
Полная версия:
Тайный Блэквуд. Дела инспектора Уитмора. Первый сезон. Книги 1–10
Возвращались медленно. Туман спускался к рыночной улице, возле фонарей свет расплывался широкими пятнами. Рид чуть не прошёл мимо поворота к Саттонам. У дома стояла Эллен с тем же бумажным пакетом, теперь пустым. Рядом с ней Роуз пыталась открыть калитку, которая упиралась нижним краем в мокрый гравий.
Сержант придержал створку. Роуз поблагодарила, посмотрела на инспектора.
— Нам сказали, завтра можно всё устроить. Похороны. Я не знаю, долго ли нужно было ждать, но до воскресенья не хочу. Муж приедет утром.
Уитмор ответил, что примет к сведению. Вопросы о теле уже согласовали; дополнительных задержек с его стороны не требовалось. Роуз кивнула, будто инспектор разрешил наконец дело, на которое ей самой недоставало решимости.
Эллен сказала, что пойдёт. Роуз попросила подождать, сходила в дом и положила две груши в её пустой пакет. Девушка растерянно посмотрела на них.
— Это вам оставьте.
— Мне и так много. Возьмите. Я не буду сейчас выяснять, кто кому сколько принёс.
Эллен ушла по улице, придерживая пакет обеими руками. Рид отступил, давая ей пройти, и увидел, как она вытирает лицо концом шарфа. Не стал окликать.
Роуз закрыла калитку, снова с трудом.
— Она попросила прощения, — сказала она. — Я ответила, что не знаю за что. То есть знаю, что говорят. Но она-то?
Уитмор промолчал.
— Я сама хотела к Марте сходить. Потом подумала, что у меня получится примерно то же самое. Я же не знала. Эймоса любила и не знала. Это теперь всё время придётся вместе говорить?
Она спросила почти сердито. За окнами стояли коробки; половину вещей упаковали, половину ещё не решались тронуть. На подоконнике в гостиной виднелся тот деревянный самолёт, который мальчик сделал для старика.
— Сейчас ей, вероятно, нужно побыть без объяснений, — ответил инспектор.
— Вероятно. А если ей помощь нужна?
— Спросите о помощи.
Роуз посмотрела на дорогу, по которой ушла Эллен, и кивнула. Рассказала, что мистер Саттон помогал не только Фёрту. Когда Роуз была маленькой, отец задолжал за аренду, и дядя приехал разбираться; на него потом сердились и должник, и хозяин. Он не умел просто дать и уйти. Хотел, чтобы дальше поступали, как он велит.
— Я думала, это надёжность, — сказала она. — Иногда это и была надёжность. Не знаю, как теперь отделить.
Уитмор вспомнил объяснение Латимера, в котором Саттон предложил решение за всех. В нём могло быть больше правды, чем органист заслуживал доверия. Это не отнимало у Марты её пяти лет и не превращало самого Латимера в послушного мальчика.
Они попрощались. Из участка уже принесли ответ Олдриджа: завтра в девять он готов явиться вместе с доверителем. Уитмор попросил Мосса освободить ту же комнату и найти ещё один стол. Большие снимки нельзя было держать друг над другом, как обычные письма.
Рид расставил на плане отметки по порядку. Сначала живой Саттон. Потом промежуток, в котором никто не видел Латимера у инструмента. Затем органист в пальто у лестницы на галерею. Осколок уже на камне при первом входе Парсонса. Свет, принесённый в уличных ботинках. Каждое звено имело своего свидетеля или предмет, а не одно общее «так получилось».
Сержант оставил снизу свободное место.
— Для его ответа? — спросил Уитмор.
— Да.
Инспектор выключил настольную лампу. За окном прошёл Мосс; остановился, снимая с рукава паутину, которой зацепился в сарае. Рид запер ящик со снимками и вдруг заметил, что весь вечер сжимает в кармане ключ от гостиничной комнаты. Разжал пальцы. В ладони отпечатались зубцы, и их ещё долго хотелось потрогать большим пальцем.
Глава 13. Последний перебор
В пятницу Латимер пришёл без шляпы. Олдридж держал свою в руке и, заметив, что клиенту некуда девать перчатки, предложил положить их сверху. Органист отказался. Сел, оставив перчатки на коленях, хотя в комнате было тепло.
Рид убрал лишний стул. Уитмор дождался, пока Мосс закроет дверь, и предложил прежде всего подтвердить вчерашнее объяснение. Латимер подтвердил. Дата на последнем листе была его рукой, исправления тоже. Прежние ответы о воротах и обычном денежном займе он отозвал в той части, где они скрывали столкновение на дороге.
— Денег я ему потом действительно вернул, — добавил он.
Уитмор записал. Не собирался заставлять всю жизнь человека измениться одним росчерком. Заём мог быть возвращён, а ремонт оставался ремонтом машины, которой сбили Майкла.
Олдридж попросил копию дополнения. Рид придвинул ему лист, чтобы не откладывать это на конец. Поверенный просмотрел и указал на слово «долг»: следовало написать «плату за ремонт», потому что речь шла не обо всех деньгах между двумя людьми. Исправление внесли.
Только после этого инспектор спросил о девятом декабря.
— От момента, когда дети закончили петь. Куда вы пошли?
— Остался за органом. Мисс Коул повела их к воротам. Я поиграл.
— Сколько?
— Несколько минут. Я вам говорил.
— До её возвращения?
Латимер провёл пальцем по шву перчатки.
— Вероятно. Я не следил за ней.
— Потом?
— Спустился. Искал порядок службы. Подходил к шкафу. Не могу дать вам последовательность на каждую минуту.
Уитмор назвал места по одному. Ризница, шкаф под галереей, скамья с одеждой, пустой неф. Латимер согласился. На верхнюю галерею, когда Мириам уже упражнялась, не возвращался, только подошёл к её лестнице сказать, чтобы закрывала инструмент. Затем переобулся, взял пальто. Поправился: пальто уже надел, переобулся после. Перчатки оставались у него в руках.
— Вы сказали мисс Коул, что скоро соберутся люди?
— Да.
— Знали, что собрание в шесть?
— Все знали.
— Значит, не рассчитывали оставаться в церкви последним надолго.
— Я хотел уйти до них. Когда собирают деньги, всегда вспоминают, что нужно выдать органисту за дополнительные занятия. Мне не нравится стоять при этом возле стола, как нищему.
Он ответил с прежней, живой злостью. Рид почти обрадовался ей: в комнате слишком много было фраз, сказанных для будущего чтения. Уитмор записал и это.
Латимер собирался выйти, услышал крик Парсонса, вернулся. Когда пришёл врач, староста попросил лампу. Органист взял её возле ризницы, подал доктору, затем остался в проходе. Наклоняться к телу не стал. Саттона в тот вечер до обнаружения видел после звона; к башенной лестнице не поднимался.
Инспектор уточнил:
— Крупное стекло возле его головы вы передвигали?
— Нет.
— Собирали осколки?
— Нет. Вы всем велели ничего не трогать.
— А прежде моего прихода?
— Не трогал.
Олдридж попросил обозначить, какие вопросы относятся к обуви. Уитмор ответил, что сейчас подойдёт к ним, и предложил Латимеру посмотреть на подписанную им же опись. Туфли, уличные ботинки, сумка. Никакой чужой пары среди взятого не было. Органист узнал каждую.
— Туфли надевал кто-нибудь другой в пятницу?
— Откуда мне знать, пока меня нет?
— Расскажите о том времени, когда вы были.
— Я играл. Потом снял и положил в сумку. Между этим никому их не давал.
Рид спросил, оставалась ли сумка дома распакованной. Латимер повернулся к Олдриджу; тот предложил отвечать, если помнит.
— Я её поставил у шкафа. В субботу не играл. В воскресенье вы всё забрали. Дочь могла передвинуть. Она не носит мои туфли.
— Мы об этом её спросили отдельно, — сказал Уитмор. — Она переносила сумку, но пару не надевала и никуда не отдавала. Уилкс подтвердил, что передал её сухой после ремонта. Вы сами играли в ней после доставки.
Латимер откинулся на спинку. Спросил, будет ли дальше ещё раз то же самое про каблук. Уитмор ответил: нет, сейчас будет о стекле.
Келл вошёл с коробками. Приветствовал обоих, занял свободное место у второго стола. Рид разложил снимки извлечённого осколка и туфли до извлечения. Большой осколок лежал на отдельной подложке; маленький — рядом, в положении, которое показывало соответствие краёв.
Олдридж первым поднялся посмотреть. Латимер остался сидеть.
Келл объяснил, где нашёл тонкую часть стекла и что сохранил при извлечении. Затем показал соединяющиеся поверхности. Поверенный взял увеличительное стекло, посмотрел, попросил повернуть лампу. Задал вопрос, могут ли два случайных прямых края так сойтись. Келл показал изгибы и мелкие особенности излома, по которым сделал вывод. Вещи не подходили друг к другу как две ровно отрезанные полоски; они продолжали сложный обломанный край.
— Вы можете предоставить снимки для независимого осмотра? — спросил Олдридж.
— Снимки и сами предметы сохраняются.
— Находка уже была в туфле, когда её упаковали у моего доверителя?
— Во время первого осмотра в участке она видна до извлечения. Как попала раньше, я сказать не могу. После поступления обуви её движение отмечено.
Поверенный просмотрел записи. В них не было промежутка, когда туфля лежала россыпью вместе со стеклом с лестницы. Воскресная опись, отдельная упаковка, вторничный осмотр, снимок находки. Келл отвечал коротко, не стараясь выиграть спор.
Латимер наконец поднялся. Посмотрел, опершись ладонями о край второго стола. Один палец дрогнул; он убрал руку и оставил на столе другую.
— Значит, я мог наступить, когда принёс свет.
— В уличных ботинках? — спросил Рид.
Органист не ответил сразу.
— Я мог перепутать. Все были перепуганы.
Уитмор вернул его к воскресному рассказу: перед уходом переобулся, в ботинках пошёл на крик, принёс лампу. Сам подтвердил это сегодня. Симс видел шнурованные ботинки. Остальные не заметили смены обуви между криком и приходом полиции. После того как органист принёс лампу, подхода к стеклу никто не описывал; доктор оставил свет у себя, а помощников отослал к проходу.
— Симс тоже мог ошибиться, — сказал Латимер.
— Мог, — ответил Уитмор. — Поэтому есть ещё след.
Рид разложил два исходных снимка, не закрывая на них бликов и плохих участков. Отдельно — зарисовку, сделанную в пятницу. След уходил под крупное стекло. Он появился, пока камень был в масле, а большой осколок ещё не закрыл его часть. Каблук по доступным признакам соответствовал левой туфле. Недостающий край этого же большого осколка нашли в ней.
— Даже если забыть, в чём вы принесли лампу, — сказал сержант, — если вы наступили позже, это не объясняет след под стеклом. Парсонс увидел осколок первым, доктор видел его, Марта обошла. Вы сказали, что его не поднимали и не перекладывали. На снимке он лежит там, где его описали.
Латимер выпрямился.
— Я не сказал, что не было другого человека.
— Кто мог взять ваши туфли?
— Я не знаю. От меня требуют помнить за всех.
Уитмор дал ему время. Олдридж положил перед клиентом стакан воды. Органист взял его обеими руками, но пить не стал.
— До хора в туфлях были вы, — произнёс инспектор. — После хора, по вашему рассказу, тоже. В них, пока Мириам играла, вы ходили по нижней части церкви. Никто не видел вас всё это время в нефе или ризнице. Затем вы переобулись и хотели уйти. След со стеклом помещается в тот промежуток, когда пара была на вас. Чтобы сделать это поступком неизвестного человека, придётся предположить ещё одну смену обуви, о которой вы не рассказываете.
Олдридж заметил, что отсутствие свидетельства не равно невозможности. Уитмор согласился и попросил назвать любой факт, который позволил бы проверить такое предположение. Поверенный посмотрел на Латимера. Тот покачал головой.
Инспектор сложил снимки, оставив на виду один. Не было причины держать все предметы перед лицом человека, который уже их увидел.
— Саттон был жив, когда мисс Коул вернулась от ворот. Он стоял у башни с бумагой. Она поднялась играть одна. Вы знали, где она. В прежнем ответе о музыке вы назвали занятие и опустили своё отсутствие у инструмента. Когда спросили прямо, признали, что ходили. Башню при этом исключили. Теперь у нас ваш след и стекло.
— Я не знал, что он там ещё…
Латимер остановился. Олдридж предложил сделать перерыв. Уитмор согласился; Келл убрал открытые предметы, и полицейские вышли в соседнюю комнату. Никакого нового значения оборванной фразе инспектор не придал. Она могла означать что угодно, а подстерегать человека на каждом глаголе было легче, чем закончить дело.
Мосс наливал чай из плохо закрывающегося чайника. Услышав шаги, поднял голову. Рид покачал своей: пока ничего передавать не нужно.
— Будет говорить, что нашёл его уже мёртвым? — спросил сержант вполголоса.
— Может быть.
— Тогда мы вернёмся к поручню.
— Поручень остаётся. Но человек, случайно нашедший упавшего, должен объяснить, почему раньше стекла оказался в масле, зачем всё скрыл и зачем вернулся изображать первый приход. У него есть возможность ответить.
Уитмор взял чашку и не выпил. Он представил ту четверть часа слишком отчётливо: музыка сверху, старая лестница, человек, который завтра расскажет. Следовало помнить, что отчётливость не делает воображение показанием.
Олдридж открыл дверь через несколько минут. Клиент не хотел дополнять рассказ о пятнице. Поверенный просил зафиксировать, что отказ объясняться сейчас не является признанием. Рид записал именно это.
Уитмор вернулся к столу и подвёл то, что будет направлено дальше. Латимер признаёт нынешний страх разоблачения и четверговый спор с Саттоном. Записка матери и увиденное имя на листе подтверждают, что старик собирался говорить. В последнем промежутке жизни Саттона у органиста не было непрерывного наблюдения. Туфля связывает его с местом до первого обнаружения; ранний вход он неоднократно отрицал. Положение следа и стекла показывает действия у тела раньше прихода помощников. Повреждения предплечья совместимы с сильным захватом до падения и не объясняются тем, как Симс и Парсонс держали Саттона внизу. Опасный поручень не устраняет присутствия другого человека и последующего изменения места.
— Я считаю, что вы поднялись к нему из-за разговора с Мартой, — сказал Уитмор. — Удерживали его за руку, затем столкнули и внизу устроили видимость падения во время работы. Разбитый фонарь и масло должны были стать объяснением, которое все примут. После этого вы ушли к своей одежде и вернулись уже со светом.
— Вы не видели, — ответил Латимер.
— Не видел. Я предъявляю обстоятельства, по которым вас обвиняю. Их будут оценивать дальше, и ваше объяснение тоже.
Он сообщил Латимеру, что задерживает его по обвинению в убийстве Эймоса Саттона. Олдридж потребовал внести возражение против вывода об умышленном толчке. Его внесли. О старом наезде составят отдельные бумаги; виновность в нём не должна была подменить нынешнее обвинение.
Латимер посмотрел на дверь, как человек, у которого осталась ещё одна работа до выхода.
— Эллен придёт ко мне к десяти.
Рид взглянул на часы. Было начало одиннадцатого.
— Я её предупрежу, — сказал Олдридж. — Не здесь.
Органист кивнул. Перчатки упали с его колен, когда он поднялся. Он наклонился за ними, но Мосс оказался быстрее. Вернул обе, не надевая на него. Латимер стиснул их и вышел вместе с констеблем.
Рид остался собирать листы. На краю первого плана виднелись следы прежних исправлений. Он посмотрел на них, затем закрыл папку: вытирать старый карандаш ещё чище не требовалось.
В соседней комнате Латимер ждал, пока принесут его пальто. На стене висел дешёвый календарь. Пятница. Под числом напечатали, сколько дней осталось до Рождества. Он не стал считать.
Саттон тоже говорил о Рождестве. Они стояли наверху, и старик сказал, что не может снова петь рядом с Мартой, словно ничего не случилось. Чарльз велел ему не начинать. Внизу играла Мириам, сбивалась и повторяла один переход; ему хотелось крикнуть, чтобы шла дальше. Старик смотрел прямо и не уставал говорить. Не собирался никого щадить только потому, что пять лет назад уже пощадил.
Латимер отчётливо помнил, как взял его за предплечье. Саттон не падал. Обе его ступни стояли на камне. Он повернулся, пытаясь высвободить руку, и Чарльз толкнул. Движение получилось коротким, сердитым, почти таким, каким отодвигают человека от дверей. Назад его уже было не вернуть.
Потом он спустился. Думал о двери, об Эллен, о том, что Парсонс скоро придёт со своей книгой. Маслёнка стояла наверху среди хозяйственных вещей; фонарь был рядом. Чарльз принёс их вниз, разлил масло и разбил фонарь о край ступени. Бумагу, которую выхватил у Саттона, сунул за подкладку своей нотной папки в шкафу. Читать тогда не стал. Один раз поставил ногу не туда и потом долго вытирал подошву о тряпку возле того же шкафа. Не заметил тонкий кусок стекла. Пока собирался уходить, Мириам играла всё тот же трудный переход, и ему казалось, будто она никогда не закончит.
Теперь из-за стены тоже доносился повторяющийся звук: Мосс никак не мог закрыть ящик. Латимер услышал его трижды и приготовился рассердиться. Привычка оказалась быстрее понимания, где он сидит.
Он посмотрел на свои руки. С этих рук по-прежнему можно было дать урок, отпереть дом, разрезать пирог, который Эллен унесла к чужой женщине. Чарльз знал, чего хотел бы сейчас: чтобы дочь вернулась, спросила, не замёрз ли он, и позволила бы ему сначала подумать о себе. Она слишком часто это делала.
Принесли пальто. Он встал, попал рукой мимо рукава, отказался от помощи и попробовал снова.
Эллен пришла в участок ближе к полудню, уже после разговора с Олдриджем. Принесла небольшой пакет. Мосс перечислил вещи, которые собиралась передать отцу, и записал их. Девушка смотрела, как он проверяет узел, словно именно это движение могло объяснить ей больше, чем слова поверенного.
Рид вышел из комнаты, остановился у скамьи. Предложил сесть. Эллен покачала головой.
— Мне нужно отменить его уроки. Дети сегодня придут, а я даже не знаю, кому сказали, кому нет. Список в доме есть, только папа туда вписывал карандашом и потом стирал. Я хотела его спросить.
Сержант предложил передать вопрос и получить перечень, если отец согласится. Девушка кивнула, потом сказала, что, пожалуй, справится сама: откроет тетради, начнёт звонить тем, у кого есть телефон, остальным напишет. В лавке рядом оставит записку. Не стоит из-за этого приводить его к столу ещё раз.
— Там у ворот всегда один мальчик раньше всех ждёт, — добавила она. — Я ему велела не мёрзнуть и звонить сразу. Он теперь тоже позвонит сразу. Мне кажется, я до вечера только буду дверь открывать.
— Можно попросить знакомую побыть с вами.
— Можно. А потом она расскажет, как я держалась. Все теперь говорят, как кто держится.
Рид сел на край скамьи. Эллен осталась стоять, но перестала сжимать пустые руки. Пакет уже унесли, и ей явно не хватало того, что можно поставить перед собой.
— Я не хочу, чтобы отец остался без нужного, — сказала она. — Но когда он спросит, поела ли я, я, наверное, рассержусь. Потому что он и раньше спрашивал, когда всё уже приготовлено, и можно больше ни о чём не заботиться. Это ужасно сейчас так думать?
Сержант посмотрел на закрытую дверь. Из комнаты за ней доносилось, как Уитмор диктует Моссу адрес для отправки.
— Вы сегодня успели обо всём подумать раньше нас. И об уроках тоже. Злость от этого не обязана пропасть.
Она кивнула, не поблагодарив. Некоторое время смотрела на скамью рядом с Ридом, потом всё-таки села. Попросила оставить ей минуту и не вызывать никого.
Сержант вернулся к работе. Когда снова вышел в коридор, скамья была пуста. Мосс сказал, что Эллен ушла к мисс Коул попросить помочь с адресами. На деревянном сиденье осталась мокрая полоса от края её пальто; констебль вытер её тряпкой и повесил тряпку сушиться у печки.
Глава 14. Одна свободная верёвка
После задержания органиста церковь на несколько часов снова закрыли. Эйнсли сам предупредил людей, нёсших цветы. Одни обиделись, другие сразу принялись спрашивать, что ещё нашли, и священнику оказалось легче объяснять обиженным.
Полицейские осмотрели шкаф под галереей и вещи Латимера, оставшиеся там. Среди нот лежала старая папка с разошедшейся подкладкой. За ней, в плоской щели, оказался сложенный лист. Он не выпал, когда папку раскрыли, и его могли бы снова пропустить, если бы не проверяли отдельно каждый внутренний карман.
Вверху стояло имя Марты. Дальше — несколько строк рукой Саттона. Он писал, что в ночь гибели Майкла находился у карьера позже, чем показал полиции, видел машину и говорил с её водителем. После слов «я не сказал тебе» строка обрывалась. Ни имени водителя, ни точного рассказа не было.
Рид отдал лист для съёмки и сопоставления с другими бумагами старика. Фёрт увидел бы на нём именно то начало, о котором рассказал. Было ли это всё тем же листом, который Мириам заметила в руке у прохода, по одному сгибу решить нельзя; но теперь собственное намерение Саттона перестало зависеть только от объяснения Латимера.
Олдриджу сообщили о находке и месте. Он попросил копии описи и снимков. Человек, который спрятал бумагу в своей папке, знал о ней больше, чем признавал при первом разговоре. Содержание не заменяло ни следа, ни стекла, ни проверки времени — оно дополняло их. Обвинение появилось раньше этой находки, и Уитмор велел сохранить последовательность в отчёте.
Сержант задержался у двери ризницы. Неделю назад здесь брали лампу, внизу кричал Парсонс, а музыка уже кончилась. Сейчас не было ни крика, ни музыки. На крючках висели обычные пальто, кто-то забыл шарф. Рид коснулся своего воротника, застегнул пуговицу и пошёл помогать переносить стол, чтобы к похоронам освободить проход.
Саттона хоронили после полудня. Башенные колокола молчали: наверх по-прежнему нельзя было допускать людей. Уитмор, подходя к воротам, невольно прислушался к пустому месту над крышами. Потом увидел Роуз и её мужа; тот приехал из Челтнема один, детей оставили с родственницей. Роуз держала его под руку так крепко, что на рукаве собралась ткань.
Перед службой Эйнсли попросил Мириам сесть за орган. Она согласилась только на самое простое и велела не ждать от неё всего, что играл Латимер. Настоятель ответил, что всё и не нужно. Разговор услышали двое прихожан и переглянулись, но ничего не сказали.
Эллен вошла одна. Сняла перчатки у дверей, не решаясь идти дальше. Уитмор стоял у стены и видел, как девушка начала отворачиваться. Мириам спустилась за оставленными нотами, заметила её и показала свободное место возле своей сумки.
— Если хотите, поднимайтесь ко мне. Там холоднее, зато никто не будет заставлять вас с кем-нибудь садиться.
Эллен ответила не сразу.
— Я не знаю, нужно ли мне здесь быть.
— Я тоже не знаю, кому теперь где нужно. Пойдёмте, пока не начали.
Они поднялись вместе. Через некоторое время прозвучал аккорд, слишком тихий для большой церкви. Мириам поправила звук, сделала паузу и начала. Ни уверенности прежнего органиста, ни его нетерпения в этом не было. Уитмор поймал себя на том, что слушает, как человек справляется, и отвёл взгляд к скамьям.
Марта сидела с края, возле прохода. Не смотрела на галерею. Когда Роуз прошла мимо, слегка посторонилась, освобождая ей место, хотя племянница направлялась к другой скамье. Потом вернула сумку на колени. На ногах были её собственные башмаки с тёмной заплатой у носка.
Эйнсли говорил мало. Назвал работу Саттона, годы в приходе, покойную Мэй. Не произнёс, что старик был безупречным человеком и всю жизнь никому не сделал зла. Уитмор заметил, как при этой сдержанности Парсонс несколько раз поднимал голову, ожидая привычной похвалы, которая позволила бы всем выдохнуть. Не дождался.
На кладбище ветер сдвигал букеты. Муж Роуз поймал ленту, запутавшуюся за ограду, и принёс обратно. Дэниел Фёрт стоял чуть позади звонарей в новом пальто. Оно оказалось светлее, чем Рид предполагал по рассказу; рукава были длинноваты. Юноша всё время подбирал их у запястий, будто хотел сделать незаметным то, на что потратил чужой аванс.
Марта дождалась конца. Положила цветы, не задерживаясь, затем подошла к Уитмору. Спросила только:
— Нашли, что он начал мне писать?
Инспектор ответил. Сказал, какие слова есть, каких нет и где находился лист. Женщина слушала, глядя на его пальто: на груди к ткани прилипла маленькая мокрая веточка. Она сняла её почти машинально и держала, пока разговор не закончился.
— Я прочту. Не сегодня.
— Сделаем копию.
Она кивнула и пошла к выходу. Веточку по дороге положила на каменный край ограды. Роуз хотела окликнуть её, но передумала; догнала уже у калитки и спросила, не нужна ли помощь с бельём, которое осталось у дяди. Марта ответила, что нужно решить, кому оно теперь принадлежит, и обе остановились обсуждать наволочки. Разговор получился неловким, зато его можно было продолжать.
Звонари задержались возле северной дорожки. Хоббс спросил, когда разрешат подняться. Эйнсли ответил, что после осмотра и ремонта, не раньше. Венн заметил: кто-то же должен стать к большому колоколу. Агнес посмотрела на него так, что он потянулся к шляпе, хотя уже держал её в руках, и неловко сжал поля.

