Разорванное кольцо

А посреди всего этого, на крыльце большого дома с резными наличниками, стоял староста.

— Оруженосец с Мыса! — закричал он, едва увидев Дейна, и раскинул руки, как навстречу родному сыну. — Ну наконец-то! Мне писали! Из самой столицы, вестовой книгой — до ближнего двора, а оттуда гонцом! С печатью! Я это письмо в раму вставлю, ей-Заре!

Старосту звали Борис. Он был огромным, лысым, с рыжей бородой лопатой и смехом, от которого звенели стёкла. Ему было лет пятьдесят. Он был вдовцом, варил лучший квас в Пограничье, знал по имени каждого жителя деревни и, кажется, каждого беженца тоже. Он писал письма для неграмотных, разнимал драки, раздавал хлеб из общинного амбара и сам таскал брёвна, когда ставили частокол.

Дейн понравился ему с первого взгляда. А он понравился Дейну.

— Пойдём, пойдём, — Борис втащил его в дом, усадил за стол, поставил перед ним миску щей и кружку кваса. — Ешь. Ты с дороги. Потом расскажешь. Король пишет, ты ищешь каких-то людей с кольцом? Разорванным? — Он покачал головой. — Ох, мальчик. У нас тут нынче такое творится, что я уж и не знаю, кого искать, а от кого прятаться. Но я помогу. Чем смогу.

Дейн ел щи и слушал. Борис говорил много, быстро, перескакивая с одного на другое. О свинорылах, которые повадились ходить к мельнице. О ржавых воинах, которые по ночам поднимаются на старом поле битвы за рекой. О мертвецах на курганах к северу. О беженцах, которых становится больше с каждым днём.

— И гости, — сказал он вдруг, понизив голос. — Гости к нам странные пошли. Ты третий за неделю.

— Третий?

— Ну, ты — понятно, от короля. А до тебя — эльфийка. — Борис кивнул на окно. — Третий день сидит у реки. Ни с кем не говорит. Пришла с восточного тракта, с котом.

— С котом?

— Ну, с рысью. Большой такой. Серебряной. — Староста поёжился. — Народ боится к ней подходить. А она сидит и поёт. Реке. Целыми днями.

— А второй?

— А второй — вон, у кузни. Гномы. Пришли с беженцами с севера. Говорят, у них в горах шахта обвалилась. Сидят, молчат. — Борис помолчал. — Тот, что помоложе, по ночам не спит. Ходит по деревне с мешком, а мешок у него… дымится, что ли.

Дейн положил ложку.

Он подумал о своей ладони. О маленьком красно-золотом следе, который прятал под перчаткой с самого Чаячьего Мыса.

— Я схожу посмотреть на реку, — сказал он.

* * *

Эльфийка сидела на камне у самой воды, обхватив колени, и пела.

Дейн никогда раньше не видел эльфов. На Вейсхольме их не было — разве что раз в несколько лет приплывал торговый корабль из Лаэльвина, и тогда половина Альдербурга сбегалась в гавань посмотреть. Он представлял их иначе. Выше. Холоднее. Прозрачнее.

Эта была тонкой, светловолосой, в серо-зелёном дорожном плаще, перепачканном грязью. На лбу — простой серебряный обруч. Длинные острые уши торчали из-под волос, как у лисицы. Рядом с ней, положив голову на лапы, лежала рысь — серебристо-серая, огромная, с кисточками на ушах. Она открыла один глаз, посмотрела на Дейна и снова закрыла. Не сочла опасным.

Эльфийка пела без слов. Тихо, на одной ноте, почти шёпотом. Разговаривала с водой. Река у её ног текла лениво, и над ней, в том месте, куда эльфийка смотрела, вода была прозрачнее, чем везде.

Дейн остановился в десяти шагах. Не хотел мешать.

Песня оборвалась.

— Ты горячий, — сказала эльфийка, не оборачиваясь. Голос у неё был ровным, без всякого выражения.

— Что?

— Ты горячий, — повторила она. — Внутри. Я слышу. Как будто ты проглотил уголь.

Дейн невольно сжал правую руку в кулак.

Эльфийка наконец обернулась. Глаза у неё были зелёными — не как листва, а как вода в глубоком омуте. Она посмотрела на его сжатый кулак. Потом в лицо. Долго, внимательно.

Её правая рука тоже была сжата в кулак. Плотно. Так, что побелели костяшки.

— Я Лиэнна, — сказала она. — Из дома Тирэль. Хранитель пущи Сильванора.

— Дейн. С Чаячьего Мыса. Оруженосец.

Они смотрели друг на друга. Тиша спокойно текла между ними.

— Зачем ты здесь? — спросила Лиэнна.

Дейн не ответил. Расстегнул ворот рубахи и вытащил на свет медный амулет на кожаном шнурке. Кольцо, разорванное надвое.

Эльфийка посмотрела на него — и в её глазах что-то дрогнуло. Она сунула левую руку за пазуху и достала сложенный вчетверо лист пергамента. Развернула. Это была карта. Грубая, нарисованная углём. А в одном её углу — тот же знак.

— Вот зачем, — сказала она.

Больше они в тот день ни о чём не говорили. Но Дейн сел на соседний камень, и Лиэнна не прогнала его. Так они и сидели до заката — рядом и молча, каждый со сжатой правой рукой.

Только однажды, когда он отвернулся к реке, она посмотрела на него — дольше, чем смотрят на чужого. Поймала себя на этом и нахмурилась, как хмурятся на фальшивую ноту в собственной песне. Дейн этого не видел.

* * *

Орк пришёл на следующее утро.

Дейн услышал крики ещё до того, как увидел его. Кричали у западных ворот — пронзительно, по-бабьи. Потом зазвенел набатный колокол на сторожевой вышке. Беженцы бросились врассыпную — кто под телеги, кто в дома, кто к реке.

Дейн побежал к воротам. По дороге его обогнала Лиэнна — с клинком в руке, с рысью у ноги.

У ворот стояла стража — шестеро мужиков с вилами и рогатинами. Они выставили всё это вперёд, как ёж выставляет иглы, и пятились. А перед ними, на западном тракте, в десяти шагах от частокола, стоял орк.

Он был огромен. Серо-зелёный, широкоплечий, с бритой головой и чёрным гребнем волос. На лбу и щеках — полустёртые следы пепла: кто-то рисовал на нём знаки, и их смыло дождём. За спиной — топор. На поясе — глиняный горшочек, плотно закрытый крышкой, и из-под крышки струился тонкий дымок.

Орк не доставал оружия. Просто стоял и смотрел на стражу. Устало. Без злобы.

— Не подходи! — визжал один из стражников. — Не подходи, нелюдь! Убью!

— Я не пришёл драться, — сказал орк. Голос у него был низким и хриплым, всеобщий язык он выговаривал медленно и гортанно. — Я пришёл за теми, кто носит знак.

— Какой ещё знак?!

Лиэнна шагнула вперёд, мимо стражи. Клинок в её руке смотрел орку в грудь. Рысь рядом с ней прижала уши и зарычала.

— Орк в Пограничье, — сказала эльфийка холодно. — С запада. Где разломы. Где демоны. Ты знаешь, что говорят о таких, как ты?

Орк посмотрел на неё. На клинок. На рысь. И впервые в его глазах мелькнуло что-то, кроме усталости, — что-то тяжёлое, тёмное, опасное.

— Говорят много, — сказал он. — Эльфы особенно. Эльфы всегда говорят много. А потом уходят в свой лес и смотрят, как горит степь.

Он положил руку на рукоять топора.

И тогда Дейн сделал то, чего сам от себя не ждал. Он прошёл между Лиэнной и орком. Встал прямо перед клинком. И протянул орку на раскрытой ладони — левой, не правой — медный амулет.

— Этот знак? — спросил он.

Орк посмотрел на амулет. Потом медленно, очень медленно убрал руку с топора. Сунул её за пазуху. И достал обрывок обгоревшего пергамента. На нём было написано несколько слов. И нарисован знак — кольцо, разорванное надвое.

— Этот, — сказал орк. — Мой клан погасили этим знаком. Моего сына убили этим знаком. Я Урзаг. Я пришёл найти тех, кто его носит.

— Я тоже, — сказал Дейн. И, не оборачиваясь, добавил: — И она тоже.

За его спиной молчали. Потом клинок с шелестом ушёл в ножны.

— Если ты солжёшь, орк, — сказала Лиэнна, — я узнаю. Лес всегда знает, когда лгут.

— Если солжёшь ты, эльфийка, — ответил Урзаг, — я тоже узнаю. Пепел тоже знает.

И они смотрели друг на друга над плечом Дейна, как две собаки, которых один хозяин заставил есть из одной миски.

* * *

Гнома Дейн нашёл у кузни в тот же вечер.

Тот сидел на перевёрнутой бочке у горна и работал — правил кому-то из беженцев топор, ровными, точными ударами, от которых по кузне разлетались искры. Невысокий даже для гнома, но широкий, как дубовая колода, с тёмной бородой, заплетённой в две косы, одна из которых была заметно короче другой — будто её недавно опалило огнём и он обрезал обгоревшее. Руки — огромные, в старых шрамах. Лицо — каменное. Он не поднял головы, когда Дейн вошёл.

Рядом с ним на земле стоял кожаный мешок, туго завязанный. Мешок и правда дымился. Тонкой, едва заметной струйкой, как остывающая головня.

Местный кузнец, хозяин горна, стоял в углу и смотрел на гнома с благоговейным ужасом.

— Он мне три лемеха за утро выправил, — шёпотом сказал он Дейну. — Три! И руны на них какие-то выбил. Говорит, теперь сто лет не затупятся. Денег не взял. Только попросил горн по ночам. — Кузнец понизил голос ещё больше. — А ночью он не работает. Он сидит у огня, достаёт из мешка какой-то камень и смотрит на него. Всю ночь. И камень светится.

Дейн подошёл к гному.

— Я Дейн, — сказал он. — С Вейсхольма.

Гном не ответил. Ударил по топору ещё раз. Повернул. Посмотрел на лезвие. Ударил снова.

— Я ищу людей, которые носят знак разорванного кольца, — сказал Дейн.

Молот замер в воздухе.

Гном поднял голову. Глаза у него были тёмными, глубоко посаженными под тяжёлыми бровями. И в них было то, чего Дейн не видел ни у Лиэнны, ни у Урзага. Не горе. Не гнев. Холодную, тяжёлую, как гранит, решимость.

— Не людей, — сказал гном. — Гнома. Одного. Его зовут Даргаст, сын Ольма. Он носит этот знак. — Он отложил молот. — Если найдёшь его раньше меня, оруженосец с Вейсхольма, — оставь его мне. Я выбил это в камне.

Он протянул руку. Левую.

— Бран Дургалсон. Рунный кузнец Каменного Чертога.

Дейн пожал её. Рука была горячей. Горячее, чем бывает у человека, — или у гнома, — который сидит у горна.

Они оба держали правые руки при себе.

* * *

Ржавые воины пришли в полночь.

Дейн не спал. Он лежал на лавке в доме старосты и смотрел в потолок, и ладонь под перчаткой горела. Сильнее, чем обычно. Сильнее, чем когда-либо с той ночи под маяком. Искра в груди толкалась в такт сердцу, и что-то тянуло его встать, выйти, идти — туда, на запад, за реку.

Он встал. Вышел на крыльцо.

Над Тишей стоял туман. А за туманом, на том берегу, на старом поле, где, по словам Бориса, сто лет назад была битва между людьми и орками, — горели огни.

Не костры. Огоньки. Маленькие, красно-оранжевые, тусклые, как угли под золой. Десятки. Они двигались. Медленно, ровными рядами, к реке. К броду.

Набатный колокол на вышке ударил один раз — и замолчал. Будто стражника, который в него бил, что-то остановило.

Дейн схватил меч Ровены и побежал к реке.

На берегу уже стояли трое.

Лиэнна — с клинком и посохом, рысь у ноги. Урзаг — с топором на плече, горшочек на поясе дымился сильнее. И Бран — с молотом в одной руке и своим мешком в другой. Мешок светился изнутри оранжевым, и от него шёл жар.

Никто из них не удивился, увидев остальных.

— Чуешь? — спросил Урзаг, не оборачиваясь. Ноздри его раздувались. — Демонский огонь. Как в Сухой балке.

— Не демонский, — глухо сказал Бран. — Хуже. Это из-под земли. Из самой глубины. Как в Нижнем Горне.

Лиэнна ничего не сказала. Она стояла очень прямо, сжимая посох, и лицо у неё было серое, неживое. Губы шевелились. Она пыталась петь — и у неё не получалось.

Из тумана вышли ржавые воины.

Это были доспехи. Старые, изъеденные ржавчиной, с вмятинами и прорехами от давно забытых ударов. Шлемы — человеческие, с забралами. Кирасы — помятые. Наручи, поножи, кольчужные юбки, — всё рыжее, бурое, рассыпающееся. А внутри доспехов ничего не было. Совсем. Пустота. Только там, где у человека должно быть сердце, в глубине каждой кирасы тлел уголёк. Красно-оранжевый. Пульсирующий.

И этот уголёк двигал доспех.

Они шли ровно, строем, скрипя и лязгая, и в руках у них были ржавые мечи, ржавые копья, ржавые топоры — оружие мёртвых солдат, которое век пролежало в земле.

— Двадцать, — сказал Урзаг. — Двадцать пять.

— Тридцать, — сказал Бран.

— А нас четверо, — сказал Дейн.

И все четверо, не сговариваясь, шагнули вперёд.

* * *

Удивительно было одно: как они сражались. Не как четверо незнакомцев, которые ещё позавчера не знали друг о друге. А как люди, которые знают друг друга всю жизнь.

Урзаг шёл впереди. Его топор рубил ржавые доспехи, как сухие ветки, — каждый удар разваливал кирасу надвое, и уголёк внутри с шипением гас. Орк дрался молча, ровно, неутомимо, как косарь на лугу.

Бран держал левый фланг. Его молот бил по доспехам, и руны на бойке вспыхивали синим, и каждый удар отбрасывал ржавого воина назад, в туман, — а молот возвращался в руку гнома сам.

Дейн держал правый. Бил по ногам. Как учила Ровена. По ногам — а когда доспех падал, бил в кирасу, туда, где тлел уголёк. Меч Ровены был лучше рыбацкой колотушки. Намного лучше.

А Лиэнна…

Лиэнна стояла позади и пыталась петь. Дейн слышал её — краем уха, сквозь лязг и скрежет. Её голос дрожал, срывался, затихал. Ни одна лоза не вырастала из земли. Ни один порыв ветра не поднимался.

Один из ржавых воинов прорвался мимо Дейна. Пошёл прямо к эльфийке. Поднял ржавый меч. Уголёк в его груди пульсировал, и от него шёл жар.

Лиэнна посмотрела на этот уголёк — и замерла.

Дейн видел её лицо в этот миг. Это было лицо человека, который видит свою смерть. Не будущую — прошлую. Ту, которая уже случилась.

— Лиэнна! — закричал он.

Рысь прыгнула. Серебристая вспышка — и ржавый воин отлетел в сторону, рассыпаясь на куски. Уголёк выкатился из кирасы и покатился к ногам эльфийки.

Лиэнна наступила на него сапогом. С хрустом. С яростью. И с этим хрустом что-то в ней сломалось — или наоборот, встало на место. Она вскинула посох и запела — громко, отчаянно, в полный голос.

Из земли по всему берегу вырвались лозы. Сотни. Они обвили ржавых воинов, стянули, сжали — и доспехи начали трещать, сминаться, ломаться, как скорлупа. Угольки внутри шипели и гасли один за другим.

Через минуту на берегу Тиши не осталось ни одного ржавого воина. Только груды искорёженного металла и туман.

* * *

Они стояли посреди этого поля из ржавого железа — четверо, тяжело дыша, — и не смотрели друг на друга.

Первым заговорил Бран. Он поднял из груды металла остывший уголёк — то, что от него осталось: маленький чёрный камешек, оплавленный, похожий на стекло. Повертел в пальцах. Потом развязал свой мешок и достал из него другой камень — больше, размером с кулак, неровный, острый, и он светился изнутри тускло-оранжевым.

Он поднёс их друг к другу. Мёртвый уголёк — и живой осколок.

Осколок вспыхнул ярче.

— Одно и то же, — сказал Бран. — Это одно и то же. Тот же огонь. Из того же места.

— Откуда у тебя этот камень, гном? — спросил Урзаг.

Бран посмотрел на него. Потом на остальных. Потом убрал осколок обратно в мешок и завязал.

— Из места, о котором я не хочу говорить, — сказал он.

Никто не стал спрашивать дальше. У каждого из них было такое место.

Со стороны деревни уже бежали люди — с факелами, с вилами. Впереди всех — Борис, в одной рубахе, с фонарём в одной руке и с огромной сковородой в другой.

— Живы?! — заорал староста, ещё не добежав. — Ох, светлые небеса, живы! — Он остановился, увидел груды ржавого железа, поднял фонарь повыше и присвистнул. — Ничего себе. Это вы — их? Вчетвером? Всех?

— Всех, — сказал Дейн.

Борис смотрел на них. На эльфийку с посохом. На орка с топором. На гнома с молотом. На оруженосца с мечом. Потом вдруг расхохотался — громко, раскатисто, от души, на весь берег.

— Вот это я понимаю — гости! — кричал он. — Вот это гости! Ну, ребята, с меня квас! Лучший квас в Пограничье! И пироги! Пойдёмте, пойдёмте, нечего тут на холоде стоять!

Он обнял ближайшего — это оказался Урзаг, и орк от неожиданности даже не сопротивлялся, — и потащил к деревне.

Дейн шёл последним. Смотрел в спины своим новым спутникам. И заметил — потому что сам делал то же самое, — что каждый из них держит правую руку сжатой в кулак.

Лиэнна. Урзаг. Бран.

И он сам.

Четыре сжатых кулака. Четыре тайны.

Он ещё не знал, что скоро их станет пять.

Глава 4. Байка полурослика

Медовые Холмы. За три недели до этого.

Дневник дяди Бэрри принесла Пиппа Медовар.

Она пришла в сумерках, без стука, как ходят ворожеи и родня, — а Пиппа была и тем и другим, — сняла очки, протёрла их подолом и положила на стол перед Тимом потрёпанную книжицу в кожаном переплёте.

— Медовой почтой пришёл, — сказала она. — Возчик с южного тракта нашёл в канаве у моста, вместе с пустым кошельком. Узнал наш знак на обложке — пчелу — и сдал на ближнюю пасеку. А оттуда уж как водится: от пасеки к пасеке, от пони к пони.

Тим открыл. Дядин почерк — крупный, кривой, с кляксами — он узнал бы где угодно. Записи были обычные: цены на воск, долги, «у Бориса в Броде квас лучше, чем у нас, не говорить бабушке». А последняя страница была другая. Буквы прыгали: дядя писал на ходу, на колене, в трясущейся телеге.

«Нанялся проводником к людям в серых плащах. Платят хорошо. Слишком хорошо. Идём на север. Руки у них чистые, у проводников так не бывает. Если не вернусь к сбору мёда — Тимми, не вздумай меня искать. Сиди дома. Слышишь? Сиди дома».

— Он тебя знает, — сказала Пиппа.

— Знает, — согласился Тим. И пошёл собирать мешок.

Бабушка Матильда не плакала. Медовары не плачут, когда кто-то уходит; Медовары плачут потом, одни, над тестом. Она молча собрала ему сухарей, сыра, свой старый ножик для трав с костяной ручкой. А последним достала из погреба кусок сота, завернула в вощёную тряпицу и вложила ему в ладонь.

— Липовый, — сказала она. — Это не на еду, Тимми. Это на самый крайний случай.

— А как я узнаю, что он крайний?

— Узнаешь, — сказала бабушка. — Крайний случай всегда узнаёшь. Он один такой.

Тим спрятал мёд на самое дно мешка, под сухари. И за всю дорогу ни разу его не тронул, даже когда сухари кончились.

Тролль сидел под мостом через Гнилушку на третий день пути. Он был не огромный — это потом, в тавернах, он вырос. Обычный горный тролль, серо-бурый, тощий, с цепью, вбитой в опору моста, и с ошейником, на котором тускло светились синие руны. Те, кто его туда посадил, хотели, чтобы по мосту никто не ходил. По мосту никто и не ходил. Кроме Тима, которому надо было на север.

Тролль смотрел на него маленькими жёлтыми глазками. И в этих глазках была не злоба, а такая тоска, что Тим, сам не зная зачем, развязал мешок и достал — не бабушкин мёд, бабушкин был на крайний случай, — горшочек диких сот, купленный в последней деревне. И протянул.

Тролль ел мёд целый час, вылизывая каждый угол горшка. А Тим тем временем залез ему на плечо и ковырял бабушкиным ножиком замок ошейника. Замок был хороший, с рунным защёлком. Но и ножик был бабушкин.

Ошейник упал в реку. Тролль посмотрел на Тима и сказал:

— Гррм.

— Тим, — сказал Тим. — Очень приятно.

Лагерь людей в серых плащах он нашёл через два дня, у развилки старого тракта. Пять шатров, коновязь, клетки, в которых визжали свинорылы. Тим видел их и раньше, на ярмарках и в огородах: мелкий степной народец ростом с полурослика, щетинистый, с плоскими подвижными рылами и красными глазками. Они крали кур, свистели друг другу в костяные свистки и боялись собак. Но в клетках они были не похожи на воров. Они жались друг к другу и визжали тонко, как дети, а их везли куда-то на север, как скот. Дяди в лагере не было. Тим лежал в кустах до темноты, считал часовых и думал, что надо уходить, — и уже уходил, когда под ногой хрустнула ветка.

Дальше всё было быстро. Свистки. Факелы. Склон, по которому он карабкался, цепляясь за корни. Он был уже почти наверху, когда его ударили в спину — не больно, просто толчок, будто кто-то ткнул пальцем между лопаток. Он упал лицом в мокрую траву и удивился, что не может встать.

Потом стало темно и тепло. И совсем не страшно. Тим даже успел подумать, что бабушка будет плакать над тестом, и что это несправедливо, потому что мёд так и остался нетронутый.

А потом в самой середине правой ладони, которой он всё ещё цеплялся за траву, что-то вспыхнуло.

Он открыл глаза. Над ним стоял Гррм — которого он оставил у моста два дня назад и который, оказывается, никуда не ушёл, — и держал того, с ножом, за ногу. Вниз головой. Как куклу.

Тим полежал. Потрогал спину. В рубахе была дыра, края у неё засохли колом. А под дырой — гладкая кожа.

— Гррм, — сказал он хрипло. — Ты что, шёл за мной?

— Гррм, — согласился тролль.

Человека с ножом они отпустили. Тим настоял. Тот убежал в темноту, не оглядываясь, и Тим ещё слышал, как он ломится через кусты. А потом сел на траву, обхватил колени и сидел так до рассвета, глядя на свою ладонь. И впервые с тех пор, как ушёл из дома, ему не хотелось ничего рассказывать.

Тролль появился на южном тракте в базарный день, около полудня.

Сначала его увидели мальчишки, которые удили рыбу с моста через протоку. Они не закричали — от ужаса у них отнялись языки, — а молча побросали удочки и побежали в деревню во весь дух. Потом его увидела стража на южной вышке. Стража закричала. Ударил набат. Базар — лотки, телеги, корзины с яблоками, клетки с курами — опустел за десять вдохов.

Дейн, Урзаг и Бран добежали до южных ворот одновременно. Лиэнна уже стояла на частоколе, с посохом, и смотрела на тракт.

— Тролль, — сказала она. — Горный. Взрослый.

— Вижу, — сказал Урзаг. Он прищурился. — Он… идёт за кем-то?

Тролль и правда шёл не к деревне. Он шёл по тракту, переваливаясь, огромный, серо-бурый, похожий на поросший мхом валун, который вдруг встал на ноги. И держался в сотне шагов позади маленькой фигурки, которая шагала по тракту впереди него.

Фигурка была полуросликом. С заплечным мешком, с пращой на поясе, в зелёной курточке и с непокрытой кудрявой головой. Полурослик шёл бодро, насвистывая, и время от времени оборачивался и махал троллю рукой.

Тролль не махал в ответ. Но и не отставал.

У самых ворот полурослик остановился, задрал голову и посмотрел на четверых на частоколе. Улыбнулся во весь веснушчатый рот.

— Добрый день! — крикнул он. — Это Тихий Брод? Мне сказали, здесь лучший квас в Пограничье. И ещё мне нужен староста. И немного пирогов, если найдутся.

— А это что? — спросил Бран, кивая на тролля.

Полурослик обернулся. Тролль стоял на тракте в сотне шагов, неподвижный, и смотрел на деревню маленькими жёлтыми глазками.

— А, — сказал полурослик. — Это Гррм. Он не кусается. В смысле — кусается, конечно, но не меня. Он за мной от самых Холмов идёт. Я ему говорил: иди домой. А он не идёт.

— Почему?

Полурослик пожал плечами.

— Я ему однажды мёду дал. — Он подумал. — И ошейник снял. Наверное, за ошейник.

* * *

Полурослика звали Тимоти Кочка, и вечером в таверне «Пять дорог» не было ни одного свободного места.

Все хотели посмотреть на чудака, за которым по пятам ходит горный тролль. Тролль, кстати, остался за частоколом — лёг в овраге у реки и, по словам стражи, уснул. Но время от времени из оврага доносилось сопение, от которого дрожали ставни, и тогда в таверне на миг становилось тихо.

Тим сидел за центральным столом, на двух подушках, чтобы доставать до кружки, и ел. Он съел три пирога с капустой, два с грибами, миску каши и половину жареного гуся. Потом попросил ещё пирог, с яблоками. Таверна смотрела на него с восхищением.

— Ну? — сказал Борис. Староста сидел напротив и подливал полурослику квас. — Рассказывай, гость. Народ ждёт.

Тим вытер рот рукавом, отодвинул тарелку и оглядел таверну. Глаза у него блестели. Полурослик получал от этого огромное удовольствие — это было видно даже из угла, где Дейн сидел с Лиэнной, Урзагом и Браном.

— Ну, значит, так, — начал Тим. — Сижу я, значит, у себя в Холмах. Яблоки собираю. Сорок… то есть полсотни яблонь у меня, и все — медовка. Вы пробовали медовку из Холмов? Нет? Ну, многое теряете. И вот прибегает ко мне соседка, тётушка Кубышка, и кричит: Тимми, Тимми, свинорылы!

Он рассказывал долго. С подробностями. С жестами. Изображал в лицах свинорылов, идущих строем, — и таверна покатывалась со смеху. Изображал Пиппу Медовар в очках — и таверна хохотала. Рассказывал про дядин дневник — и таверна притихла. Рассказывал про тролля под мостом, про мёд, про то, как залез ему на плечо и вскрыл замок ножиком для трав, — и таверна слушала, затаив дыхание, а потом взорвалась аплодисментами.

Полурослик привирал. Тролль под мостом становился всё больше с каждым словом. Свинорылы множились. Лагерь погонщиков вырос из пяти шатров в двадцать. Но было в рассказе что-то, что звучало не как байка. В те моменты, когда Тим говорил о дяде, голос его становился тише, и улыбка уходила с лица.

— …И вот, значит, бегу я вверх по склону, — говорил Тим. — А за мной — эти, в серых плащах. С факелами. Свистят в свои свистки. Свинорылы визжат. Я уже почти наверху. Почти! И тут — раз! — Он хлопнул ладонью по столу. — Мне ножом в спину. Вот сюда. — Он ткнул себя большим пальцем между лопаток. — И я, значит, падаю. И умираю.