
Полная версия:
Ночная смена
В два тридцать девять я закрыл Журнал, оставив внутри ручку.
Двери разошлись в два сорок две.
Вошёл мужчина в шортах и расстёгнутой куртке. Под курткой была майка, а на ногах — домашние тапочки. Он купил средство от изжоги и семейную пачку острых кукурузных чипсов.
Я дождался, пока он уйдёт, и записал время её отсутствия. Потом зачеркнул.
Чёрная линия получилась слишком аккуратной. Под ней всё читалось.
На третью ночь у кассы самообслуживания заменили рулон чековой ленты. Работник оставил на корпусе отвёртку, и я позвонил на служебный телефон, чтобы он её забрал. Через минуту отвёртка исчезла. Затем вернулась: он забыл закрыть крышку.
Я наблюдал за этим с благодарностью. На несколько минут у меня было законное занятие.
Позже я проверил предыдущие записи ещё раз. Уже не подряд. Открыл середину, прочёл, закрыл. Сделал кофе. Открыл снова.
«Не смотрит на телефон».
Запись была неверной. Я видел телефон у неё в руке, когда она однажды остановилась перед молочным отделом. Не помнил, зажёгся ли экран. Возможно, она проверила время. Возможно, прочла сообщение. Я зачеркнул «не смотрит» и оставил остальное.
Получилось: «На телефон».
Я закрыл тетрадь.
К половине третьего в магазине осталась только кассирша и человек у полки с моющими средствами. Он держал бутылку близко к лицу, стараясь прочесть надпись. Я мог увеличить картинку и рассмотреть его лучше. Вместо этого вывел на большой экран вход.
В два пятьдесят кассирша пошла поправлять стойку с журналами. Я видел, как она подняла с пола обёртку, скомкала и зажала в кулаке. Входная дверь не двигалась.
Три ночи.
Я написал это на нижней строке, отдельно от времени и покупок. Посмотрел на слова. Приписал: «Нет».
Теперь запись выглядела как ответ на вопрос, которого никто не задавал.
Под утро Гас нашёл меня с чашкой у выключенной кофеварки.
— Там что, проросло? — спросил он.
— Похоже, кончилось.
— В кувшине или вообще?
Я поставил чашку.
Он включил воду, вытряхнул старый фильтр. Делал всё медленно, с непонятным мне удовольствием человека, которому скоро предстояло прожить день.
— У тебя кто-нибудь заболел?
— Нет.
— А то вид такой.
Я отошёл от стола, чтобы он мог выдвинуть ящик с фильтрами.
— Одна покупательница перестала ходить, — сказал я.
Гас вытащил фильтр, разлепил края.
— Угу.
— Постоянная. Приходила каждую ночь.
— Может, стала спать.
Он вставил фильтр и посмотрел на меня. Я ждал, что он добавит что-нибудь ещё. Гас обычно добавлял.
Но он только спросил:
— Кофе будешь?
Я сказал, что домой.
На четвёртую ночь я пришёл на одиннадцать минут раньше. Гас ещё не успел выбросить контейнер из-под ужина.
— Вторник через три дня, — сказал он.
— Знаю.
— Просто чтобы у нас обоих совпало.
Он собрал вещи, а я занял его место. Стул был тёплым. От этого мне всегда казалось, что я тороплю человека уйти.
Первые часы прошли без происшествий. Парень с красными глазами купил два энергетика и пакет льда. Водитель грузовика долго не мог вспомнить код карты, потом вынул из кошелька бумажку. В час сорок кто-то разлил у холодильника сливки. Работник принёс швабру и жёлтый знак с падающим человечком.
Я записал сливки в настоящий журнал.
Личный лежал в нижнем ящике. Я выдвинул ящик, проверил, на месте ли он, и закрыл.
В два тридцать восемь я смотрел на вход. Сознательно. Больше не притворялся, что мне нужен общий вид торгового зала.
Она вошла в два сорок одну.
Я не сразу узнал её. Дело было в волосах: они остались под воротником пальто, и лицо выглядело уже. Потом я увидел перчатки.
Чашка стояла рядом с локтем. Я задел её, и холодный кофе перелился через край на стол. Поставил чашку в сторону, нашёл бумажное полотенце. Пока промакивал лужу, женщина уже взяла корзину.
Я переключился на молочный отдел.
Она шла медленнее обычного. Или я впервые следил за каждым шагом. Левой рукой придерживала корзину, правой расстегнула сумку, что-то проверила и закрыла. У холодильника постояла, не открывая дверцу.
Я наклонился к экрану.
Тёмные очки сидели чуть ниже. Под краем правой линзы виднелось пятно. При таком свете кожа часто приобретала неправильный цвет: зеленоватые виски, серые губы. Я прибавил яркость. Пятно осталось.
Когда она повернулась к фруктам, я увидел его с другой камеры. Синяк выходил из-под оправы на скулу.
Я убавил яркость обратно.
Женщина взяла один апельсин, потом второй. Третий подняла, задержала в руке и положила к остальным. У меня почему-то отпустило плечи. Она делала привычные вещи. Корзина, молоко, три апельсина. Пальто застёгнуто до самого верха.
Возле касс она остановилась.
Кассирша обслуживала мужчину с полной тележкой. По ленте ехали банки супа, хлеб, упаковки воды. Мужчина выкладывал товар, не глядя по сторонам. Женщина прошла мимо него к кассе самообслуживания, ближайшей к выходу.
Я вывел четвёртую камеру.
Оттуда была видна стойка, её плечо и часть лица. Она поставила корзину на площадку и несколько секунд держала руки на ручках. Потом достала молоко.
Сканер пискнул.
Она поставила бутылку в зону упаковки и взяла апельсины. Все три сразу, прижав к груди ладонью. Один выскользнул. Она попыталась поймать его, и два других тоже упали.
Звука я ещё не включил. На экране всё произошло бесшумно: один апельсин ударился о край стойки, второй покатился под соседний терминал, третий остановился возле её ботинка.
Она смотрела вниз.
Я ждал, что она наклонится. Потом подумал, что наклоняться ей больно.
Она подняла руку к лицу и остановила её, не коснувшись очков. Плечи дёрнулись. Один раз. Ещё.
Я включил звук.
— Неизвестный товар, — сказал терминал.
Она стояла, опустив голову. Кассирша спросила у мужчины, нужен ли ему лёд в отдельном пакете.
Я уже держался за ручку двери.
По инструкции я должен был связаться с кассиршей. Она могла подойти, помочь, при необходимости вызвать старшего. Я два года выходил из комнаты по расписанию, по вызову, на сработавший датчик. Даже за водой шёл, когда наступало время обхода.
Дверь закрылась за моей спиной.
В коридоре горела половина ламп. На полу у стены лежал обрывок упаковочной ленты. Я переступил через него и вышел в торговый зал.
Там пахло средством для пола и горячим хлебом, который размораживали к утру. Всё оказалось громче, чем в комнате. Холодильники, ролик кассовой ленты, голос мужчины, повторявшего, что пакет ему не нужен.
Женщина стояла там же.
С близкого расстояния я увидел слезу у края очков. Она добралась до щеки и исчезла за воротником. Рот женщина держала закрытым, будто ещё можно было ничего не заметить.
— Сейчас, — сказал я.
Она повернулась ко мне так резко, что я остановился.
— Апельсины, — добавил я.
Самый близкий лежал между нами. Я поднял его, потом встал на одно колено у соседней кассы. Второй закатился за ножку стойки. Пришлось вытянуть руку почти до плеча. На рукаве осталась серая пыль.
Третий я нашёл возле стойки с подарочными картами.
Когда поднялся, она уже вытирала щёку перчаткой. От этого только стало мокрее.
— Они грязные, — сказала она.
Голос был тот же, низкий, только теперь в нём что-то сломалось.
— Я принесу другие.
— Нет. Не надо.
Я стоял с тремя апельсинами в руках.
— Их всё равно чистить, — сказала она.
— Да.
Я положил их рядом с корзиной. Один был мягким в месте удара. Я повернул его в ладони, и она заметила.
— Этот тоже.
Я положил и его.
Терминал предложил отсканировать следующий товар. На экране вращалась картинка пластиковой бутылки, хотя бутылка уже стояла на другой стороне.
— Простите, — сказала женщина.
— Всё нормально.
Она покачала головой. Не мне. Кому-то, кто успел сказать это раньше.
Я сунул руку в карман. Там лежали ключи, колпачок от ручки и сложенная бумажная салфетка, которую я взял вместе с ужином. Салфетка осталась чистой. Я развернул её наполовину и протянул.
Женщина посмотрела на мою руку.
Этой паузы хватило, чтобы я вспомнил пыль на рукаве, тёмную полосу на манжете, слишком короткие ногти. Я держал салфетку за самый край.
Она взяла.
— Спасибо.
Кассирша наконец посмотрела в нашу сторону.
— Всё в порядке?
— Да, — быстро сказала женщина.
Я обернулся.
— Просто упали фрукты.
Кассирша кивнула. Мужчина у неё спросил про купон. Она снова повернулась к экрану.
Женщина осторожно прижала салфетку под очками. Я отвёл глаза на терминал. На нём была кнопка вызова сотрудника и картинка довольной семьи с бумажными пакетами. Все четверо смотрели прямо на меня.
— Вам помочь закончить? — спросил я.
Она убрала салфетку от лица.
— Я могу сама.
— Конечно.
Я отступил на полшага, но не ушёл. Она взяла апельсин, провела над стеклом. Ничего не произошло.
— Тут надо выбрать, — сказал я и указал на кнопку.
— Знаю. Я просто…
— Да.
Она нажала на экран. Перчатка скользнула, кнопка не сработала. Тогда она надавила костяшкой пальца. Открылся список фруктов.
Я смотрел на её левую руку. На узкую полоску ткани между рукавом и перчаткой. Кожи не было видно совсем.
Она выбрала апельсины, положила их на весы и дождалась сигнала. Сделала это медленно, точно, как человек, который несёт до края стола переполненный стакан.
— Сигареты, — сказала она, посмотрев в сторону обычной кассы.
— Я позову.
— Не нужно. Сегодня не нужно.
На щеке блестела мокрая дорожка. Синяк под очками был темнее по краю, ближе к носу уходил в жёлтый. Я заметил, что смотрю, и перевёл взгляд ей на рот.
Она сжала салфетку.
— Спасибо. Вы первый, кто заметил.
Я услышал, как у обычной кассы открывается денежный ящик.
Сказать «что заметил?» было бы просто. Я мог спросить, нужна ли ей помощь, нужно ли кому-нибудь позвонить. На моей рубашке была нашивка охраны. В комнате лежал список телефонов на случай пожара, кражи, травмы. Для каждого случая существовала отдельная строка.
— Вы можете посидеть, — сказал я. — У нас в коридоре есть стул.
Она посмотрела мимо меня, на служебную дверь.
— Мне нужно домой.
— Хорошо.
Я сказал это слишком быстро.
Женщина положила салфетку на край терминала и сунула в купюроприёмник смятую десятку. Автомат подумал и высыпал сдачу в лоток. Она её не взяла.
— Пакет? — спросил я.
Она кивнула.
Я расправил пластиковый пакет. Она положила в него молоко, потом апельсины. Раздавленный повернула мягким боком вверх. Я протянул ей чек. Она взяла его, не глядя, и сунула в сумку.
Я хотел сказать что-то ещё. Подходящей фразы не оказалось. «Берегите себя» звучало как надпись на обороте магазинной карты. «Приходите ещё» — как просьба.
— Спасибо за салфетку, — сказала она.
— Пожалуйста.
Она подняла пакет. Я освободил ей дорогу.
Проходя мимо, женщина на секунду посмотрела мне в лицо. Очки мешали понять, встретились ли наши взгляды. Я всё равно кивнул.
У дверей она поправила сумку на плече.
Я остался возле терминала. На экране уже предлагали следующему покупателю начать покупки. Пустая корзина стояла поперёк площадки. Я взял её и повернулся к стопке у входа.
Салфетка лежала там, где она её оставила.
Дважды сложенная, с влажным уголком. На сгибе остался бледный мазок, синий с жёлтым. Тушь, наверное.
Обычная дешёвая бумага, слишком тонкая даже для того, для чего её выпускали.
Рядом со стойкой было мусорное ведро. Я сделал к нему шаг и остановился. Потом взял салфетку за сухой край.
Кассирша попросила мужчину расписаться на чеке возврата. Он стал искать ручку. Я сложил салфетку ещё раз, мокрой стороной внутрь, и убрал в карман брюк.
Корзину отнёс к остальным.
Через стекло было видно, как женщина пересекает парковку. Вне кадра она оказалась гораздо дальше, чем я ожидал. Белые линии парковочных мест делили асфальт на длинные пустые ячейки. Она шла между ними, держа покупки в правой руке.
Я подошёл ближе к двери.
На улице было холодно. Воздух добирался до меня каждый раз, когда створки расходились от движения у датчика. Я отступил на шаг, чтобы они закрылись.
Женщина остановилась возле чёрного кроссовера в дальнем ряду. Вспыхнули поворотники. Она открыла заднюю дверь, поставила покупки, потом села за руль.
Машина несколько секунд стояла с включёнными фарами. Свет лёг на пустые места напротив. Я держал руки в карманах и чувствовал салфетку кончиками пальцев.
Кроссовер подал назад, развернулся и поехал вдоль фасада, к выезду. Когда он проходил перед входом, свет магазина попал на задний номер.
Я прочёл его.
Потом повторил про себя.
Три буквы. Четыре цифры.
Машина остановилась у края дороги, пропуская пикап. Я ещё раз проверил номер. Ни одной буквы не перепутал.
За моей спиной пискнула касса.
Я вернулся в комнату охраны. На экранах всё оставалось таким, каким я это бросил. Шестнадцать прямоугольников. Моё пустое кресло. Кофейная лужа, которую я не до конца вытер.
На четвёртой камере был виден терминал, возле которого мы стояли. Никого рядом.
Я открыл нижний ящик и достал Журнал. Ручка лежала между страницами с зачёркнутым временем. Я вынул её, перевернул лист.
«02:41. Пришла».
Ниже написал: «Молоко. Три апельсина. Без сигарет».
Потом — «Чёрный кроссовер».
Я помнил номер целиком. Написал его сразу, не делая пауз между знаками. Подчеркнул последнюю цифру, потому что нижняя часть вышла слишком бледной.
В журнале происшествий я мог бы объяснить каждую запись. Дверь заедала. Лампа перегорела. Человек упал, потребовалась помощь.
Я посмотрел на номер и поднёс ручку к строке под ним.
Пустое место оставалось пустым.
Глава 3. Несущие стены
В восемь утра внизу включили сушилки.
Кровать дрогнула. На тумбочке задребезжала ложка в чашке, и я придержал её пальцем, хотя проще было вынуть. Потом ещё минуту сидел с пальцем в чашке.
Моя студия находилась над прачечной. Одна комната, кухонный угол, ванная, в которой приходилось выбирать, что открыть — дверь или ящик под раковиной. За окном висела пожарная лестница. На ней лежал окурок, оставшийся от предыдущего жильца. Я прожил здесь два года и ни разу его не убрал.
Смену я сдал в шесть. Гас принёс в бумажном пакете два пончика и рассказал, что на озере поднялась вода. Один пончик предложил мне. Я отказался. По дороге домой купил такой же на заправке.
Теперь пакет лежал на полу возле ботинок.
Я снял рубашку, повесил её на спинку стула и проверил карман брюк.
Салфетка высохла. Уголок затвердел, на сгибе бумага почти расползлась. Я положил её на стол и придавил чеком с заправки. От отдельного места для неё было бы хуже. От выброшенной — тоже.
В студии пахло нагретым бельём. Запах проходил через пол, въедался в полотенца и постель, так что даже грязные носки у меня пахли чужой чистотой. Иногда внизу кто-нибудь перегружал машину. Тогда к ровному гулу добавлялись удары, и я по ним определял, сколько ещё осталось до конца отжима.
Я лёг, не раздвигая штор.
На потолке над кроватью шла трещина. Тонкая, от угла к плафону. Я осматривал её при въезде, потом через месяц, потом перестал. Штукатурка. Ничего несущего.
В девять пятнадцать я перевернул подушку.
В девять сорок выпил воды.
В десять достал телефон и проверил, завёл ли будильник, хотя в ближайшую ночь мне не нужно было на работу.
На экране оставалась заметка с номером кроссовера. Я переписал его из Журнала перед уходом. Хотел сфотографировать страницу, но в кадр попадали соседние записи, и я почему-то предпочёл набрать семь знаков вручную.
Я закрыл заметку.
Из прачечной донёсся стук. Несколько тяжёлых ударов, короткая пауза, ещё один.
Я сел.
Потом спустил ноги на пол и некоторое время смотрел на них, пока не понял, что они мёрзнут.
Под кроватью стояла коробка. Её задвинули туда при переезде: двое грузчиков, которым я платил наличными и которые спрашивали только о том, что нужно нести следующим. На боку чёрным маркером было написано «КУХНЯ». Надпись принадлежала Кейт. Под ней моей рукой было добавлено: «НЕ СТАВИТЬ СВЕРХУ».
Я вытащил коробку за прорезь в картоне.
Сверху лежал альбом с образцами бумаги. Под ним — рейсшина, три угольника, тубус, циркуль в футляре и набор механических карандашей. Половина вещей стала лишней ещё до того, как лишним стал я. Работали мы давно на компьютерах, но у меня оставалась привычка сначала проводить линию рукой. Так я лучше видел, где она врёт.
На прозрачном угольнике засохла полоска клея. Я попробовал соскрести её ногтем.
Из конверта под альбомом выскользнула фотография навеса.
Его снимали до открытия торгового центра на Линкольн-стрит. Низкое вечернее солнце, чистый бетон, стекло ещё без отпечатков ладоней. Навес выступал над тротуаром на двенадцать футов. Тонкая линия, которую на совещаниях называли лёгкой. Девелоперу нравилось это слово. Лёгкость стоила дешевле, чем объяснение того, что удерживает несколько тонн над человеческими головами.
Я помнил, где стоял фотограф. Сам показал ему точку.
На другой фотографии той же точки уже не существовало. Там лежали обломки.
Пять лет назад я узнал, что бетон падает не так, как в кино. В кино сначала бывает предупреждение. Треск, бегущая по поверхности линия, время поднять голову. У нашего навеса что-то сухо щёлкнуло внутри, потом звук стал таким большим, что отдельные его части я восстановил гораздо позже, из чужих рассказов.
В тот день я приехал посмотреть водоотвод. После дождя у входа стояла вода, управляющий прислал три письма с восклицательными знаками. Я уже вышел из машины, когда услышал удар.
Девушка стояла под навесом. Ей было девятнадцать. Училась в колледже, подрабатывала через дорогу, пришла за кофе между сменой и занятиями. Эти сведения я узнал из газеты. В первые минуты я видел только край кроссовки и шнурок, лежавший в серой воде.
Я не видел, как она подошла.
Это потом мучило меня почти так же сильно, как остальное. Я мог описать ширину тротуара, шаг опор, способ крепления облицовки. Не мог сказать, в какой руке она несла стакан.
С тех пор я записывал всё. Кто в какой руке держит корзину, кто сколько стоит у полки, кто смотрит вверх, проходя под козырьком входа. После навеса я не мог позволить себе что-нибудь не заметить. Тетрадь была дешевле терапевта.
Я положил фотографию лицом вниз.
Расследование заняло девять месяцев. Несколько человек получили зарплату за то, что подробно объяснили друг другу мои чертежи. Вскрыли соединения на уцелевшем участке. Сопоставили проектные спецификации с тем, что подрядчик установил на самом деле. На фотографиях из отчёта детали лежали рядом с измерительной линейкой, аккуратно разложенные, будто их можно было вернуть в правильном порядке и получить другой результат.
Мои расчёты подтвердились. Проект соответствовал нормам. Причиной назвали крепёж, который заменили на стройке без согласования.
Адвокат позвонил в четверг.
— С вас всё снято, — сказал он.
Я стоял у посудомоечной машины. В руке держал тарелку с засохшим яйцом.
— Коул? Вы меня слышите?
— Да.
— Это хорошая новость.
— Я понимаю.
Он подождал, чтобы я добавил что-нибудь подходящее. Потом заговорил о копиях документов.
Кейт принесла домой еду. Не помню какую. Помню белые картонные коробки и то, как она освобождала для них стол, перекладывая мои бумаги на подоконник.
— Он сказал, всё закончилось? — спросила она.
— Для меня.
— Я спрашиваю про расследование.
— Да.
Она долго искала в ящике открывалку, хотя вино было с винтовой крышкой. Я видел это и ничего не сказал.
Мы прожили вместе ещё почти год.
Под конец Кейт перестала спрашивать, как прошёл мой день. Не из жестокости. Я не отвечал, и ей надоело каждое утро подходить к закрытой двери. Она предлагала пройтись, поехать к воде, сменить квартиру. Я соглашался. Потом находил причину остаться.
В тот вечер, когда она собрала чемодан, я сидел на кухне перед ноутбуком. На экране была открыта фотография соединительного узла. Я увеличил её так сильно, что металл распался на квадраты.
Кейт остановилась у стола.
— Посмотри на меня.
Я посмотрел.
Она держала в руке зарядку. Длинный белый провод волочился по полу.
— Я больше не могу.
Я помнил, что спросил, можно ли нам поговорить утром. Как будто утром у меня появилось бы что сказать.
— Я живу с призраком, Коул.
Она не повысила голос. Подняла провод, намотала его на ладонь и убрала в сумку.
Я мог попросить её остаться. Для этого пришлось бы встать.
Внизу закончился отжим.
Я убрал фотографию в конверт, но коробку под кровать не задвинул. Сел на край матраса с угольником в руке. Провёл большим пальцем по скошенной кромке. Когда-то я мог целый день держать такой инструмент и вечером не помнить, что держал.
Телефон лежал на простыне.
Я открыл контакты, прокрутил вниз, вернулся на несколько строк. Номер дорожного полицейского сохранился с тех времён, когда я ещё пытался получать ответы у людей в форме.
Он дежурил на Линкольн-стрит после обрушения. Забрал у меня ключи, потому что я собирался уехать, а руки не слушались. Позже вернул их в больнице. Потом мы пару раз встречались в баре. Он говорил о разводе, я делал вид, что слушаю. Этого хватило для знакомства, которое не требовало поздравлений с днём рождения.
Я нажал вызов.
Он ответил не сразу.
— Эллис?
— Привет.
— Ты видел время?
Я посмотрел на часы. Одиннадцать двадцать.
— Ты после ночной?
— Был. До твоего звонка.
— Извини.
Он вздохнул. Что-то зашуршало, потом щёлкнула зажигалка.
— Что случилось?
Я сказал:
— Мне нужно узнать, кому принадлежит машина.
На другом конце стало тихо.
— Ты попал в аварию?
— Нет.
— Тебя задели?
— Нет.
— Тогда зачем?
Я посмотрел на салфетку под чеком.
— Одна женщина приезжает в магазин. Последний раз была… расстроена. Я хочу убедиться, что с ней всё нормально.
— И решил начать с регистрации автомобиля.
— Другого у меня нет.
Он затянулся. Я слышал это по телефону.
— Она просила тебя?
— Нет.
— Есть причина звонить патрульным?
— Не знаю.
— Тогда начни с этого. Если есть причина, звони. Если нет, спроси её, когда снова придёт.
— Я бы хотел знать имя.
— Дамам иногда задают этот вопрос лично.
Я ничего не ответил.
Внизу загудела следующая машина.
— Коул, у меня сын в эти выходные. Я не хочу ехать давать объяснения из-за какой-нибудь твоей истории.
— Мне нужно только имя. Я не стану тебя упоминать.
— Так обычно и начинают.
Я встал, открыл холодильник, закрыл. Там лежали два яйца и контейнер, который следовало выбросить.
— Я всё ещё должен тебе бутылку, — сказал я.
— Ты мне ничего не должен.
— Значит, будет подарок.
Он выругался тихо, без особенного чувства.
— Пришли номер. Посмотрю, когда встану. Ничего не обещаю.
Я отправил семь знаков прежде, чем он закончил разговор.
Потом сел за стол. Телефон положил экраном вниз, перевернул обратно.
Я представлял, как женщина входит в дом с пакетом. Ставит молоко в холодильник. Кладёт апельсины в миску или оставляет в пакете. На этом картинка обрывалась. Дальше мне приходилось придумывать комнаты, голос из коридора, человека, который спрашивал, почему она так долго.
Я налил воды в чайник. Включил его и только потом заметил, что не снял чашку с тумбочки.
В час я всё-таки уснул.
Проснулся от звонка в четыре с небольшим. На щеке отпечатался шов подушки, во рту было сухо. Несколько секунд я не понимал, откуда идёт голос.
— Слышишь меня?
— Да.
— Машина зарегистрирована на компанию. «Вейл девелопмент».
Я потянулся к столу за ручкой.
— Как пишется?
Он повторил.
— Имя водителя есть?
— Это регистрация, Коул. Машиной может пользоваться кто угодно. Директор, бухгалтер, чья-нибудь тёща. По номеру я не скажу, кто сидел за рулём прошлой ночью.
— Адрес?
— Адрес компании. Дальше сам. И больше с этим не звони.
Я записал название на обороте конверта за электричество.
— Спасибо.
— Обычный подойдёт. Без подарочной коробки.
— Что?
— Виски. Мне стеклянный гроб для бутылки ни к чему.
Он отключился.
Я ещё немного подержал телефон у уха, потом открыл ноутбук.
Он долго просыпался. Я сидел перед серым экраном, нажимая на край стола ногтем. Сеть прачечной иногда пропадала, когда кто-нибудь внизу запускал микроволновку. Сейчас соединение держалось.

