
Полная версия:
Ночная смена
У «Вейл девелопмент» был белый сайт с фотографиями домов, в которых никто не сушил полотенца на дверях. Прямые дорожки, молодые деревья на растяжках, окна с одинаковым тёплым светом. В разделе о компании стоял Грэм Вейл. Сорок с небольшим, хорошо сшитый пиджак, расстёгнутая верхняя пуговица. Такой заказчик на первой встрече просил называть его по имени, а на третьей присылал замечания через юриста.
Я видел его раньше. На рекламном щите возле шоссе, кажется. Или в местных новостях.
Прокрутил вниз. Жилые комплексы. Коммерческая недвижимость. Партнёрства с городом. Слова, от которых у меня когда-то зависела медицинская страховка.
В поисковой выдаче была статья об открытии нового жилого комплекса. На фотографии Грэм Вейл резал широкую ленту. Ножницы замерли у него в руках, рот был приоткрыт, будто он одновременно шутил. Рядом стоял мэр. Ещё несколько человек тянули шеи, чтобы попасть в кадр.
Справа от Вейла улыбалась женщина.
Я увеличил фотографию.
Без очков лицо оказалось моложе, чем я привык думать. Волосы убраны, подбородок чуть поднят. На ней было светлое платье с длинными рукавами. Правой рукой она держала мужа под локоть. Пальцы закрывала тонкая перчатка.
Подпись начиналась с должностей. Я прочёл её дважды, пока не дошёл до нужного места.
«Грэм Вейл с супругой Тесс».
За плечом Тесс стоял мужчина, которого почти целиком заслонял чужой пиджак. В длинном перечислении под снимком он значился как деловой партнёр Лукас Холт. Я прокрутил страницу обратно вверх и снова посмотрел на её лицо.
Тесс.
Теперь это имя существовало отдельно от времени на часах.
Я произнёс его вслух. В комнате оно прозвучало нелепо, как реплика актёра, которому забыли дать остальной текст.
Снимок сделали несколько месяцев назад. Синяка не было. Она улыбалась достаточно естественно, чтобы фотограф не попросил повторить. Грэм наклонился в её сторону, и его свободная рука лежала у неё на спине. При таком ракурсе нельзя было увидеть кисть.
Я приблизил ещё сильнее. Лица стали мягкими и зернистыми.
Убрал увеличение.
В статье говорилось о семьях, доступном жилье и будущем города. Грэм благодарил строительную команду. Я дочитал до конца, хотя ни одна из этих фраз не имела отношения к женщине у кассы.
Потом открыл другую ссылку.
На благотворительном ужине они сидели за столом с белой скатертью. Грэм смотрел в объектив. Тесс — куда-то справа от фотографа. В следующей заметке он один осматривал стройку в новой каске. Я заметил, что ремешок болтался расстёгнутым, и закрыл страницу.
Человека нельзя было узнать по каске. Я встречал хороших людей с расстёгнутыми ремешками. Плохих тоже. Обычно они все хотели поскорее уйти со стройки.
На столе стояла нетронутая чашка. Я сделал глоток холодной воды, решив, что это чай.
Можно было закрыть ноутбук.
В следующий раз, когда Тесс пришла бы в магазин, я мог сказать: «Как вы?» Мог спросить, нужна ли ей помощь. Мог дать телефон службы, которая занималась такими случаями, и вернуться к камерам.
Всё это требовало её возвращения.
Я открыл поиск снова.
Адрес компании вёл к офисному зданию. Там она не жила, если только «Вейл девелопмент» не предлагала своим руководителям особенно мрачный социальный пакет. Я вернулся к имени Грэма.
Через несколько минут оказался на сайте окружного оценщика недвижимости. Старая форма, узкие поля, кнопка поиска, съехавшая вправо. Здесь город обходился без обещаний будущего.
Я знал, где смотреть. Когда-то заказы начинались именно так: имя владельца, участок, ограничения, отступы от границ. Руки вспомнили раньше, чем я успел придумать причину.
В записи о собственности стояло одно имя.
Грэм Вейл.
Её имени там не было. Я отметил это, как отметил бы в чужом проекте отсутствующую опору, и пошёл дальше.
Был адрес. Маленькая схема участка. Площадь дома, год постройки, оценочная стоимость. Цифры выглядели убедительнее фотографий: за ними по крайней мере стоял человек, которому платили за точность.
Я нашёл дом на карте.
До него было двадцать три минуты. Двадцать одна без пробок.
Вид с улицы показывал подъездную дорожку, низкую каменную стену, деревья, закрывавшие часть второго этажа. Фотография была сделана летом. Листья заслоняли окна. На почтовом ящике читались цифры.
Я отодвинул ноутбук.
На экране осталось белое пятно дороги перед их домом.
Мне следовало поесть. Я разбил два яйца на сковороду, включил конфорку и начал мыть чашку. Пока тёр коричневый ободок губкой, яйца прихватились по краям. Одно порвалось, когда я перекладывал его на тарелку.
Я ел стоя. Смотрел на коробку возле кровати.
Угольник остался на простыне. Я вытер руки, убрал его в футляр между двумя листами картона и закрыл крышку. Коробка не хотела заходить обратно: край упирался в ножку кровати. Пришлось опуститься на колени и выровнять её.
Когда я поднялся, в студии стало темно.
Я включил свет над раковиной. Он освещал тарелку, мокрую губку и трещину в ламинированной столешнице. На улице кто-то хлопнул дверью машины.
Я посмотрел на карту ещё раз.
Потом на номер телефона дорожного полицейского.
Виски можно было купить завтра. Он не торопил. Но мне захотелось выйти из комнаты по делу, которое я мог назвать продавцу.
Я надел джинсы, взял кошелёк и спустился.
В прачечной было почти пусто. У дальней стены женщина складывала детские футболки. На пластиковом стуле спал мужчина, положив ладонь на мешок с бельём. Телевизор над автоматом с разменом показывал прогноз погоды без звука.
Я остановился у двери, проверил карманы. Ключи, телефон, деньги. Салфетка осталась наверху.
Моя машина стояла за зданием. На заднем сиденье лежал скребок для льда, хотя снега не было уже несколько недель. Я сел, отодвинул пустой бумажный стакан из подстаканника и включил зажигание.
В винном магазине продавец спросил, нужен ли пакет.
Я сказал, что нужен.
Бутылку он завернул в коричневую бумагу и дважды загнул верх. Всё это заняло меньше минуты. Я вышел с готовым поручением, которое больше не объясняло, почему я не возвращаюсь домой.
В машине положил виски на пассажирское сиденье.
Ехать к знакомому было незачем. Он спал перед сменой или собирался за сыном. Я мог оставить бутылку у себя до следующего дня.
Телефон лежал рядом с рычагом передач. На экране по-прежнему была карта.
Я убрал её, открыл список сообщений. Никто мне не писал.
У меня был выходной. Целая ночь, с которой я не знал, что делать. Раньше я заполнял такие ночи фильмами, содержание которых забывал к середине, или ездил в круглосуточную закусочную, где официантка подливала кофе, пока я не начинал дрожать. Иногда оставался дома и слушал, как внизу перестают работать машины одна за другой.
Я положил телефон в держатель.
До дома Вейлов теперь было двадцать две минуты.
Я не собирался звонить в дверь. Даже не знал, что сказал бы, если бы она открыла. Охранник из магазина. Тот, который поднял ваши апельсины. Тот, которому вы не давали адрес.
Я потянул ремень через грудь. Замок не защёлкнулся с первого раза.
На выезде с парковки пришлось пропустить несколько машин. В одной смеялись. В другой женщина наклонилась к ребёнку на заднем сиденье и что-то передала ему через плечо. Я ждал зелёного сигнала и смотрел на белую стрелку навигатора.
Можно было повернуть к прачечной на следующем перекрёстке.
Я проехал прямо.
Город постепенно стал ниже. Магазины сменились парковками, потом отдельными домами. Света между ними было всё меньше. Здесь прачечные держали в подсобных комнатах, за закрытыми дверями, и чужие сушилки не двигали твою кровать.
На повороте бутылка покатилась по сиденью. Я поймал её ладонью и поставил на пол.
Навигатор попросил свернуть ещё раз.
Я убавил громкость, хотя в машине никого больше не было.
Дома за лобовым стеклом стояли далеко от дороги. Над гаражами горели фонари, на газонах работали разбрызгиватели. Я невольно отмечал слишком широкие проёмы, тяжёлые кровли, опоры, обшитые досками так, чтобы казаться толще. Потом перестал. У меня не было здесь работы.
Я приехал просто посмотреть.
На нужной улице я сбавил скорость. Проверил цифры на телефоне, затем на почтовом ящике.
Каменная стена оказалась ниже, чем на снимке. За деревьями горели окна.
Я проехал мимо въезда, остановился у обочины и выключил фары.
Глава 4. Наружное наблюдение
Без фар дом казался ближе.
Я ещё немного прокатился накатом, чтобы переднее колесо не осталось под фонарём, и заглушил мотор. В старом «Форде» что-то щёлкнуло под капотом. Потом ещё раз. Металл остывал с такой обстоятельностью, будто я мог предъявить ему претензии.
До въезда Вейлов было ярдов семьдесят. Между нами стояли два дерева, почтовый ящик и кусты, подстриженные в одинаковые шары. Я видел верхнюю половину парадной двери, часть гаража и окна второго этажа. Для человека, приехавшего просто посмотреть, вполне достаточно.
Я проверил время.
Потом выключил экран телефона.
У въезда в посёлок шлагбаум стоял вертикально. На стойке висела табличка для гостей: после десяти пользоваться переговорным устройством. Я проехал в девять пятьдесят восемь. Две минуты отделяли посетителя от подозрительного человека. Теперь подозрительный человек сидел внутри, а шлагбаум наверняка уже опустился.
Дом был облицован светлым камнем. Над входом — фронтон, под ним две колонны, которым нечего было держать, кроме представления хозяина о собственном положении. Гараж занимал почти половину фасада. Архитектор попытался исправить это высоким окном над дверью и только сделал хуже: дом как будто втягивал живот перед фотографией.
Я поймал себя на том, что ищу линию перекрытия.
Она читалась по ряду окон. Слишком низкие для первого этажа, слишком тесно сбитые наверху. Крутая крыша давила на стены. Красивый камень, хорошие водостоки, дорогие рамы. Если смотреть на каждую вещь отдельно, придраться было трудно.
Я знал такие проекты. Заказчик приносил снимок дома, который нравился жене, потом просил добавить гараж на три машины, кабинет, ещё одну гостевую спальню и место для винного шкафа. После этого жена переставала приходить на встречи. Муж ещё полгода говорил от её имени.
Справа от дома оставался широкий просвет. Через него я увидел бледную полосу травы, уходившую за участок. Сначала принял её за большой соседский газон. Потом заметил дорожку для гольф-каров и низкий столбик с номером лунки.
Поле для гольфа подходило прямо к заднему двору. Ни забора, ни живой изгороди. Только несколько кустов вдоль террасы. На карте это выглядело зелёным пятном за границей участка; отсюда было видно, что граница существовала преимущественно в документах.
Сюда мог зайти кто угодно.
Я посмотрел в зеркало заднего вида.
Позади никого не было.
В доме погасло одно окно. Почти сразу зажглось другое, дальше от улицы. Человек перемещался из комнаты в комнату, а я получал об этом скудные сведения. Ни роста, ни лица. Только свет.
Я приоткрыл окно «Форда». В салон потянуло холодной землёй и водой из разбрызгивателей. Было тихо. У меня над прачечной тишина всегда содержала какой-нибудь прибор. Здесь даже холодильники, должно быть, работали с уважением к владельцам.
Через несколько минут замёрзли пальцы.
Я полез в бардачок за салфетками и вытащил серые шерстяные перчатки. Они лежали под страховкой, сложенной втрое, и старым чеком за замену масла. На большом пальце правой перчатки торчал маленький катышек.
Кейт купила их в ту зиму, когда я ещё ездил на стройки. Я вечно забывал перчатки дома и потом не мог попасть ключом в замок. Она заставила меня надеть их прямо в магазине. Проверила, достаточно ли длинные пальцы.
Я натянул сначала левую, потом правую.
Шерсть пахла бардачком.
На втором этаже что-то шевельнулось. Я подался вперёд, упёрся грудью в руль. За светлой шторой возник силуэт, задержался возле окна и исчез.
Я остался в том же положении.
Человек мог поправлять штору. Мог брать с подоконника книгу. Мог смотреть на старый седан, который припарковался на его улице и сидел без света.
Я откинулся на спинку.
Проехала машина. Большой внедорожник, медленно, с мягким шорохом шин. Свет фар прошёл по моим рукам на руле. Я наклонился к пассажирскому сиденью, будто искал что-то на полу, и сразу выпрямился. Это движение мне не понравилось больше всего за вечер.
Внедорожник свернул к соседнему дому. Открылись ворота гаража, осветив дорожку жёлтым прямоугольником. Потом закрылись.
Я завёл мотор.
На обратном пути пришлось остановиться у выездного шлагбаума. Датчик не сразу заметил «Форд». Несколько секунд я сидел перед белой полосатой палкой и ждал, когда она разрешит мне уехать.
Дома я поставил бутылку виски под раковину. Снял перчатки, положил рядом с ключами. В студии было тепло, но руки ещё долго казались холодными.
Я лёг, не раздеваясь.
Через час поднялся и проверил, сколько времени ехать до дома Вейлов в это время суток.
Двадцать одна минута.
Утром я отвёз бутылку знакомому полицейскому. Он вышел к машине в спортивных штанах, сунул пакет под мышку и спросил, разобрался ли я со своим вопросом.
— Да, — сказал я.
Он кивнул. Ему нужно было возвращаться: из дома его звали. Я был благодарен за то, что он не стал уточнять.
Остаток дня прошёл на кровати. Я просыпался от сушилок внизу, смотрел на потолок и снова закрывал глаза. В какой-то момент стало темно, и я почувствовал себя лучше. Днём следовало что-то делать со своей жизнью. Ночью можно было просто находиться в машине.
Я вымыл термос. Из крышки долго вымывались коричневые хлопья. Сварил кофе покрепче и налил до самого горлышка. Потом убрал телефон с зарядки, надел куртку и взял перчатки.
Никто не просил меня приезжать второй раз. Пришлось собрать всё самому.
На этот раз я въехал в посёлок раньше. Улица ещё не совсем вымерла: мужчина затягивал мусорный контейнер в гараж, женщина в светлой куртке вела двух маленьких собак. Она повернула голову вслед «Форду». Я смотрел прямо перед собой, удерживая скорость на отметке пятнадцать.
Парковаться на прежнем месте было глупо. Я проехал чуть дальше, к повороту, где несколько молодых деревьев были подвязаны к кольям. Отсюда хуже просматривался первый этаж, зато был виден боковой балкон.
Я достал термос и налил кофе в крышку. Пить в перчатках оказалось неудобно. Я снял правую, зажал её между коленями и обжёг язык.
В машине сразу стало чем заняться.
За окнами дом жил небольшими переменами. Свет внизу был тёплым, наверху белым. В одном из окон работал телевизор. Я узнавал его по вспышкам: синяя, белая, тёмная. Так мог выглядеть пожар в помещении, где всё время передумывали гореть.
На первом этаже появился мужчина. Только плечи и голова над спинкой дивана. Он поднял руку к лицу, потом вытянул её в сторону. Я не видел предмета в руке. Стакан, пульт, телефон. В Журнале я никогда не оставлял такие места пустыми. Придумывал занятие по положению тела и потом уже помнил его как факт.
Теперь я заставил себя отвернуться.
На соседней дорожке включились разбрызгиватели. Один бил в камень, и вода с ровным шипением разлеталась над бордюром. Я подумал о том, сколько времени можно слушать этот звук и не замечать его. В доме. Рядом с другим человеком.
Балконная дверь открылась беззвучно.
Я поставил крышку термоса на приборную панель, придерживая её ладонью.
Тесс вышла в тёмном халате или длинном кардигане. С такого расстояния ткань мало что сообщала. Волосы были собраны, лицо казалось очень светлым. Она прикрыла за собой дверь и остановилась у перил.
Я увидел огонёк раньше, чем её руку.
Сигарета поднялась ко рту. Вспыхнула. Опустилась.
На ней были перчатки.
Или мне хотелось их увидеть. Кисти выглядели тёмными на фоне светлого камня, но на балконе не горел свет. Я наклонился к стеклу и тут же вспомнил, как делал это вчера.
Она стояла неподвижно. Не ходила, не говорила по телефону. Курила и смотрела поверх поля. Дым уходил в сторону крыши, распадался в свете окна.
Я мог бы выйти из машины. Пройти по улице, как человек, которому не спится. Если бы она заметила меня, я поднял бы руку. В магазине она знала моё лицо.
Я посмотрел на свои колени, на зажатую между ними перчатку.
Что я собирался сказать после этого?
На балконе сигарета описала короткую дугу. Тесс повернула голову к улице. Я замер, хотя двигатель был выключен, фары не горели, а в салоне не было света.
Несколько секунд она смотрела в мою сторону или на дома за мной.
Потом стряхнула пепел.
За её спиной горели окна. Из освещённого дома тёмная улица — просто чернота. Это я знал по работе: ночью стекло показывает тебе только тебя самого.
Я отсчитал ещё две затяжки. На третьей сбился: она подняла руку, но огонёк не появился. Возможно, заслонила его пальцами. Возможно, я моргнул.
Когда дверь за ней закрылась, я продолжал смотреть на пустой балкон.
Кофе в крышке остыл. Я выпил его одним глотком и испачкал край куртки. Пятно было маленькое. Я растёр его перчаткой, сделал шире и оставил в покое.
До конца моего выходного оставалось несколько часов. Можно было ещё посидеть. Можно было дождаться, пока погаснут окна, и узнать хотя бы это.
Я сидел.
Сначала мне казалось, что я запоминаю дом. Потом — что дом запоминает меня: треснувшее зеркало «Форда», слабую правую фару, человека, который слишком долго не заводил мотор.
Я уехал, когда в соседнем окне отодвинули штору.
На третью ночь я приехал перед сменой.
План был простой: десять минут у дома, потом на работу. В термосе оставался утренний кофе. Свежий я не сделал — этим можно было доказать, что поездка не была настоящей подготовкой.
Шлагбаум пропустил меня в девять семнадцать. На часах в машине отставали минуты, и я проверил время по телефону. Отсюда до магазина было восемнадцать минут. Гас не любил, когда я опаздывал, хотя никогда не говорил об этом прямо. Просто начинал подробно рассказывать, как давно ему пора домой.
Я встал у поворота. Молодые деревья теперь не прикрывали салон: ветер сдул с них последние сухие листья. Я опустил солнцезащитный козырёк, не понимая, от чего именно он должен меня спрятать.
Свет горел внизу и над гаражом. Балкон был пуст.
Я открутил термос, понюхал кофе и закрыл.
Десять минут прошли.
Я уже держал ключ между пальцами, когда услышал голос.
Мужской. Слова не разобрал, только протяжный гласный и резкий конец. Звук пришёл сбоку от дома, откуда открывался вид на поле. Я опустил стекло ниже.
Ещё один голос. Выше. Слишком коротко, чтобы понять, что было сказано.
Я вынул ключ из замка зажигания.
После этого несколько секунд было тихо. Разбрызгиватели сегодня не работали. Где-то далеко захлопнули автомобильную дверь.
Потом в доме закричали.
Я не смог бы повторить слова. Даже не был уверен, были ли там слова вообще. Крик оборвался, что-то глухо ударилось о твёрдое, и следом раздался звон стекла — длиннее, чем от одного стакана. Несколько осколков ещё звякнули отдельно.
Я открыл дверь «Форда».
Одна нога уже стояла на асфальте, когда в доме снова заговорил мужчина. Теперь тише. Деловито, почти спокойно. Я смотрел на освещённый проём между шторами, ожидая увидеть хоть что-нибудь, и не видел ничего.
До входа было больше полусотни ярдов. Калитки не было. Подойти к двери, позвонить. Дождаться, пока мне откроют.
Я вернул ногу в машину и взял телефон.
На экране остался мой маршрут к магазину. Пришлось закрыть карту, открыть набор. Перчатка не давала нажать на цифру. Я стянул её зубами, бросил на сиденье.
Диспетчер ответила почти сразу.
— Девять-один-один. Что у вас случилось?
Я назвал адрес.
Она попросила повторить номер дома.
Я повторил, глядя на почтовый ящик.
— Я слышал крики. И разбитое стекло. В доме. Возможно, там бьют женщину.
— Вы сейчас находитесь внутри?
— Нет. На улице.
— Вы видели, как на неё напали?
— Я слышал.
— Есть ли у кого-нибудь оружие?
— Не знаю.
— Вы знаете людей, которые там живут?
Я посмотрел на окно над гаражом.
— Нет.
— Как вас зовут, сэр?
— Я не хочу называть имя.
Она не стала спорить. Спросила, продолжаются ли крики. Я прислушался.
— Сейчас тихо.
— Наряд направлен по адресу. Вы можете оставаться на линии?
— Пожалуйста, пришлите кого-нибудь.
— Сэр, наряд уже…
Я нажал отбой.
Телефон остался у меня в руке. Мой номер был у них. Наверное, и место, откуда я звонил. Я знал об этом достаточно, чтобы понимать: анонимность состояла только в том, что я не произнёс своё имя.
Я закрыл дверь, не хлопая.
Потом передвинул машину дальше за поворот, где мог видеть въезд Вейлов в боковом зеркале. Завёл мотор, проехал ярдов тридцать и снова выключил. Руки делали всё по порядку. Я даже включил поворотник на пустой улице.
Патруль приехал через семь минут.
Без сирены. Синий и красный свет скользнул по деревьям, погас, и машина остановилась на дорожке перед гаражом. Из неё вышли двое. Один поправил ремень, второй посмотрел на окна.
Я чуть опустился в сиденье.
Входная дверь открылась раньше, чем они успели подойти.
Грэм стоял на пороге в светлом халате. Я узнал его по фотографии, хотя здесь он был без пиджака и без ножниц. Он придерживал дверь одной рукой. Другую протянул старшему из патрульных.
Они пожали руки.
Грэм назвал обоих по именам. Имена долетели до меня неразборчиво, но интонация была ясной: человек встретил знакомых, которым не ожидал открыть в такой час.
Он что-то сказал и улыбнулся.
Один из полицейских тоже улыбнулся. Второй остался на ступеньку ниже и оглянулся на улицу. Я прижал телефон экраном к бедру.
Все трое вошли в дом.
Дверь закрылась.
Я выпрямился. Из этого положения вход не был виден в зеркале, пришлось повернуть голову и смотреть через заднее боковое стекло. Ремень безопасности впился в шею. Я расстегнул его.
Может быть, теперь они разговаривали с ней отдельно. Может быть, просили показать руки, снять очки, объяснить, откуда стекло. В магазине она плакала из-за трёх апельсинов. Здесь было двое людей с оружием и правом задавать вопросы.
Я посмотрел на время.
До смены оставалось двадцать две минуты.
Наверху зажёгся свет. Я сразу подался к стеклу. Но за окном никто не появился, и свет погас меньше чем через минуту.
Дверь открылась снова.
Первым вышел полицейский, который стоял на нижней ступеньке. За ним второй. Грэм остался в проёме. Теперь он держал халат у горла, словно только что заметил холод.
Они ещё немного поговорили.
Я ждал, что появится Тесс. Сядет в машину. Хотя бы выйдет на крыльцо.
Грэм рассмеялся. Негромко. Смех легко прошёл через пустую улицу, и от этого я расслышал его лучше, чем крик.
Патрульные вернулись к машине. Один заглянул в телефон, прежде чем сесть. Второй поправил что-то у плеча и сказал в рацию несколько слов.
Когда они выехали с дорожки, с момента их приезда прошло десять минут.
Я сидел неподвижно, пока задние огни не исчезли за поворотом. Грэм ещё секунду смотрел им вслед. Потом закрыл дверь.
Дом снова стал таким же, как вчера.
Я нашёл в списке недавних вызовов номер экстренной службы. Палец завис над экраном.
Сказать, что они уехали? Они знали. Сказать, что он смеялся? Я представил, как диспетчер попытается записать это в нужную графу.
В кухонном окне мелькнула тень. Я не понял чья.
На часах было девять сорок восемь.
Я убрал телефон и завёл двигатель. Слишком сильно повернул ключ, уже после того как мотор заработал. Стартер взвизгнул. Я выругался и ударил ладонью по рулю.
Звук получился слабый. Почти смешной.
На выезде шлагбаум открылся сразу.
До магазина я доехал за шестнадцать минут. На одном перекрёстке пришлось тормозить перед жёлтым. Крышка термоса скатилась с пассажирского сиденья, и я оставил её под ногами.
Гас стоял у комнаты охраны в куртке. В одной руке держал пакет с едой, в другой — бумажный стакан. Увидев меня, он посмотрел на настенные часы.
— Четыре минуты, — сказал я.
— Пять. Наши спешат на минуту, но сегодня не в твою пользу.
Я протиснулся мимо него и положил ключи на стол.
— Извини.
— На дороге что-то?
— Долго собирался.
Он не пошёл к выходу. Я включил кофеварку, хотя в колбе ещё оставалось немного его кофе. Выключил. Поставил термос на пол возле стула.
— Ты спал вообще? — спросил Гас.
— Спал.
Он наклонил голову, разглядывая меня без стеснения, с каким обычно смотрел на рыбу, о размере которой ему врали.

