Разорванное кольцо

В таверне засмеялись.

— Насмерть! — повысил голос Тим, перекрывая смех. — Честное слово! Лежу мёртвый. Совсем. Темно, тепло, хорошо. Думаю: ну всё, Тимми, отъездился. А потом — бац! — открываю глаза. И я живой. А надо мной стоит Гррм и держит того, с ножом, за ногу. Вниз головой. Как куклу.

Таверна взорвалась хохотом. Хохотали все — стражники, беженцы, кузнец, вдовы, дети, сам Борис, утиравший слёзы рукавом. Кто-то кричал: «Мёртвый! Ну даёт полурослик!», кто-то — «Налейте покойнику кваса!», кто-то стучал кружкой по столу.

Не смеялись только четверо.

Дейн сидел неподвижно. Перчатка на правой руке вдруг стала горячей. Он не смотрел на остальных. Но знал, что они тоже не смеются. Чувствовал это — так же, как чувствовал искру в груди.

Лиэнна смотрела на полурослика, побелев. Урзаг перестал жевать. Бран поставил кружку на стол — очень осторожно, чтобы не стукнуть.

Тим посмотрел в их угол.

И его улыбка медленно погасла.

Он смотрел на четыре серьёзных, неподвижных лица посреди хохочущей таверны. На четыре правые руки, сжатые в кулаки. Секунду. Две. Три.

Потом, не говоря ни слова, Тим Кочка опустил глаза на собственную правую ладонь, лежащую на столе. И сжал её в кулак тоже.

— Ну, это я, конечно, приврал, — сказал он громко, снова улыбаясь, но улыбка была уже не такой. — Про «умер». Просто сознание потерял. Но звучит-то красиво, а?

И таверна снова засмеялась, и кто-то затянул песню, и про полурослика забыли.

Кроме четверых в углу.

* * *

Про дядю Бэрри Тим спросил Бориса уже ночью, когда таверна опустела.

Староста почесал лысину.

— Полурослик? Торговец? С Холмов? — Он нахмурился, вспоминая. — Был такой. Не в начале лета, а позже… С месяц назад. Но не сам по себе. С караваном. Люди в серых плащах, человек десять. Вежливые. Платили серебром. Купили у меня овса, сухарей, верёвок. А полурослик у них правил передней повозкой. Я ещё подумал: чего это он такой невесёлый. Я ему квасу налил, он даже не выпил.

Тим подался вперёд.

— Куда они пошли?

— На север. — Борис махнул рукой. — По северному тракту, а потом свернули. Туда, к Курганам.

— Каким курганам?

Борис помрачнел.

— Старые могилы, — сказал он. — Полдня пути. Там лежат короли, что правили Пограничьем, когда ещё никакого Вейсхольма не было. Нехорошее место. Наши туда не ходят. А в последние месяцы там вообще… — он понизил голос, — там мертвецы встали. Колдуны какие-то. Говорят, их Костяной Король поднял. Тот, что в самом большом кургане лежит.

— Зачем люди в серых плащах пошли к мертвецам?

— А я почём знаю? — Староста развёл руками. — Я им не советчик. Я им квас продаю. — Он вдруг тяжело вздохнул и положил огромную ладонь Тиму на плечо. — Иди спать, малый. Утро вечера мудренее. А если пойдёшь к Курганам — не ходи один. Возьми с собой этих четверых. Вон они, сидят, тебя ждут.

Тим обернулся.

Дейн, Лиэнна, Урзаг и Бран сидели в тёмном углу пустой таверны. Свеча на их столе догорала.

Тим слез с подушек. Подошёл. Сел на свободную лавку. Посмотрел на каждого по очереди.

Никто ничего не сказал.

Потом Урзаг подвинул к полурослику свою недопитую кружку кваса.

— Значит, к Курганам, — сказал Дейн.

— Значит, к Курганам, — сказал Тим.

И пять сжатых кулаков лежали на одном столе. Пока ещё сжатых.

Глава 5. Из Книги Чертога

Запись, выбитая рукою тана Бронгара, сына Бронна, на сорок первой плите Книги Чертога, в Палате Памяти под Бронгардом. Плиты Книги не читают вслух. Их читают пальцами, в темноте, — так, как читали их предки.

* * *

Я, Бронгар, тан Каменного Чертога, выбиваю это в камне, потому что камень не лжёт, а я стар и боюсь, что моя память солжёт мне раньше, чем я умру.

В месяц Тяжёлой Руды, на исходе смены, в шахте Нижний Горн загорелся камень.

Я спустился в забой сам, как велел мне прадед. Я видел трещину. Она была как рана, и из неё шёл огонь, который был до огня. Я видел резьбу вокруг неё — тонкую, гномью, — и знак разорванного кольца. Я знаю руку, что резала этот камень. Её имя выбито на тридцать девятой плите, среди проклятых: Даргаст, сын Ольма. Пусть камень помнит, что он вернулся.

Трое рудокопов погибли в тот день. Имена их — на соседней плите, в ряду почётных. Ещё семеро остались живы. Они остались живы потому, что рунный кузнец Бран, сын Дургала, положил ладонь на раскалённый камень и держал руну Печати, пока они не вышли.

Я стоял рядом. Я видел его руку. Я видел, как кожа на ней чернела и лопалась. Я видел, как вспыхнула его борода, и сбил пламя своей перчаткой. Я видел, что ему больно так, как не бывает больно живому. Он не убрал руки.

Я выбиваю это, чтобы камень помнил: Бран, сын Дургала, держал гору.

* * *

Затем из трещины вышел огненный голем. Затем голем ударил в свод. Затем свод упал.

Я гном. Я знаю, как падает свод. Я знаю, что остаётся под ним. Я видел, как камень весом в три моих чертога лёг на то место, где стоял Бран. Я приказал своим стражникам не копать — не было смысла. Я сказал себе: сын Дургала умер честно, у руны, которую держал. Я стал думать, что выбить на его плите.

А потом камень сдвинулся.

Я пишу это — и рука моя дрожит, впервые за все мои годы, и резец идёт криво. Пусть камень простит меня.

Камень, который не сдвинули бы четверо моих стражников, — сдвинулся. Изнутри. Медленно. Со скрежетом. И из-под него выполз Бран. Живой. Целый. Без единого ожога на руках, которые я сам видел чёрными. Без единой сломанной кости.

Он сел на камни, весь в пыли, и посмотрел на свои ладони. И я тоже посмотрел. В середине правой ладони у него тлел знак. Маленький, красно-золотой, как уголь. И от этого знака шло тепло, которое я почувствовал на расстоянии в пять шагов.

Я не сказал ему, что видел, как он умер. Он не спросил. Мы гномы: мы не говорим о том, чего не понимаем, пока не поймём.

Но я выбиваю это здесь: Бран, сын Дургала, был мёртв. И встал.

* * *

Я отправил его к наземникам. Я сказал ему: узнай, что это за огонь, и вернись. Я велел ему взять осколок разлома и долото Даргаста, которое он, как оказалось, хранил у себя тридцать лет. Он выбил клятву Долга на моём столе, и я слышал его слово.

Но я не сказал ему всего. Пусть камень помнит, что я не сказал. Потому что я сам не уверен.

В Палате Памяти, на третьей плите, самой древней, той, что была выбита ещё до Каменного договора с эльфами, есть запись о Дургале Первом. О том, кто основал род, из которого вышел Бран. Плиту эту читают редко: письмо на ней старое, полустёртое, и половину знаков никто уже не понимает.

Я спустился в Палату этой ночью. Один. И читал её пальцами до рассвета.

Там выбито: «И пала гора на Дургала, и лёг он под горою мёртвым. И на третий день вышел из-под горы, и в руке его был огонь, что не жжёт. И сказал он: я видел то, что под миром, и оно смотрело на меня. И оно ждёт».

Дальше плита расколота. Я не знаю, что было дальше. Никто не знает.

* * *

Я запечатал Нижний Горн тремя печатями. Я поставил у ворот стражу. Навсегда.

Но этой ночью стражник с нижних ворот пришёл ко мне и сказал: тан, руна Печати на воротах — тёплая. Не горячая. Тёплая. Как камень, который лежал на солнце.

А солнца под горой не бывает.

Я выбиваю это, чтобы камень помнил: огонь под Чертогом не спит. Он ждёт. Как ждал при Дургале Первом.

И я думаю — да простит меня камень за то, что я думаю, — я думаю, что он ждёт не просто так. Он ждёт кого-то.

Бран, сын Дургала, возвращайся скорее.

Выбито рукою Бронгара. Да будет камень свидетелем.

Глава 6. Песнь Сильванора

Пуща Сильванора, юго-восток материка. За два месяца до Тихого Брода.

В пуще Сильванора не бывает тишины.

Это первое, чему учат маленьких эльфов, когда они ещё не умеют ходить, а только лежат в колыбелях из ивовых прутьев, подвешенных к нижним ветвям. Мать берёт ребёнка на руки, подносит к стволу и говорит: слушай. И ребёнок слушает. Сначала он слышит только шелест. Потом — птиц. Потом — как скрипит кора, когда дерево поворачивается к солнцу. Потом — как под корнями течёт вода. А потом, однажды, если ему повезло родиться с открытым ухом, он слышит то, что под всем этим. Песнь.

Лиэнна услышала её в четыре года. Позже, чем другие дети дома Тирэль. Мать уже начинала беспокоиться и тайком водила её к старому Хранителю рощи, чтобы тот послушал, нет ли в девочке какой-нибудь трещины. Хранитель послушал, хмыкнул и сказал матери, что трещины нет. Есть другое. Девочка слышит не то, что слышат остальные, а то, что звучит дальше. Поэтому ей и нужно больше времени.

— Дальше — это где? — спросила мать.

— Не знаю, — сказал Хранитель. — Посмотрим.

Он смотрел сто сорок три года. Лиэнна выросла у него в роще, у Лунного ручья, в доме, построенном не из досок, а из живых ветвей, которые Хранитель когда-то уговорил срастись. Он учил её слушать. Учил отличать голос дуба от голоса ясеня, голос больной ели от голоса старой, голос оленя, который просто устал, от голоса оленя, который заболел. Учил петь в ответ: не громко, не красиво, а точно, на ту же ноту, на которую звучит то, с чем говоришь. Если поёшь мимо — лес тебя не слышит. Если поёшь точно — лес отвечает.

— А если петь громко? — спросила она однажды. Ей было девять, по эльфийскому счёту совсем ребёнок.

— Если петь громко, — сказал Хранитель, — тебя услышит всё. А это не всегда хорошо.

Его звали Эльдрин. Он был стар даже для эльфа: помнил, как в пуще поставили первые камни Каменного договора, а это было так давно, что сами камни успели обрасти мхом в две ладони толщиной. Он носил серый плащ, заплатанный на локтях, никогда не причёсывался и разговаривал с белками охотнее, чем с членами Совета. В Лаэльвине его не любили. Говорили, что Эльдрин когда-то пел небу, и небо ему ответило, и с тех пор у старика в голове ветер.

Лиэнна не знала, правда ли это. Она спросила его однажды. Эльдрин молчал, а потом сказал:

— Небу петь нельзя. Небо слишком большое. Оно отвечает всем сразу, и всем вокруг тоже. — Он посмотрел на неё. — Когда-нибудь ты споёшь небу. Тогда и узнаешь.

Она решила, что он шутит.

Рысь пришла к ней в тот год, когда ей исполнилось шестьдесят.

Звери не приходят к Хранителям по зову. Это знает каждый эльф. Хранитель может петь зверю сколько угодно, зверь послушает и уйдёт. Зверь приходит сам, когда решит, что ты ему нужна. Или что он нужен тебе.

Рысь решила зимой. Она вышла к дому Эльдрина в метель, молодая, отощавшая, серебристо-серая, с кисточками на ушах и с капканом на задней лапе. Капкан был человеческий. Железный, с зубьями. Лиэнна сняла его, промыла рану соком подорожника, спела лапе, чтобы зажила, и легла спать. Утром рысь лежала у её постели.

— Как ты её назовёшь? — спросил Эльдрин.

— Никак, — сказала Лиэнна. — Она сама скажет.

Рысь ничего не сказала. Через год Лиэнна поняла, что так её и зовут: Никак. По-эльфийски это звучало как «Аллве», то есть «та, что без имени». Рыси нравилось.

В пуще Сильванора не бывает тишины. Поэтому Лиэнна сразу услышала, когда в Песни появилась фальшь.

Это было летом. Она шла вдоль Лунного ручья, проверяла бобровые плотины, которые весной размыло паводком, и вдруг остановилась. Что-то было не так. Она не сразу поняла что. Ручей звучал как всегда — звонко, на высокой ноте, как звучит вода, которая бежит с холмов и радуется, что бежит. Деревья вокруг звучали как всегда. Птицы.

А под всем этим, очень глубоко, что-то звучало мимо.

Как одна струна на лютне, которую забыли подтянуть. Чуть-чуть ниже, чем надо. Чуть-чуть кисло. Если не слушать специально — не услышишь. А если услышишь — уже не сможешь не слышать.

Лиэнна опустилась на колени у воды. Положила ладони на камни. Закрыла глаза.

Фальшь шла снизу. С ручья. Не отсюда, из верховий, а с другой стороны, против течения нот. Будто кто-то вниз по ручью, далеко, пел свою песню, и она поднималась вверх по воде, как запах поднимается по ветру.

Аллве у её ног подняла голову и зашипела.

Через неделю в пуще начали умирать пауки.

Не все. Лесные пауки Сильванора — это не те маленькие, что плетут паутину в углах человеческих домов. Это звери величиной с собаку, тёмные, мохнатые, с восемью глазами, похожими на чёрные бусины. Они живут в кронах, ткут сети между ветвями, ловят птиц и белок, и эльфы их не трогают, потому что пауки не трогают эльфов. Таков старый уговор. Их яд — средство: если взять каплю и развести в ста каплях воды, он снимает боль. Эльфийские лекари держат его в склянках из горного хрусталя.

Пауки у Лунного ручья заболели. Сначала они перестали ткать. Потом начали спускаться с деревьев — медленно, неуклюже, путаясь в собственных нитях. Потом начали нападать.

Первым погиб молодой олень у брода. Его нашли утром, раздутого, с чёрными пятнами на шее. Вторым — эльф. Его звали Фаэн, он собирал мёд диких пчёл в верховьях и спустился к ручью попить. Паук упал на него с ветки. Фаэн умер к вечеру, хотя лекари из Лаэльвина влили в него весь запас противоядия, какой у них был. Яд был не тот. Не лесной. Лекарь, который его осматривал, сказал Совету, что такого яда в пуще никогда не было. Он был горячим. Лекарь коснулся губами капли на конце жала, как их учили, и отдёрнулся: капля обожгла ему губы, как кипяток.

Лиэнна убила своего первого больного паука на третий день. Он вылез из-под корней прямо перед ней, на тропе, и пошёл на неё боком, раскачиваясь, щёлкая жвалами. Глаза у него светились. Все восемь — тусклым, болезненным красным светом.

Она пела ему. Долго. Точно. На ту ноту, на которой поют больным зверям, чтобы они легли и уснули. Паук не слышал. Он слышал другую песню. Ту, кислую, снизу.

Аллве прыгнула раньше, чем Лиэнна успела поднять клинок. Потом тёрла морду о мох, потому что кровь у паука была горячая и пахла серой.

Лиэнна села на тропу и смотрела на мёртвого зверя. Ей было сто сорок семь лет. Она никогда никого не убивала.

— Он был болен, — сказал ей Эльдрин вечером. — Ты не убила его. Ты его отпустила.

— Я пела ему, а он не слышал.

— Значит, он уже слышал другое. — Старик помешал угли в очаге. — Так бывает. Когда в лесу появляется песня громче нашей, звери начинают слушать её. Не потому, что она лучше. Потому, что громче.

— Откуда она?

Эльдрин не ответил. Он смотрел в огонь. Старику было страшно.

Совет собрался в Лаэльвине через десять дней, когда больных пауков стало слишком много, чтобы делать вид, что это пройдёт само.

Лаэльвин стоит на берегу моря, там, где пуща спускается к воде. Это не город в человеческом смысле — нет ни стен, ни улиц, ни площадей. Это деревья. Огромные, старые, такие высокие, что их кроны теряются в облаках, и между ними — мосты, лестницы, дома, вросшие в стволы, как гнёзда. Ночью на ветвях загораются светлячки, и Лаэльвин светится над морем, как созвездие, упавшее в лес. Капитаны, которые идут мимо вдоль берега, говорят, что видят его за двадцать миль. Отсюда, с самой верхней террасы, видно, как над морем собираются тучи. Лиэнна любила смотреть на них в детстве. Тучи над морем были всегда разные.

Совет сидел в Чертоге Корней. Это зал внутри самого старого дерева пущи — дуба, который был старым уже тогда, когда эльфы впервые пришли в этот лес. Внутри ствола выдолблена круглая палата, и в ней, на сиденьях из живых корней, сидят старейшины семи домов. А в центре, на корне, который поднимается из пола, как трон, сидит Владычица.

Владычица Аэлинор была самым древним существом, которое Лиэнна видела в жизни. Эльфы стареют медленно, но всё-таки стареют: кожа у них становится тоньше, волосы светлее, глаза прозрачнее. Аэлинор была почти прозрачной. Волосы — как паутина на рассвете. Кожа — как лепесток, сквозь который видно солнце. Глаза — светло-зелёные, такие светлые, что казались пустыми. Она говорила тихо, и в Чертоге Корней её слышали все, потому что её голос пел даже тогда, когда она просто говорила.

Лиэнну пустили на Совет только потому, что она убила больше всех больных пауков. Она стояла у стены, рядом с Эльдрином, и слушала.

Старейшины спорили. Дом Каэр говорил, что пауков надо истребить, всех, у ручья и выше, пока зараза не пошла дальше. Дом Ильвен говорил, что истреблять нельзя, что это нарушит уговор с пауками, которому две тысячи лет. Дом Тирэль, дом Лиэнны, молчал, потому что глава дома, её двоюродная бабка, считала, что молчание мудрее слов. Лекарь рассказал про горячий яд. Кто-то вспомнил, что так же пах воздух, когда век назад в пущу заходили торговцы-люди с южных болот, — тогда тоже болели деревья. Кто-то сказал, что люди вообще отравляют всё, к чему прикасаются, и надо закрыть восточный тракт.

Владычица слушала. Не перебивала.

Когда все устали, она повернула голову к стене.

— Эльдрин, — сказала она.

Старик выпрямился.

— Ты слышишь, откуда песня?

— Слышу, Владычица.

— Откуда?

— С моря. — Эльдрин помолчал. — С края пущи. Там, где лес спускается к воде у Оврагов. Там кто-то поёт. Не наш. Не лесной. Песня горячая, Владычица. Как огонь в горне. Я такую уже слышал однажды.

В Чертоге Корней стало тихо. Старейшины переглянулись.

— Когда? — спросила Владычица, хотя Лиэнна была уверена, что она знает.

— Шестьдесят лет назад, — сказал Эльдрин. — Великий пал.

Про Великий пал Лиэнна знала меньше, чем должна была. Ей было тогда восемьдесят семь — по эльфийскому счёту почти девочка, — и в ту осень Эльдрин отослал её на дальние поляны, а вернувшись, ни разу не заговорил о том, что было. Шестьдесят лет назад в степях на западе случился пожар. Степь горела всё лето, от края до края, от гор до Пограничья. Огонь шёл широкой стеной, и дым от него долетал до Сильванора, и солнце над пущей было красным две недели. Говорили, что пожар начался не от молнии и не от костра. Говорили, что огонь вышел из-под земли.

Больше она не знала ничего. Об этом не любили говорить.

— Великий пал, — повторила Владычица. — И что ты хочешь сказать Совету, Эльдрин? Повтори. Ты говорил это тогда. Пусть услышат те, кто тогда был молод.

Эльдрин посмотрел на неё. На старейшин. На Лиэнну.

— Тогда к нам пришли орки, — сказал он. — Послы от степных кланов. Трое. Они дошли до опушки, сели на землю у первого дерева и ждали девять дней, пока Совет решал, впустить ли их. Им нужен был дождь. Только дождь. Степь горела, огонь шёл на их стойбища, на их детей, на их скот. Они знали, что эльфы умеют петь небу. Они просили одну песню. Одного певца. — Старик помолчал. — Совет отказал.

— Почему? — тихо спросила Лиэнна. Она не хотела спрашивать. Само вырвалось.

Владычица повернула к ней голову.

— Обет Корней, дитя, — сказала она. — Ты знаешь его.

Лиэнна знала. Обету Корней была тысяча лет. Его дали эльфы Сильванора после Раскола, когда часть народа ушла на север, в Безмолвную пущу, и там, в тишине чёрных деревьев, услышала то, что услышала, и перестала быть эльфами. Те, кто остался, поклялись, что больше никогда не оставят лес. Что Песнь звучит только под кронами. Что ни один Хранитель не понесёт её за опушку, потому что там, за опушкой, песню может услышать не тот, кому она предназначена. Так они потеряли половину народа. Больше не хотели.

— Орки ушли, — сказал Эльдрин. — Через девять дней. Без дождя. Я провожал их до опушки. Один из них, самый молодой, обернулся и сказал мне на ломаном всеобщем: «Вы уходите в свой лес и смотрите, как горит степь». Я не нашёл, что ответить. — Он поднял глаза на Владычицу. — Я тогда просил Совет отпустить меня. Одного. Я сказал: я старый, меня не жалко, я спою им дождь и вернусь. Совет отказал и мне.

— Совет помнит, — сказала Владычица.

— А я помню, как горела степь, — сказал Эльдрин.

Тишина.

Потом Аэлинор встала. Это было так неожиданно, что старейшины вскочили следом. Владычица никогда не вставала на Совете. Она сидела на своём корне, как сидела, наверное, тысячу лет.

— Песня, которую ты слышишь у моря, Эльдрин, — сказала она, — та же самая?

— Та же.

— Тогда она пришла к нам, — сказала Владычица. — Шестьдесят лет назад мы не пошли к ней. Теперь она пришла сама. — Она посмотрела на Лиэнну. На клинок у её пояса. На рысь, которая лежала в дверях Чертога, потому что внутрь звери не допускались. — Совет отправит к Оврагам Хранителя. Одного. Посмотреть и вернуться. Если Хранитель увидит то, что увидел Эльдрин в степи, — Совет решит, что делать дальше.

— Я пойду, — сказал Эльдрин.

— Ты стар, — сказала Владычица.

— Тем лучше. Меня не жалко.

— Ты стар, — повторила Владычица мягко, — и ты шестьдесят лет ждёшь этого дня, чтобы доказать Совету, что он был неправ. Ты пойдёшь не смотреть. Ты пойдёшь воевать. — Она повернулась к стене. — Лиэнна из дома Тирэль. Ты пройдёшь Испытание Рощи у Оврагов. Если вернёшься — станешь Хранителем.

Лиэнна поняла, что все в Чертоге смотрят на неё. И что ей нужно что-то сказать.

— Да, Владычица, — сказала она.

Эльдрин посмотрел на неё, открыл было рот — и отвернулся.

До Оврагов было три дня пути.

Пуща становилась другой по мере того, как Лиэнна спускалась к морю. Деревья мельчали, кроны редели, сквозь них начинало просвечивать небо. Под ногами вместо мха — песок, сначала тонким слоем, потом всё толще. Сосны вместо дубов. Можжевельник. Ветер пах солью. Лиэнна любила этот край пущи. Здесь Песнь звучала по-особенному: в ней было море, огромное, медленное, и лес отвечал ему, как младший брат отвечает старшему.

Только теперь, к концу второго дня, море звучало не так.

Под его медленным дыханием, под шумом волн, под криками чаек — та самая кислая нота. Громче. Ближе. Уже не только снизу. Отовсюду. Лиэнна шла и чувствовала её зубами, как чувствуют скрип ножа по стеклу.

Ручьи здесь текли к морю по оврагам. Глубоким, крутым, заросшим папоротником, с песчаными стенками, из которых торчали корни сосен. Ручей, вдоль которого она шла, был притоком Лунного. Вода в нём была мутной. С желтоватой плёнкой у берегов. Рыбы не было.

В тот же вечер она встретила браконьеров.

Их было двое. Человек и мальчик — отец и сын, судя по лицам. Они сидели у маленького бездымного костерка на дне оврага и потрошили зайца. Рядом лежали силки, свёрнутые аккуратно, по-хозяйски, и лук — короткий, охотничий. Люди с побережья. Пуща запрещала им охоту в своих границах. Тех, кого ловили, приводили на опушку и отпускали — но без силков, без лука и без добычи. А тех, кого ловили второй раз, не отпускали.

Они увидели её поздно. Человек вскочил, схватил лук. Мальчик спрятался за отца. Аллве вышла из папоротника, и человек побелел.

— Не надо, — сказал он. Голос у него был хриплым. — Госпожа, не надо. Мы уйдём. Сейчас уйдём.

Лиэнна смотрела на них. На зайца. На мальчика.

Мальчику было лет восемь. Худой, тонкий, как прутик, с огромными глазами на сером лице. Рубаха на нём болталась. Лиэнна узнала эту худобу. Так выглядят оленята в конце долгой зимы.

— Вы в пуще, — сказала она. — Здесь нельзя охотиться.

— Знаю, госпожа.

— Тогда почему вы здесь?

Человек опустил лук. Не потому, что сдался. Потому, что у него дрожали руки, и он, наверное, понимал, что всё равно промахнётся.

— На побережье нечего есть, — сказал он. — Рыбы нет. Пятую неделю. Море кислое. Говорят, на дне что-то сдохло, большое, и гниёт. Сети приходят пустые. А если что и поймаешь, то вонючее, есть нельзя. — Он сглотнул. — У меня ещё двое дома. Младше этого. Жена. Мы бы не пошли в лес. Мы знаем закон. Но…

Он не договорил.

Закон пущи был ясен. Силки и лук — отобрать. Добычу — отобрать. Самих — вывести на опушку. Лиэнна знала его с детства.

Она подошла к костру. Человек отступил, закрывая собой сына. Лиэнна наклонилась, подняла силки, повертела в руках. Хорошая работа. Тонкий конский волос, ровные петли.

— Где кислое море? — спросила она.

Человек моргнул.

— Что?

— Где море стало кислым? Откуда это идёт? Ты рыбак. Ты знаешь, где вода хуже.

Человек долго смотрел на неё. Потом повернулся и показал вниз по оврагу. На восток. Туда, где сквозь сосны блестела вода.

— Там, — сказал он. — Овраг выходит к морю у Чёрного Камня. Там хуже всего. Там даже чайки не садятся. И люди там ходят. Не наши. В серых плащах. С месяц назад пришли. Стоят лагерем на берегу и что-то копают. Мы туда не ходим. Они нехорошие.

Лиэнна кивнула.

Потом положила силки обратно у костра. Достала из своей сумки свёрток с дорожным хлебом — эльфийским, плотным, на орехах и меду, который не черствеет месяц, — и положила рядом с силками.

— Зайца доешьте, — сказала она. — А потом уходите из пущи и больше не приходите. — Она посмотрела на мальчика. — Если придёте ещё раз, вас поймает не я.

Она ушла, не оглядываясь. Знала, что нарушила закон. Знала, что Совет бы не одобрил. Думала о том, что Эльдрин бы одобрил. И о том, что старик шестьдесят лет назад провожал до опушки орков, которые просили дождя, и ничего не смог для них сделать.