоммерческое фанатское произведение по мотивам вселенной Warhammer 40,000. Обозначения Warhammer 40,000, Adeptus Astartes, Deathwatch (Караул Смерти), Ordo Xenos, Genestealers (генокрады), Tyranids (тираниды) и связанные с ними наименования являются зарегистрированными товарными знаками и интеллектуальной собственностью Games Workshop Ltd. Текст романа, сюжет и оригинальные персонажи Веспер Тарна созданы автором как свободная художественная интерпретация из уважения к жанру тёмной космической фантастики.

«Чужак не всегда приходит с неба. Иногда он рождается в соседней комнате — и называет тебя отцом».

— из запрещённого трактата «О заразе в крови»,

приписывается инквизитору Фидусу Криптману

СХЕМА ВЕСПЕРА И СПРАВОЧНИК ЧИТАТЕЛЯ

Веспер — город-шпиль на базальтовом острове посреди штормового океана Веспер Тарна. Его география — это вертикальный разрез: почти любое перемещение героев означает подъём к губернаторскому дворцу и орбите либо спуск к каналам, затопленным штольням и подводному собору.

• ВЫСОКАЯ И НИЗКАЯ ОРБИТА: Фрегат Караула Смерти «Приговор в молчании» (в тени старшей луны), пояс комет Холодных Сестёр, пробуждающийся корабль-улей отростка «Кракен» и подходящий десятинный конвой коммодора Агнес Валь.

• ВЕРХНИЙ ШПИЛЬ (от +400 до +1140 м): Антенное поле главного шпиля, астропатическая башня хора Иоланты, губернаторский дворец, оранжерея Селестины Кемп и верхняя насосная станция.

• ПОЯС ВРАТ И КОСМОПОРТА: Стартовые столы космопорта, командный бункер СПО генерала Рука, Врата Прилива (главный пропускной пункт между нижним и верхним городом) и Улица Утонувших Святых.

• НИЖНИЙ ГОРОД И КАНАЛЫ (уровень моря): Контора и затопленный архив переписи Администратума, доковая часовня и приют Братства Утреннего Прилива, прометиевый цех № 3, солевые бассейны квартала Нижняя Соль.

• МОРЕ И ПЛАТФОРМЫ (40–60 км от шпиля): Заброшенная буровая платформа «Ржавый собор» и исследовательская станция Адептус Механикус «Колыбель-9» магоса Восс.

• ГЛУБИНА СВЯТОЙ АГНЕССЫ (−200 м ниже дна): Шлюз номер семь, девятая штольня и подводный собор, выстроенный внутри вросшего в базальт древнего разведывательного биокорабля тиранидов.

ПАМЯТКА ПО ПЕРСОНАЖАМ И ТЕРМИНАМ («НЕ ПУТАТЬ»)

• Истребительная команда «Оссуарий» (8 космодесантников Караула Смерти): сержант Каэлан Вейл (Гвардия Ворона), кодиций Севериан (библиарий, Кровавые Ангелы), Октавиан Праксис (Ультрадесант), Дургрим Хель (Космические Волки), Ашан Кел (Саламандры), Ферро Гальван (технодесантник, Железные Руки), Меридиан Век (Тёмные Ангелы), Ренн (Чёрный щит без герба ордена).

• Магус и Магос: Мать Северина — магус (духовный лидер и псайкер культа генокрадов Братства Утреннего Прилива); Кси-Лямбда-9 Восс — магос-биологис Адептус Механикус на платформе «Колыбель-9».

• Ливия Тау и Сара Квейл: одно лицо — агент Ордо Ксенос под позывным «Псаломщица», работающая под прикрытием младшего аудитора переписи Ливии Тау; её муж — бурильщик Йорунн Квейл.

• Оборона и перепись города: Селестина Кемп — племянница и наследница лорда-губернатора Аврелия Кемпа; Марка Весс — командир городских силовиков; капитан Ларс Дрей — командир стрелковой роты СПО; Одо Брант и Нина Пелл — писцы переписи; Велла, Юлия и Дина — медики гражданских станций (Юлия дежурит у платформы Сары, Дина сопровождает транспорты с детьми).

ПРОЛОГ. Поцелуй в глубине

За восемьдесят семь лет до прибытия истребительной команды «Оссуарий»

На Веспер Тарне не говорят «спуститься в шахту». На Веспер Тарне говорят «уйти под море», и говорят это тем же тоном, каким в других мирах говорят «уйти на войну»: буднично, с уважением и с полным пониманием, что вернуться можно не всем составом.

Йонас Крей уходил под море с четырнадцати лет. Сначала — подручным при отце, носильщиком кабелей, потом — бурильщиком второй руки, потом — первой. К сорока одному году у него были руки человека, который всю жизнь держал вибрирующий бур: пальцы не разгибались до конца даже во сне. Была жена Мира, диспетчер пайковой конторы, женщина с характером корабельного комиссара и смехом, который Йонас слышал через две переборки. Была комната в квартале глубинных бригад — одна комната, зато с настоящим окном, выходящим не в шахту вентиляции, а на канал. И была главная роскошь шахтёра Тарна: поверхностная пенсия в перспективе. Ещё девять лет смен — и можно было проситься в наземные мастерские. Девять лет. Йонас считал их, как считают ступени в темноте: не торопясь и не вслух.

В то утро, которое на Тарне неотличимо от вечера, бригада собиралась у клети девятой штольни в обычном составе: сорок три человека, три бура, два сервитора-грузчика и один бригадир.

Бригадира Матео в бригаде звали Дедом, хотя ему было пятьдесят восемь — возраст для глубинного почти библейский. Дед учил Йонаса держать бур, Дед выбил ему два зуба в драке за пайки в голодный год и Дед же потом ставил их на место у знакомого медика за свой счёт. Перед спуском Дед по обыкновению обошёл бригаду, трогая каждого за плечо и считая вслух. Ритуал был старый и нигде не записанный: сосчитать вниз — сосчитать вверх. Сколько ушло, столько должно подняться. Если цифры не сойдутся, клеть не закрывают, хоть сам губернатор стой рядом.

— Сорок два, — сказал Дед, дойдя до конца строя. — И один впридачу.

«Впридачу» был Пирс, племянник Йонаса, девятнадцать лет, первый спуск. Мальчишка стоял в новеньком, ещё не обмятом скафандре шахтёра и пытался выглядеть так, как выглядят на плакатах рекрутёров глубинных бригад: челюсть вперёд, взгляд вдаль. Получалось плохо. Вдаль на Тарне смотреть некуда — везде вода, туман и ржавчина.

— Дядя Йонас. — Пирс догнал его у самой клети. — А правда, что ниже девятой бурить нельзя? Ребята в бараке говорят, там красные метки ещё с основания. Что там что-то… ну. Лежит.

— Лежит, — сказал Йонас. — Порода там лежит. И вода под давлением, как в котле. Бур вскроет — и привет. Потому и метки.

— А про глубинных святых правда?

Йонас посмотрел на племянника. Про «глубинных святых» в бараках рассказывали испокон веков: будто в запретных выработках ниже дна живут те, кто не дал утонуть основателям первой шахты, когда море взяло главный ствол в год основания города. Святые, дескать, поднимают тонущих шахтёров и выносят к воздушным карманам. У святых, по барачной версии, было много рук — «чтобы всех держать». Церкви наверху эту ересь не любили, но и искоренить не могли: у шахтёров собственная теология, и главный её догмат — не будить то, что спит под тобой.

— Правда то, что я тебе сейчас скажу, — ответил Йонас. — Держись Деда, слушай породу и, если запахнет сладким, беги к клети, не спрашивая старших. Сладкий запах — это глубокая вода нашла трещину. Понял?

— Понял, дядя.

— Тогда пошёл. И шлем застегни, святой ты наш.

Клеть пошла вниз.

Спуск на девятую занимает двенадцать минут, и за эти двенадцать минут мир сжимается до размеров грохочущего железного ящика и запаха сорока трёх немытых тел. Мимо проплывают уровни: грузовой, ремонтный, мёртвый третий, где после давнего прорыва так и не подняли тела и просто заварили ворота, поставив у них икону и вечный фонарь. Вся бригада, проезжая третий, по обычаю замолчала. Даже сервиторы, казалось, гудят тише.

На девятой было жарко, как всегда: геотермальное тепло породы, пар, гул насосов, которые круглосуточно откачивали море обратно в море. Смена началась обычно и шла обычно первые шесть часов: бур Йонаса шёл по жиле адамантиевой руды, Пирс таскал кабели и учился не путаться в них ногами, Дед ругался с диспетчером по проводной связи из-за нормы.

Норма. В тот год Администратум поднял Тарну десятину по прометию и руде на двенадцать процентов — где-то наверху, в тёплых кабинетах сектора, какой-то крестовый поход требовал горючего. Двенадцать процентов на бумаге в шахте означают простую вещь: бурить там, где раньше не бурили. Ближе к красным меткам. На самой грани запретных выработок.

— Ещё тридцать метров по жиле, Дед, — говорил диспетчер из динамика голосом человека, который видит шахту только на схеме. — Жила уходит вниз, в сектор девять-семь. Там по плану пустая порода.

— По плану там красные метки, — сказал Дед.

— Метки пересмотрены. Приказ подписан в конторе губернатора. Выполняйте.

Дед посмотрел на Йонаса. Йонас посмотрел на Деда. Оба знали цену губернаторским подписям в вопросах, где отвечает порода.

— Выполняем, — сказал Дед в микрофон. — Но под протокол: бригада возражает. — И уже своим, не в микрофон: — Йонас, веди бур сам. Медленно. Если порода запоёт — стоп машина, и плевать на норму.

Порода запела через два часа.

Сначала изменился звук: бур, до того грызший базальт с ровным скрежетом, вдруг зазвучал глуше и мягче, как будто вошёл не в камень, а в плотную глину. Потом ауспекс на раме бура показал то, чего не должно быть в базальте: тепло. Ровное, распределённое, почти телесное тепло большой полости за стенкой забоя — и в этой полости, по краям, что-то вроде рёбер. Огромных, изогнутых, как шпангоуты корабля.

— Стоп машина! — крикнул Йонас.

Бур остановили. В наступившей тишине, нарушаемой только насосами, вся бригада слушала, как за стенкой забоя что-то капает. Кап. Кап. Кап. Ровно, как метроном. Как сердце.

— Это не полость с водой, — сказал Пирс шёпотом. — Дядя, это…

— Заткнись, — сказал Дед не зло, а быстро. — Заткнись и отойди от забоя. Йонас, доклад наверх. Пусть присылают геологов, жрецов, кого угодно. Мы эту стенку не трогаем.

Но стенку уже тронули. Бур за шесть часов сделал то, что не делала природа за тысячелетия: он прошёл базальт почти насквозь и уперся в материал, который не был камнем. В хитин. В оболочку существа — или корабля, — которое упало в море Тарна задолго до того, как первый человек увидел эту планету, и утонуло, и вросло в дно, и спало, пока над ним не построили город и не начали бурить ему в бок.

Вода пришла в девятую штольню без предупреждения, как всегда приходила смерть на Тарне, — сначала запахом, потом звуком, потом всем остальным.

Йонас Крей учуял её раньше, чем услышал: к привычной вони прометия, горячего металла и собственной нестираной смены примешалось что-то сладкое и холодное, пахнущее глубокой водой и старым камнем, которого никогда не касался свет. Сладкий запах. Тот самый, про который он утром говорил племяннику.

— Прорыв! — Он не помнил, как успел крикнуть. — Все к клети! Пирс! Пирс, ко мне!

Под ногами дрогнула порода. Где-то за переборкой, в трёхстах метрах ближе к морю, лопнул шов обшивки, и шахта вздохнула. Потом стенка забоя, та самая, с «рёбрами» на ауспексе, не выдержала давления по обе стороны своей древней раны — и море вошло в девятую штольню сразу из двух мест.

Вода в штольне не течёт и не хлещет — она наступает, как армия. Йонас видел, как гаснут лампы по дуге туннеля, одна за другой, будто кто-то огромный щёлкал пальцами в темноте. Видел, как Дед — бригадир Матео, человек, учивший его держать бур ещё мальчишкой, — обернулся к потоку с выражением почти оскорблённым, успел толкнуть к клети двух молодых и поднять руку, считая: сосчитать вниз — сосчитать вверх. Видел Пирса: мальчишка бежал к нему по колено в воде, шлем наконец застёгнут, глаза круглые. Йонас схватил его за раму скафандра и потащил.

Они не добежали тридцать метров.

Волна подняла вагонетку с рудой, все тридцать тонн, легко, как щепку, и швырнула поперёк туннеля. Йонас успел толкнуть Пирса в боковой ремонтный карман — нишу в стене, где хранили инструмент, — и это последнее, что он успел сделать как человек, отвечающий за других. Потом вода забрала его самого.

Он не умел плавать. На Тарне плавать не умел никто: море здесь было не для людей, море было для кораблей, буровых платформ и мертвецов. Йонас бил руками в чёрной, пахнущей серой каше, захлёбывался, уходил вниз, цеплялся за тросы и трубы, которых не видел. Где-то рядом в темноте кричал Пирс — крик оборвался резко, как обрывается провод. Йонас думал не о жене, не о том, что не успел, а — стыдно — о том, что смена почти закончилась и до подъёмника оставалось двести шагов. Двести шагов. Он считал их когда-то шутя.

Лёгкие сдались раньше рук. Йонас открыл рот, чтобы закричать в воду что-нибудь последнее и бессмысленное, и вода вошла в него, как хозяин входит в дом.

И тогда его подняли.

Не вытянули — подняли, бережно и неотвратимо, как отец поднимает ребёнка из кроватки. Четыре руки. Он запомнил это потом, в те редкие минуты, когда позволял себе запоминать: рук было четыре, и все четыре держали его так, словно он ничего не весил, и неслышно несли сквозь затопленную тьму к воздушному карману у самого свода, туда, где между водой и камнем оставалась щель в ладонь шириной — ровно вдохнуть.

Йонас вдохнул. Выкашлял море. Вдохнул снова. Открыл глаза.

Лицо, склонённое над ним, не было человеческим.

Длинный голый череп, лишённый глаз в человеческом смысле — вместо них из-под костяных надбровий светились бледные, почти ласковые огни. Кожа цвета утопленника. Рот, полный игольчатых зубов, приоткрылся, и существо наклонилось к нему медленно, почти нежно, как наклоняются к спящему, боясь разбудить.

Йонас знал, что должен закричать. Глубинные святые из барачных сказок смотрели на него в упор, и сказка оказалась правдой ровно наполовину — как всё на Тарне. Существо поцеловало его.

Боль была короткой и странной — не укус, а укол, горячий прокол где-то под челюстью, и следом — наводнение тепла, покой такой глубины, какой Йонас не знал за сорок один год жизни. Страх вышел из него, как выходит вода из пробитого бака. В голове, где только что билась паника, стало тихо и просторно, и в этой тишине что-то огромное и терпеливое повернулось к нему — не со злобой. С признанием. Как поворачивается к долгожданному гостю хозяин дома.

Ты не утонешь, — сказала тишина без слов. — Твои дети не утонут. Дети твоих детей не утонут. Мы поднимем вас всех.

Спасательная партия нашла Йонаса Крея через девять часов — единственного живого из смены в сорок три человека. Он сидел в воздушном кармане на корточках, обхватив колени, и напевал что-то без слов, ровно и умиротворённо, как напевают над колыбелью. Пирса нашли в ремонтном кармане двумя часами позже. Карман оказался выше, чем думали, и мальчишка дышал, пока не кончился воздух, а потом просто уснул. Так сказали Мире. Мира кивнула и никогда больше не спрашивала.

Йонаса допрашивали трое суток: сначала медики, потом контора безопасности шахты, потом присланный из верхнего города аудитор Администратума — молодой, чистенький, с испуганными глазами человека, которому поручили закрыть дело о сорока двух погибших так, чтобы никто наверху не понёс ответственности. Йонас говорил правду в той её части, которая помещалась в протокол: прорыв, вода, воздушный карман, повезло. Про четыре руки он не сказал. Сам не знал почему. Слова просто не складывались у него в горле, как не складывается молитва у человека, который разучился верить. Аудитор вздохнул с облегчением и записал: «чудесное спасение, стечение обстоятельств». Приходской священник квартала глубинных бригад, отец Лемм, пришёл к Йонасу в лазарет, послушал ту же протокольную правду, долго молчал и сказал:

— Сынок. Что бы там ни было внизу… ты не обязан мне рассказывать. Но если оно придёт за тобой во снах — приходи. Двери часовни открыты.

Оно пришло во снах в первую же ночь дома. Не чудовищем. Присутствием. Йонас просыпался в темноте комнаты с окном на канал и чувствовал, что в голове у него просторно и не одиноко, как не бывает одиноко в толпе родных. Мира спала рядом и ничего не замечала, кроме того, что муж стал спокойнее, перестал кричать во сне, как кричат все глубинные, и начал напевать за работой — без слов, ровно, как напевают над колыбелью. Мира решила, что это от пережитого. Половина квартала после девятой штольни жила с чем-нибудь таким.

А через восемь месяцев она родила дочь.

Девочка родилась тихой и смотрела на мир слишком взрослыми фиолетовыми глазами, а суставов на её маленьких руках было больше, чем полагается. Повитуха Агнесса, принимавшая роды, только улыбнулась, поцеловала младенца в лоб и записала в приходской книге: здорова. Агнесса служила в квартале глубинных бригад тридцать лет и приняла половину его детей. То, что у самой повитухи под широкими рукавами рясы суставы гнулись не туда, куда у людей, в квартале знали двое: сама Агнесса и тот, кто поцеловал её в затопленной штольне за девять лет до Йонаса, когда она, молодая санитарка спасательной партии, одна добралась до воздушного кармана, в котором никого не было живым, кроме неё и него. Глубинные святые не спешили. У глубинных святых было время. Им нужны были не мученики — им нужны были семьи.

Йонас Крей прожил ещё пятьдесят лет — срок неприлично долгий для шахтёра Тарна. Он вышел на поверхностную пенсию, как мечтал, и работал в наземных мастерских, и руки его так и не разогнулись до конца. Он видел, как его дочь — тихая девочка с фиолетовыми глазами — выросла и вышла замуж за учётчика из Администратума, хорошего парня, который очень быстро научился не замечать в приходских книгах то, что замечать не следовало. Видел внуков, чьё сходство между собой замечали все соседи и не замечал никто из начальства. Видел, как маленькая часовня у доков, куда его семья ходила благодарить за спасение, обзавелась новой иконой: святым, поднимающим утопающих из воды. Иконописец был из своих, из квартальных. У святого на иконе рук было четыре. Двумя он держал ребёнка. Двумя — благословлял.

Отец Лемм, к тому времени глубокий старик, однажды остановил Йонаса у этой иконы, посмотрел на неё, потом на него и сказал то, что говорят умирающие священники, когда им уже нечего терять:

— Я знаю, что вы там внизу нашли, Йонас. Не знаю что, но знаю — кого. Берегись. Если оно тебя заметило, само уже не отпустит.

— Поздно беречься, отец, — сказал Йонас Крей. — Оно уже семья.

А в последние свои годы, глухой и почти слепой, старый Йонас спускался ночами в запретные выработки ниже дна — туда, где за восемь десятилетий из усыпальницы древнего корабля и шахтёрской часовни вырос затопленный собор, — становился на колени в ледяную воду среди сотен своих потомков и смотрел, как из тьмы поднимается тот, кто однажды не дал ему утонуть. Теперь он был огромен — Отец был огромен, — и бледные огни его глаз отражались в чёрной воде сотнями огоньков в глазах коленопреклонённых.

И хор пел. Без слов. Как пел когда-то один человек в воздушном кармане утонувшей штольни.

Хор пел всё громче с каждым годом.

А далеко-далеко над миром, во льду кометного пояса, в чреве корабля, который спал дольше, чем существует шахтёрский род Креев, что-то древнее и голодное впервые за столетия шевельнулось во сне — и повернуло слепую голову туда, откуда сквозь холод и пустоту пробивалась тонкая, сладкая, зовущая нота.

Песня нашла слушателя.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТЕНЬ НА ВОДЕ

+++АСТРОПАТИЧЕСКОЕ СООБЩЕНИЕ: ВЕСПЕР ТАРН — ТАЛАСА ПРАЙМ+++

+++ХОР-МАСТЕР ИОЛАНТА, ПРИОРИТЕТ: КСЕНО-АЛЬФА+++

+++ПЕРЕПИСЬ ВРЁТ. ДЕТИ РОЖДАЮТСЯ БЕЗ ЗАПИСЕЙ. ОТЕЦ ИДЁТ СНИЗУ. ОНИ ПОЮТ ЕМУ НАВСТРЕЧУ+++

+++СВЯЗЬ ПРЕРВАНА. ХОР НЕ ОТВЕЧАЕТ+++

Глава первая. Приговор в молчании

Фрегат Караула Смерти «Приговор в молчании» висел в тени старшей луны Тарна третьи сутки, выключив всё, что можно выключить, и не отвечая ни на один запрос. Снизу, с планеты, его не было. Сверху, из пустоты, его не было тоже. Корабли Караула умеют отсутствовать — это первое их оружие, старше любого болтера.

Капитан Таддеус Рорк стоял на мостике в темноте, которую сам же и приказал, и слушал корабль. «Приговор» в режиме молчания звучал особым образом: переборки потрескивали от холода, машинное отделение дышало через раз, а сервиторы-навигаторы в своих нишах шептали координаты сами себе, как шепчут молитвы люди, боящиеся забыть слова. Рорк командовал этим кораблём двадцать два года и различал его настроения по звуку, как различают настроение жены по тому, как она ставит чашку.

— Ещё сутки так повисим — и сами забудем, что мы есть, — сказал старший помощник, женщина с аугметическим глазом и терпением святого.

— Это и есть задача, госпожа Винн. — Рорк смотрел на главный экран, где Веспер Тарн висел тусклой жемчужиной в собственном шторме. — Внизу кто-то очень старательно не замечает, что у него умер астропатический хор. Мы в ответ очень старательно не существуем. Вежливость за вежливость.

— Инквизитор требует готовность к инструктажу через час.

— Инквизитор Холлоуэй требует много чего. Передайте ей: корабль готов. И передайте на оружейную палубу — пусть будят наших чёрных господ. Пора им узнать, ради чего мы трое суток играем в привидение.

«Чёрные господа» не спали. Космодесантники вообще спят мало, а восьмеро ветеранов Караула, запертые в фрегате на трое суток бездействия, не спали почти совсем — и потому в тренировочной клетке оружейной палубы шёл бой.

Дургрим Хель и Ашан Кел дрались на учебных клинках без брони, и зрелище это собирало зрителей даже среди сервиторов, у которых зрителей быть не должно. Волк был быстрее и злее: он кружил, рычал, финтил, бил из положений, которых нет ни в одном фехтовальном уставе Империума. Саламандра почти не двигался с места. Он стоял, как стоит гора, и встречал каждый удар предплечьем, клинком или плечом с той экономией, с какой кузнец встречает молот заготовку: без лишнего, точно в срок.

— Ты дерёшься как стена, огненный, — выдохнул Хель после очередной серии, от которой у любого человека отнялись бы руки. — Стену нельзя победить. Её можно только обойти.

— Обходи, — предложил Ашан.

Хель обошёл — и напоролся на встречный удар такой ленивой точности, что учебный клинок вылетел у него из руки и запрыгал по палубе. Волк посмотрел на пустую ладонь, потом на Саламандру и расхохотался так, что эхо пошло гулять по оружейной палубе.

— Вот за это я тебя и терпеть не могу. Ты даже побеждаешь вежливо.

— Прости, брат. В следующий раз постараюсь оскорбительнее.

— Три минуты сорок секунд, — сказал Октавиан Праксис от барьера клетки. Он стоял с инфопланшетом, и даже отдых у ультрадесантника выглядел как служебная обязанность. — Брат Хель, ты семнадцать раз открывал левый бок под контрудар. По Кодексу…

— По Кодексу я уже семнадцать раз мёртв, римлянин. А по Фенрису — семнадцать раз уклонялся достаточно быстро. Разница школ.

— Разница исходов тебя не смущает?

— Смущает. Поэтому в настоящем бою я буду стоять рядом с ним, — Хель кивнул на Ашана. — Стена слева — это почти как не открывать бок.

У дальней стены, вне клетки, Меридиан Век разбирал и собирал свою плазменную винтовку с закрытыми глазами — упражнение Тёмных Ангелов на смирение и память рук; детали ложились на ткань в безупречном порядке, как реликвии на алтарь. Рядом, в тени между стеллажами, где свет ламп не доставал по какой-то вечной неисправности корабельных электриков, Ренн чистил сталкер-болтер. Чёрный щит делал это каждую свободную минуту все трое суток, и оружейные сервиторы уже научились обходить его угол по широкой дуге: не из страха — из смутного машинного такта перед человеком, у которого не было прошлого даже в корабельном реестре, где на месте ордена стоял прочерк, а на месте мира приписки — слово «нет».