Разорванное кольцо

Он почти остался.

А потом в темноте вспыхнула искра.

Крошечная, красно-золотая, как уголёк, выпавший из очага. Она загорелась где-то в груди — там, где должно было биться сердце. И от неё пошло тепло. Не жар твари из разлома — другое. Живое. Упрямое. Как огонь в печи, когда отец разжигал её зимним утром, а Дейн, маленький, сидел рядом и смотрел.

Искра разгоралась. И тишина вокруг отступала — нехотя, как отступает отлив.

Дейн вдохнул.

Воздух обжёг лёгкие — горячий, пахнущий серой и гарью. Он закашлялся, перевернулся на бок, его вырвало. Он лежал на оплавленном камне пещеры, а над ним стояла Ровена с мечом в руке и смотрела на него, как на призрака.

— Ты был мёртв, — сказала она шёпотом. — Я проверила. Сердце не билось. Ты был мёртв, Дейн.

Он посмотрел на свою руку. Обугленную, чёрную, как головешка. И на его глазах кожа на ней розовела, затягивалась, становилась гладкой. Через минуту рука была целой. Только на ладони, в самой середине, остался маленький след. Как ожог от уголька. Красно-золотой.

А в груди тлела искра. Он чувствовал её: тёплая, живая. Чужая — и своя.

Владыка разлома лежал у стены грудой остывающего чёрного камня. Трещина в стене погасла и затянулась, оставив только оплавленный шрам. И выжженный над ним знак — разорванное кольцо.

* * *

Через неделю в Чаячий Мыс приехал гонец из Альдербурга.

Ровена отвезла в столицу амулеты, записи допроса и рассказ о пещере. Сама рассказывала королевскому дознавателю, а тот — королю; Дейн при этом не был, его оставили дома, долечиваться. Хотя лечить было нечего. Он был здоров. Здоровее, чем когда-либо. Только иногда, по ночам, искра в груди начинала тлеть ярче, и ему снились сны — огонь, бесконечный, кипящий, без формы и границ, и голоса в нём, зовущие куда-то.

Гонец привёз письмо с королевской печатью. Ровена прочла его вслух на крыльце, при отце и при Дейне.

«Его Величество Эдрик, король Вейсхольма, повелевает: оруженосцу Дейну, сыну Тобиаса, с Чаячьего Мыса, отправиться за море, в Пограничье, по следу тех, кто носит знак разорванного кольца. В деревне Тихий Брод явиться к старосте Борису, коему отписано о том особо. Староста укажет путь. Его Величество желает знать, кто сжигает его амбары и откуда в его королевство приходит огонь из-под земли».

Отец молчал. Потом ушёл в дом и вернулся с узлом. В узле был хлеб, вяленая рыба, отцовский нож и старый плащ.

— Возьмёшь лодку, — сказал Тобиас. — До порта на большой земле. Дальше — сам.

— Лодку я отдал, — сказал Дейн. — Орку.

Отец посмотрел на него. Потом вдруг хмыкнул — коротко, почти весело.

— Ну и правильно, — сказал он. — Мать бы тоже отдала. Ладно. Возьмёшь у Сигурда, он мне должен.

Дейн знал, что Сигурд должен отцу не деньги. Девять лет назад Сигурд вёз мать и маленькую Иву с осенней ярмарки на большой земле, и его лодка перевернулась в шторм у самого Мыса. Сигурда выбросило на скалы. Мать и Иву так и не нашли. С тех пор Сигурд каждую весну приходил помогать отцу красить синюю дверь, которую когда-то выкрасила мать, и ни разу не взял за это ни монеты. Отец ни разу его об этом не просил.

Мать пела Дейну колыбельную — про лодку, которая плывёт по звёздам и всегда возвращается к утру. Слов он уже не помнил. Только мотив. Иногда, в море, когда сети шли тяжело, а берег был далеко, мотив приходил сам.

Ровена провожала его до причала. Перед тем как он шагнул в лодку, она сняла с пояса меч — свой, старый, тот, что был у неё до капитанского, — и протянула ему.

— Колотушку оставь, — сказала она. — Ты теперь не рыбак.

— А кто?

Ровена помолчала. Посмотрела на его правую ладонь, где краснел маленький след, похожий на ожог.

— Не знаю, — честно сказала она. — Тот, кто встаёт, когда другие ложатся. Иди и узнай. И возвращайся. Мне ещё сапоги чистить некому.

Уже отвернувшись, она бросила ему что-то маленькое. Дейн поймал. Медный амулет на кожаном шнурке — тот самый, тёплый, снятый с полуэльфа.

— В Ордене посмотрели и вернули, — сказала Ровена через плечо. — Сказали, ничего не знают. Врут, по-моему. Пусть будет у тебя. Он тебя, кажется, узнаёт.

Глава 2. Холодный огонь

Степи Клыка, запад материка. Стан клана Кровавого Клыка.

Огонь клана Кровавого Клыка горел триста лет.

Его зажгли прадеды прадедов от последнего угля древнего родового костра — того, что орки вынесли с рудников Академии в ночь Восстания, за много веков до них. Говорили, что первый уголь для того древнего костра вынул из горна надсмотрщика сам Гхарр Клык, тот, кто начал Восстание. Вынул голой рукой. Донёс до степи в ладонях, не уронив, хотя ладони его к тому времени сгорели до костей. Положил в яму, вырытую в земле. И сказал: «Пока он горит — мы свободны».

Триста лет огонь не гас ни на одну ночь.

Вокруг него поставили стан. Сначала шатры из шкур, потом длинные дома из дёрна и брёвен, привезённых с далёких холмов. Вокруг стана — частокол. За частоколом — пастбища, где паслись косматые степные быки. А в центре, в широкой яме, обложенной закопчёнными камнями, горел огонь. Его кормили каждый день — сухим навозом, костями, жиром. Около него рожали детей, женили молодых, судили провинившихся. В него бросали прядь волос умерших, чтобы предки узнали их на той стороне.

Огонь был сердцем клана. Каждый орк Кровавого Клыка знал это так же твёрдо, как знал имя своей матери.

И однажды, в конце лета, огонь погас.

* * *

Урзаг проснулся от крика.

Кричала старая Хурма, хранительница огня. Её очередь была сидеть у ямы до рассвета. Урзаг выскочил из дома с топором в руке — топор у него всегда лежал у постели, — и первое, что почувствовал, был холод.

В стане было холодно. Не так, как бывает степной ночью, когда тепло уходит в небо. Из стана вынули само тепло.

Он побежал к яме.

Хурма стояла на коленях у края, держась за голову. А в яме…

В яме лежал пепел. Серый, холодный, мёртвый. Ни одного уголька. Ни искры. Ни струйки дыма. Будто огня никогда не было.

— Я не спала, — повторяла Хурма. — Не спала. Я сидела. Я кормила. Он горел. А потом… потом он стал багровым. Багровым, Урзаг! Чужим, как свернувшаяся кровь, и шипел, как змея. И погас. Сам. За один вздох.

Вокруг уже собирались сородичи. Выбегали из домов, полуодетые, с оружием и без. Встали вокруг ямы кольцом. Никто не говорил ни слова. Смотрели на пепел.

Урзаг тоже смотрел. Внутри что-то сжималось в тугой холодный ком.

— Где Гроша? — спросил он вдруг.

Его сын. Шестнадцать зим. В эту ночь Гроша стоял в дозоре у восточных ворот. Первый раз — сам, без отца.

Никто не ответил.

И тогда со стороны восточных ворот донёсся вой.

Не волчий. Волков Урзаг знал. Этот вой был выше, тоньше, и в нём было что-то, от чего хотелось зажать уши, — так скрипит раскалённое железо.

* * *

Адских гончих было четыре.

Они перемахнули через частокол у восточных ворот, когда стан ещё стоял у погасшей ямы. Размером с быка-однолетка, поджарые, с длинными ногами, с телами, покрытыми не шерстью, а чем-то вроде обугленной коры, сквозь трещины которой пробивался красный свет. Головы — вытянутые, как у борзых, с пастью, полной чёрных зубов. Из пастей шёл дым.

И глаза. Глаза горели.

Клан встретил их у ямы. Полсотни воинов с копьями и топорами. Гончие врезались в строй, как огонь в сухую траву. Первая из них сшибла с ног двоих, вцепилась третьему в горло — и тот закричал, потому что пасть гончей была раскалена, как горн.

Урзаг бросился вперёд.

Урзаг был не самым сильным воином клана. Но он был самым упрямым. Гракх, с которым они росли в одном шатре, говорил: «Урзаг не умеет проигрывать. Он умеет только не останавливаться». Урзаг рубил гончую топором, и топор отскакивал от обугленной коры, высекая искры. Он рубил снова. И снова. В одно и то же место. Пока кора не треснула и топор не вошёл в красное, живое, кипящее.

Гончая взвыла и упала. Из раны хлынула не кровь — огонь. Жидкий, как расплавленный металл. Трава вокруг вспыхнула.

Вторую гончую убил Гракх. Третью — трое воинов вместе. Четвёртая успела выскочить обратно за частокол и исчезнуть в степи, оставляя за собой цепочку горящих следов.

А у восточных ворот, на земле, лежал Гроша.

Урзаг нашёл его на рассвете. Мальчик лежал на спине, раскинув руки, с копьём, сломанным пополам. Вокруг — опалённая трава и глубокие следы когтей. Он не побежал. Он встретил гончих у ворот, один, и задержал их. Ненадолго. Но достаточно, чтобы его крик разбудил стан.

Лицо у Гроши было спокойным. Только на груди чернел ожог — в форме оскаленной пасти.

Урзаг сел рядом. Взял сына за руку. Рука была холодной.

Он сидел так долго. Ни слова. Ни звука. Клан стоял вокруг и молчал. Никто не подходил.

Потом шаман Мокх, старый, иссохший, весь в амулетах из клыков и перьев, опустился рядом с ним на корточки.

— Его нужно сжечь, — сказал Мокх. — Сегодня. До заката. Ты знаешь закон.

— Знаю, — сказал Урзаг.

— Но сжечь его нужно родовым огнём. От костра клана. Чтобы предки узнали его и встретили. — Мокх помолчал. — А костра больше нет.

Урзаг повернул голову и посмотрел на шамана.

Тот выдержал его взгляд.

— Обычный огонь сожжёт тело, — сказал Мокх. — Но предки его не увидят. Он будет бродить в дыму. Один. Без имени. Без рода. Ты знаешь, Урзаг. Ты знаешь, что это значит.

Урзаг знал.

— Значит, я верну огонь, — сказал он.

* * *

Мокху приснился сон в ту же ночь.

Он рассказывал его, сидя у холодной ямы, при всём клане, раскачиваясь из стороны в сторону, с закрытыми глазами. Голос у него был хриплым и далёким — не изо рта, а откуда-то из-под земли.

— Я видел скверну, — говорил Мокх. — Она пришла с востока. Она шла по степи, как чёрная вода по сухой земле. Она искала наш огонь. Знала, где он. Её привели.

— Кто привёл? — спросил Гракх. Вождь стоял у ямы, огромный, седеющий, в кожаном панцире с бронзовыми бляхами. Лицо его было каменным.

— Люди, — сказал Мокх. — Люди с востока. С кольцом, которое разорвано. Они пришли к малому разлому в Сухой балке и открыли его. Позвали из-за Завесы того, кто ест огонь. Он пришёл, нашёл наш костёр по запаху и выпил его. Выпил. Как пьют воду.

Клан загудел.

— Демоны, — сказал кто-то. Слово пошло по кругу, как камень по воде. — Демоны. Демоны Пекла.

Орки ненавидели демонов. Это была старая ненависть, глубже, чем к Академии, глубже, чем к людям. Потому что огонь орков — родовой и честный. Огонь костра, вокруг которого сидит клан. А огонь демонов — чужой. Хищный. Он сжигает сам клан.

— Ещё я видел, — продолжал Мокх, не открывая глаз, — три тотема предков. На западе, на юге, на севере от стана. Старые. Давно забытые. У каждого когда-то горел родовой огонь — до того, как мы поставили этот стан. Если зажечь у них огонь заново — духи предков проснутся. И покажут дорогу. Туда, куда ушла скверна.

Он открыл глаза. Посмотрел на Урзага.

— Духи не откликнутся на любого. Только на того, кто потерял больше всех.

Урзаг встал.

* * *

Три тотема он обошёл за четыре дня.

Первый, западный, стоял на вершине кургана — столб из почерневшего дерева, высотой в три роста, с вырезанными на нём ликами предков: клыки, глаза, разинутые рты. Подножие заросло ковылём. Урзаг очистил его ножом, сложил из сухого навоза и костей маленький костёр и высек огонь кремнем.

Огонь загорелся — обычный, жёлтый, весёлый. И ничего не случилось.

Урзаг сидел у костра до темноты. Кормил его. Смотрел в пламя. Потом, когда звёзды встали над степью, сказал вслух:

— Я Урзаг, сын Борга, сына Тхара. Из клана Кровавого Клыка. Мой сын Гроша погиб у ворот, держа демонских псов, пока стан просыпался. Его нечем сжечь. Покажите мне дорогу.

И огонь у тотема стал красным.

Не ярче — глубже. Как будто в обычное пламя влили кровь. Ветер вдруг затих. А резные лица на столбе — Урзаг готов был поклясться — повернулись к нему. Все разом. И в треске огня он услышал голоса. Старые. Хриплые. Много голосов, говорящих одновременно.

Восток, говорили они. Сухая балка. Там рана в земле. Иди.

Второй тотем, на юге, у пересохшего озера, сказал ему то же самое. И добавил: Не один. Там люди. С кольцом.

По дороге к третьему, северному, Урзаг встретил голема.

Он стоял посреди степи, в высокой траве, — огромная фигура из серого камня, вдвое выше орка. Неподвижный. Покрытый лишайником и птичьим помётом. На груди у него ещё можно было разглядеть выбитый знак Академии — семь башен в круге. Руки — каменные молоты — висели вдоль тела. Голова, грубый каменный куб с двумя пустыми прорезями глаз, смотрела на восток.

Орки называли таких «брошенными». Когда-то Академия оживляла их, чтобы они сторожили рабов на рудниках. Потом грянуло Восстание, маги бежали, а големы остались. Без хозяев. Без приказов. Они стояли по всей степи, как надгробия, и иногда, раз в несколько лет, один из них вдруг начинал идти. Медленно, без цели. Шёл, пока не упирался во что-нибудь. Потом снова замирал.

Урзаг обошёл голема стороной. Детям Кровавого Клыка с рождения говорили: не подходи к брошенным. Не трогай. Не буди.

Но когда он проходил мимо, в пустых прорезях глаз каменной головы на миг мелькнул тусклый синий свет. И голова — со скрежетом, с хрустом осыпающегося лишайника — повернулась ему вслед.

Урзаг ускорил шаг.

Третий тотем, северный, был самым старым. От него остался только обломок — пень высотой по пояс, расколотый молнией. Лиц на нём уже не было видно. Урзаг развёл у него огонь, назвал своё имя и имя сына. Пламя стало красным, как у первых двух.

И духи сказали ему другое.

Ты принёс огонь к нам, услышал он в треске. Возьми его с собой. Отнеси сыну. Огонь у тотема — родовой огонь. Тот же, что горел у нас, когда мы были живы. Мы узнаем мальчика в этом дыму.

Урзаг понял не сразу. А когда понял, сел прямо на землю, в ковыль, и сидел, закрыв лицо руками.

Потом снял с пояса глиняный горшочек для углей — такой носит каждый орк в степи — и бережно, по одному, переложил в него угли от костра у тотема.

* * *

Грошу сожгли на закате пятого дня.

Весь клан стоял у погребального помоста. Урзаг сам поднёс к хворосту горшочек с углями от северного тотема. Огонь занялся сразу — красный, глубокий, и дым от него пошёл не вбок, как обычно, а прямо вверх, ровным столбом, в темнеющее небо.

— Предки узнали его, — сказал Мокх, глядя на дым. — Видишь? Они взяли его за руку.

Урзаг видел.

Он стоял, пока погребальный костёр не прогорел до углей. Потом собрал немного этих углей обратно в горшочек — по обычаю, чтобы частица сына всегда была с отцом. И пошёл к вождю.

Гракх ждал его у пустой ямы клана.

— Я ухожу на восток, — сказал Урзаг. — В Сухую балку. Туда, где те, кто погасил наш огонь.

— Нет, — сказал Гракх.

— Духи показали мне дорогу.

— Духи показали тебе дорогу к сыну. Ты её прошёл. — Вождь смотрел на него тяжело, без злости. — Клан не ищет мести в чужих землях, Урзаг. Так было всегда. Мы веками живём в степи и не лезем в дела людей и эльфов, а демонов бьём, когда они сами приходят в степь, — и поэтому мы живы. Наш огонь погас — значит, нам нужен новый огонь. Мокх зажжёт его от тотемов. А мести не будет.

— Новый огонь — это не наш огонь, — сказал Урзаг. — Наш огонь зажжён от угля, который вынес из горна Гхарр Клык. Своими руками. Его выпил демон. Он не погас, Гракх. Он у них. Его украли.

— Значит, он потерян.

— Значит, я его верну.

Вождь долго молчал. Вокруг собирался клан — без шума, стараясь не мешать, но и не уходя.

— Ты знаешь закон, — сказал Гракх. — Кто уходит против воли вождя — тот больше не брат Клыка. Пока не вернётся с тем, за чем ушёл. Если вернётся.

— Знаю.

— Я рос с тобой в одном шатре, Урзаг.

— Знаю, Гракх.

Они смотрели друг на друга. Два старых орка у пустой холодной ямы, в которой триста лет горел огонь.

Потом Урзаг повернулся к Мокху.

— Шаман. Благослови меня именем предков. Не как брата клана — как сына Борга, сына Тхара. Как того, кто идёт за огнём.

Мокх посмотрел на вождя. Гракх не сказал ни слова. Отвернулся.

И шаман подошёл к Урзагу, обмакнул палец в пепел из погасшей ямы и провёл по его лбу — от брови до брови. Потом по щекам — две черты. Потом по груди — круг.

— Предки видят тебя, — сказал Мокх. — И говорят с тобой громче, чем со мной. Ты шаман, Урзаг, хоть и поздно это узнал. Иди. Вернись. Если не вернёшься — предки всё равно будут видеть.

Урзаг ушёл на рассвете. Один. С топором, горшочком углей и пеплом погасшего огня на лице.

Клан смотрел ему вслед. Гракх не смотрел. Но Урзаг знал: вождь стоит у ворот, спиной к степи, и слушает, как затихают его шаги.

* * *

Сухая балка была мёртвой.

Это был длинный овраг посреди степи, с крутыми глинистыми склонами, по дну которого когда-то текла речка. Теперь речки не было. Не было травы. Не было птиц. Земля на дне балки была чёрной, спёкшейся, как корка на пироге, который передержали в печи. А в самом конце оврага, там, где склоны сходились, в земле зияла рана.

Трещина. Длиной в три шага, шириной в ладонь. Края её дымились. А изнутри шёл красный свет — пульсирующий, живой, как биение огромного сердца.

Рядом с трещиной стоял лагерь. Несколько шатров, коновязь, потухший костёр. Пусто. Люди ушли — недавно, судя по следам. Торопливо. А на большом камне у входа в лагерь кто-то выбил знак — и Урзаг, хоть и не видел его никогда, узнал его сразу. Мокх описывал его в своём сне.

Кольцо. Разорванное надвое.

А у самой трещины, спиной к нему, стоял демон.

Он был выше Урзага на голову. Тело — человеческое по очертаниям, но кожа на нём была как раскалённый металл: тёмно-красная, с чёрными прожилками, по которым бежало пламя. На голове — рога, длинные, загнутые назад. В руке — меч, широкий, тяжёлый, из чёрного вулканического стекла. Вокруг демона дрожал воздух.

И на его груди, прямо под ключицами, горел огонь.

Не демонский — Урзаг почуял это нутром, сразу. Не багровый, хищный, ревущий огонь Пекла. А жёлтый. Тёплый. Спокойный. Огонь костра, вокруг которого сидит клан. Он горел в груди демона, как в клетке, и бился о её прутья.

Огонь Кровавого Клыка.

Демон медленно обернулся.

— Орк, — сказал он. Голос был низким, рокочущим, и в нём слышалось что-то похожее на удовольствие. — Пришёл за своим огоньком? Он вкусный. Триста лет горел без перерыва. Я давно не ел такого.

Урзаг поставил горшочек с углями на землю. Бережно, чтобы не опрокинуть.

И поднял топор.

* * *

Демон был сильнее. Намного. Это стало ясно на первом же ударе, когда чёрный меч встретил его топор, и топор вывернуло из рук, и Урзаг едва успел его подхватить. Демон смеялся. Бил легко, играючи, как кот бьёт мышь. Каждый его удар оставлял на земле оплавленный след. Каждый раз, когда меч проходил мимо Урзага, кожу обжигало жаром.

Урзаг дрался, как дрался всегда. Не самый сильный. Не самый быстрый. Самый упрямый. Он бил в одно и то же место. В левое колено. Раз за разом. Демон смеялся и отбивал. А Урзаг бил снова.

И на седьмой раз топор вошёл.

Демон взревел — уже не весело. Покачнулся. Колено его треснуло, как треснула кора адской гончей у ворот стана. И Урзаг, не давая ему опомниться, ударил второй раз — в грудь, туда, где в клетке из раскалённых рёбер бился жёлтый огонь клана.

Топор пробил грудь.

И в тот же миг демон схватил его.

Обеими руками. За плечи. И прижал к себе — к своей раскалённой груди, как обнимают старого друга. Жар ударил в Урзага со всех сторон. Пламя Пекла — ревущее, багровое, хищное — хлынуло на него из раны в груди демона, охватило с головы до ног.

Урзаг горел.

Он чувствовал, как горит кожа. Как вспыхивают волосы. Как пепел на лице — благословение Мокха — плавится и стекает. Боль была такой огромной, что перестала быть болью и стала чем-то другим — белым, звенящим, бесконечным.

Но он не разжал рук на топорище.

Он давил на топор, всё глубже и глубже, в самую грудь демона. В клетку. Туда, где бился огонь Клыка.

И клетка треснула.

Жёлтый огонь вырвался наружу — тёплый, спокойный, родной. Он метнулся к Урзагу — не к демону, к нему, — как собака кидается к хозяину. И обнял его. Укрыл. Встал между ним и багровым пламенем Пекла.

Демон закричал. Разжал руки. Отшатнулся. Его тело, лишённое украденного огня, трескалось, как пересохшая глина, и куски раскалённой кожи отваливались, обнажая пустоту. Он сделал шаг к трещине в земле — и рассыпался. Грудой чёрного шлака, дымящейся, остывающей.

Урзаг упал.

Он лежал на спёкшейся земле Сухой балки, и от него шёл дым. Он больше ничего не чувствовал. Ни боли, ни жара, ни холода. Перед глазами было небо — серое, низкое, степное. Потом и неба не стало.

Потом был дым. Много дыма, как в стане, когда жгут погребальный костёр, и в дыму — голоса. Сотни. Они не звали его. Они ругались, спорили, пели вразнобой, как пели старики на празднике первой крови, и никто не обернулся к нему. Кроме одного.

Отец, сказал он сквозь дым. Голос был молодым, звонким и очень знакомым. Отец, вставай. Тебе ещё рано.

И кто-то сунул ему в грудь уголь. Прямо так, голой рукой, как суют уголь в остывший горшок, чтобы раздуть.

* * *

Он очнулся на закате. Сел. Посмотрел на свои руки.

Они были целыми. Кожа на них — гладкой, серо-зелёной, без единого ожога. Он ощупал лицо. Целое. Грудь. Целая. Только посредине правой ладони остался след — маленький, круглый, красно-золотой.

И внутри что-то тлело. Это чувство он знал: так тепло бывает от горшочка с углём клана, если носить его за пазухой.

Урзаг не понимал, что случилось. Орки не возвращаются из-за порога. Никто не возвращается. Мёртвых сжигают, и предки берут их за руку.

Рядом с ним, на земле, стоял глиняный горшочек. Тот самый, с углями Гроши. И в нём — Урзаг наклонился ближе — в нём горел огонь. Жёлтый. Тёплый. Спокойный.

Огонь Кровавого Клыка. Не весь — малая искра, уголёк, который успел вырваться из груди демона и упасть в горшочек, к углям погребального костра. Но живой.

Урзаг долго смотрел на него. Потом бережно закрыл горшочек крышкой и прижал к груди, к искре.

Он мог бы вернуться в стан. Сейчас. Отдать уголёк Мокху. Зажечь заново яму клана. Стать снова братом Клыка.

Но в лагере культистов у трещины он нашёл их следы. И бумаги — обрывок письма, брошенный в спешке, наполовину сгоревший. Урзаг плохо читал на всеобщем, но два слова разобрал. Одно — «Пограничье». Другое — «Брод».

Те, кто привёл демона к огню его клана, ушли на восток. Туда, где сходятся все дороги. И если их не остановить, они приведут других демонов к другим кострам.

Урзаг посмотрел на запад, где за горизонтом лежал стан Кровавого Клыка. Потом — на восток.

И пошёл на восток.

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПОГРАНИЧЬЕ

Глава 3. Тихий Брод

В Пограничье говорят: все дороги ведут к Броду, и только одна — обратно.

Дейн услышал эту поговорку от возницы, который подобрал его на тракте в двух днях пути от порта. Возница вёз в Тихий Брод соль и гвозди, был словоохотлив и всю дорогу рассказывал, как в Пограничье стало плохо жить. Свинорылы. Мертвецы на старых курганах. Какие-то огни по ночам в холмах. Беженцы — с запада, с севера, с юга, отовсюду, — и все идут в Брод, потому что больше идти некуда.

— А почему только одна обратно? — спросил Дейн.

Возница подумал.

— А потому что кто пришёл в Брод, тот уже не уходит, — сказал он. — Или уходит не туда, куда собирался.

Дейн решил, что это шутка.

* * *

Тихий Брод стоял там, где пять трактов сходились у реки Тиши.

Река была неширокой, медленной, с песчаным дном, и в этом месте её можно было перейти по колено — отсюда и название. Тракты подходили к броду с пяти сторон, как спицы к ступице колеса. Северный — от гор Каменного Чертога. Западный — из Степей Клыка. Восточный — из пущи Сильванора. Южный — от Медовых Холмов. И пятый, Портовый, — от морской гавани, откуда ходили корабли на Вейсхольм.

На самом броду, посреди реки, на плоском валуне, стоял верстовой камень — древний, старше деревни, старше любого королевства. На нём было выбито пять стрелок, по одной на каждый тракт. Никто не знал, кто их выбил. Говорили, что камень этот стоял здесь, когда людей ещё не было на свете, и что стрелки на нём иногда показывают не туда.

Сама деревня была большой — дворов шестьдесят, — шумной, грязной и тесной. Вокруг неё недавно поставили частокол — свежий, жёлтый, ещё пахнущий смолой. Внутри теснились дома, амбары, конюшни, лавки, кузня, часовня Зари с облупившимся золотым солнцем на коньке, и повсюду — шатры, телеги, костры. Беженцы. Сотни. Люди с запада, у которых свинорылы сожгли хутора. Люди с севера, у которых на погостах встали мертвецы. Полурослики с юга, тихие и испуганные. Даже двое гномов — молчаливых, мрачных, сидевших у кузни на своих мешках.