Читать книгу Ночная смена (Алекс Норвел) онлайн бесплатно на Bookz
Ночная смена
Ночная смена
Оценить:

4

Полная версия:

Ночная смена

Алекс Норвел

Ночная смена

Ночная смена

Глава 1. Журнал смены

02:40. Апельсины. Опять апельсины.

Я написал это на последней свободной строке и перевернул страницу. Ручка оставила на следующем листе три вдавленных слова. Если провести пальцем, можно было прочитать их с закрытыми глазами.

Тетрадь лежала слева от мониторов. На обложке я вывел «Журнал», хотя настоящий журнал смены, в котором полагалось отмечать неисправности и происшествия, хранился в ящике под телефоном. В настоящем за последние три недели значилось: «Мигает лампа над погрузочной площадкой». Потом: «Лампа заменена». Потом лампа снова замигала, но это я уже не записал.

В моей тетради за те же три недели женщина купила двадцать семь апельсинов.

Возможно, больше. Поначалу я не считал.

В десять вечера Гас ждал меня у комнаты охраны с пустым пластиковым контейнером в руках. На дне осталось что-то оранжевое. Макароны или рыба. Он всегда приносил еду, которую приходилось соскабливать.

— В субботу поеду до рассвета, — сказал он вместо приветствия. — Пока лодки не распугали всё живое. Есть место с берега, даже лодка не нужна.

Я снял куртку.

— Хорошо.

— Это не оценка места, Коул. Это приглашение.

— Понятно.

Он подождал. Я повесил куртку на крючок, удерживаемый в стене одним винтом. Винт торчал под углом. Каждый вечер я замечал его и каждый вечер вешал куртку.

— В шесть утра закончу, — сказал я.

— Я знаю, когда ты заканчиваешь. Я здесь работаю.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Потому что в шесть пятнадцать можно уже сидеть у воды.

Гас посмотрел на контейнер, словно там могло остаться ещё какое-нибудь убедительное предложение. Ему было шестьдесят. Под форменной рубашкой угадывалось крепкое тело, которое с годами обросло мягкими пристройками. На пальце у него остался светлый след от кольца. Само кольцо он носил на цепочке под майкой; иногда доставал, пока ждал, когда закипит кофеварка.

— Не в эту субботу, — сказал я.

— У тебя планы?

— Спать.

— Сон без рыбы — просто потерянное утро.

Он сказал это без особой надежды. Потом снял со спинки стула свою ветровку и стал искать ключи. Они лежали у кофеварки. Я подвинул их к нему.

— Южная дверь заедает, — сказал он. — Дёрни на себя, прежде чем закрывать. И касса у сигарет опять не читает купоны. Если начнут орать, не подходи сразу. Пусть сначала попробуют пережить это самостоятельно.

— Ладно.

— Кофе свежий.

Я потрогал стеклянный кувшин. Тёплый.

— Насколько?

— По геологическим меркам — только что.

Он засмеялся один. Я взял кружку.

Гас остановился в дверях.

— Там тихо. Может, и у тебя будет тихо.

— Надеюсь.

— Я про голову.

Я налил кофе. Он не стал ждать ответа.

Через минуту на шестнадцатом экране Гас пересёк парковку. Подёргал дверцу пикапа, вернулся к карманам, наконец открыл. Прежде чем сесть, посмотрел в сторону магазина. С такого расстояния не было видно, махнул ли он рукой. Я решил, что нет.

Комната охраны прежде служила кладовой. На стене за мониторами сохранились прямоугольники от полок, а возле пола — чёрный след от колеса тележки. Окна не было. Вентиляция выдавала порцию холодного воздуха каждые несколько минут, причём чаще всего мне в шею.

Шестнадцать камер. Кофеварка. Телефон. Два стула, один из которых предназначался для человека, совершившего что-нибудь достаточно серьёзное, чтобы ждать полицию, но недостаточно серьёзное, чтобы его положили на пол. Обычно на нём лежала моя куртка, когда крючок окончательно вываливался из стены.

Камеры показывали вход, кассы, проходы, погрузочную площадку, парковку. У каждой было собственное представление о цвете. В овощном отделе люди казались больными. Возле морозильников — уже выздоравливающими, но ещё не вполне. Четвёртая висела над площадкой между кассами и выходом. Она видела лица тех, кто уходил, если они не смотрели в чек или в телефон.

Звук передавала только камера у касс. Я обычно держал его выключенным. Писк сканеров проходил сквозь стену и без технической помощи.

В начале смены я проверил заднюю дверь, прошёл вдоль морозильников и вернулся через отдел бытовой химии. У прилавка с мясом стояли два закрытых контейнера на колёсах. Пахло мокрым картоном и средством для пола. Ночная кассирша кивнула мне, не переставая считать купоны. Я кивнул в ответ. Мы оба берегли силы для людей, которым платили за право с нами разговаривать.

В двадцать три с небольшим приехал дальнобойщик.

Он всегда входил боком, хотя двери разъезжались достаточно широко. Огромная куртка, кепка, короткие ноги. Перед кассой он снимал очки и долго тёр переносицу двумя пальцами. Я видел его раза четыре. Каждый раз он покупал пакет льда, холодное мясо, хлеб и два банана, один из которых съедал ещё на парковке.

В ту ночь кассирша попросила его вернуться и взвесить бананы. Он постоял, глядя на них, потом отнёс к весам. Ни жеста, ни слова. Только когда наклонился за наклейкой, его плечи опустились так низко, что куртка натянулась на спине.

В тетради я записал: «23:11. Дальнобойщик. Просела крыша».

Подумал и дописал: «К утру доедет».

Откуда мне было знать, доедет ли он.

Я зачеркнул вторую фразу.

Раньше по вечерам я рисовал. План первого этажа на салфетке, разрез лестницы на обороте конверта. Стоило где-нибудь сесть, и рука сама находила угол, от которого можно было начать. Теперь я смотрел на людей и видел то же самое: пролёт слишком широк, опора смещена, здесь держится, здесь давно пора разгрузить.

Пользы от этого было примерно столько же.

В половине двенадцатого пришла старуха за кошачьим кормом. Маленькая, прямая, в плаще с затянутым поясом. Она брала банки по одной, проверяла крышку большим пальцем и ставила в корзину. Двенадцать штук. Потом вынимала одну и меняла на другую.

У неё была тележка для покупок с собственными колёсами, складная, с клетчатой сумкой. В магазинную она её не ставила. Тащила за собой, а корзину несла на сгибе локтя. При каждом шаге банки тихо ударялись друг о друга.

Я вышел за водой, когда она остановилась перед кассой.

— Там на полке ценник другой, — сказала она.

Кассирша взглянула на экран.

— Скидка на упаковку из двенадцати.

— Здесь двенадцать.

— Она должна быть упакована.

Старуха посмотрела на банки, затем на меня. Я был в форме, и это делало меня соучастником.

— Я принесу, — сказал я.

— Мне не нужны все с курицей. Они курицу не едят.

Я остановился.

— Какие вам нужны?

Она перечислила. Четыре вкуса, по три банки каждого. Кассирша провела пальцем по строке на экране, позвала старшего и получила разрешение вручную изменить цену. Старуха следила за каждой цифрой.

Пока ей печатали чек, я придержал её сумку, чтобы она сложила покупки. Сумка пахла стиральным порошком. На дне лежала одинокая картофелина.

— Не мните, — сказала она.

Я отпустил ткань.

— Я про чек.

Она убрала его во внутренний карман, тщательно расправив.

Старые кирпичные дома иногда выглядели именно так. Перекосившаяся веранда, ржавые водостоки, зато входная дверь закрывалась с первого раза. Внутри могли жить шесть кошек. Или двенадцать. Я не знал, кому она покупала корм, и не собирался превращать это в расследование.

Вернувшись, я записал: «23:34. Кошачий корм. Проверяет сдачу».

Это было ближе к тому, что я действительно видел.

Тетрадь я купил в том же магазине. Сначала собирался отмечать время, когда начинал болеть желудок, чтобы выяснить, виноват кофе или таблетки. Через четыре страницы выяснилось, что кофе я пил постоянно, а таблетки принимал когда вспоминал. Исследование прекратилось. Люди остались.

Некоторые записи состояли из одного слова. «Носки». «Кровь» — у мужчины текло из носа, он покупал бумажные полотенца. «Торт» — женщина принесла к кассе замороженный торт и свечи, а потом вернула свечи. Записывая, я ничего у них не спрашивал. Мне это нравилось больше всего.

У женщины с апельсинами сначала тоже было одно слово.

«Перчатки».

Я отлистнул назад.

«02:40. Молоко, сигареты, три апельсина. Чёрные перчатки».

Ниже, другим почерком — я писал стоя, прижав тетрадь к косяку: «02:40. То же. Очки».

Ещё ниже: «02:41. На часах у входа 02:40».

Однажды она взяла литровую бутылку молока вместо большой упаковки. Я отметил и это. Получилась целая строка о чужом молоке. На соседней странице не было ничего о том, что я два дня не открывал почту и третий месяц собирался починить лампу возле кровати.

Я закрыл тетрадь.

В ноль сорок семь появился пьяный философ. Он не считал себя пьяным и, вероятно, не считал философом, но с остальным у него всё сходилось. Чистое пальто поверх мятой рубашки, туфли со сбитыми носами. Он покупал солёные крекеры, а потом возвращался за чем-нибудь, что можно было выпить после двух.

На этот раз он взял бутылку вина и отправился к кассе через отдел садовых принадлежностей, закрытый пластиковой цепочкой. Я увидел на мониторе, как он поднял ногу, подумал и позвал:

— Офицер.

Я вышел.

— Здесь закрыто.

— Я вижу. А зачем?

— Пол мокрый.

Он посмотрел вниз. За цепочкой пол блестел под лампами.

— Везде мокрый. На улице мокрый.

— Там можете ходить.

Он улыбнулся и взялся за цепочку. Я положил ладонь на стойку рядом с его рукой.

— Обойдите с той стороны. До кассы ближе.

Ему требовалось сохранить хоть что-нибудь от начатого разговора.

— Вы целую ночь здесь стоите?

— Иногда сижу.

— Должно быть, много чего видите.

— Крекеры у вас падают.

Он прижал коробку локтем, перехватил бутылку и пошёл в обход. Высокий стеклянный офис с двумя освещёнными этажами. Остальное сдано, но арендаторы не въехали.

У кассы он долго искал карточку, нашёл наличные и потребовал сдачу мелочью. Когда дверь за ним закрылась, кассирша посмотрела на меня.

— Он опять спрашивал, счастлива ли я.

— Что ты сказала?

— Что следующий покупатель.

В комнате я вылил остатки кофе в раковину. На стекле кувшина остался коричневый ободок. Я потёр его губкой, прополоскал и поставил новую порцию. Вентиляция щёлкнула. На экране у погрузочной площадки мигнула лампа.

До двух сорока было больше часа.

Я не сидел всё это время, глядя на часы. Проверил запасной выход. Поднял с пола упаковку батареек. Постоял возле автоматических дверей, пока кассирша курила снаружи: ей не разрешалось оставлять вход без присмотра, хотя вход прекрасно существовал без нас обоих. Холодный воздух тянул по щиколоткам. За парковкой горел знак заправки, и под ним менялись цифры цены за галлон.

Когда я вернулся к мониторам, было два тридцать шесть.

Я подвинул тетрадь ближе.

Женщина появилась у входа в два сорок. Двери раскрылись, пропустили её и ещё несколько секунд ждали того, кто шёл следом. Никто не шёл.

На ней было тёмное пальто до колен. Чёрные очки. Тонкие перчатки, плотно обтягивавшие пальцы. В первый вечер я решил, что она только что села за руль и руки ещё не согрелись. Потом решил, что у неё кожная болезнь. Потом перестал решать.

Она взяла корзину и задержалась, освобождая ручку от ремня сумки. Движение было коротким, почти сердитым. В остальном она двигалась спокойно. Не медленно — именно спокойно, без лишних возвратов и остановок перед полками.

Сначала молоко.

Потом овощной отдел.

К сигаретам она подходила в последнюю очередь: их держали за кассой.

Я видел людей, которые каждую ночь покупали одно и то же. Одни возвращались с работы, другие не могли уснуть. Кто-то ел только тогда, когда заканчивалась выпивка. Повторяющиеся покупки легко объяснялись, пока не приходилось объяснять конкретного человека.

Она не бродила по магазину. Не покупала что-нибудь к чаю. Ни разу не взяла пачку жвачки у кассы. За три недели я не видел, чтобы она достала телефон.

На пятом экране она открыла холодильник, взяла молоко и проверила дату. Лицо отразилось в стекле дверцы, но очки остались очками даже в отражении.

Я встал. На столе лежала упаковка батареек, которую я подобрал раньше. Её можно было вернуть на место.

У овощного отдела ночной работник выкатывал пустые ящики. Одно колесо застряло на стыке плиток. Он дёрнул тележку. Металлическая рама ударилась о край стеллажа.

Сначала был этот удар.

Потом сухой треск, которого в магазине не было. Короткий, рваный. Что-то тяжёлое пошло вниз, ещё не успев коснуться земли.

Я остановился с батарейками в руке.

— Простите, — сказал работник.

Тележка стояла поперёк прохода. Он оттянул её назад, освобождая мне дорогу.

— Ничего.

Я положил батарейки не на тот крючок, снял и повесил ниже. Пластиковая петля никак не хотела попадать на металл. На третий раз получилось.

Женщина стояла в нескольких футах от меня и выбирала апельсины.

Вблизи перчатки оказались не кожаными. Матовая ткань, аккуратный шов вдоль большого пальца. Она поворачивала плод, поддерживая его снизу, затем клала обратно или в тонкий пакет. Два уже лежали в пакете. Третий она выбрала не сразу.

Я посмотрел на ценник, хотя цену знал. Она отложила апельсин с тёмным пятном у плодоножки и взяла другой.

— Пакеты рвутся, — сказал я.

Она повернула голову.

Я указал на рулон.

— Сегодня тонкие. Лучше два.

Она чуть приподняла пакет, проверяя дно. На миг мне показалось, что я сейчас услышу раздражение, или смех, или хотя бы голос, который можно будет связать с человеком за очками.

— Этот выдержит, — сказала она.

Голос был низким и тихим. Никакой особой интонации. Так сообщают, что лифт работает.

— Хорошо.

Я отошёл, чтобы пропустить её к кассе.

Она придерживала корзину обеими руками. Рукав пальто чуть наполз на перчатку; она поправила его движением запястья. Я успел заметить только пуговицу на манжете.

Я мог бы спросить, нашла ли она всё необходимое. Иногда охранники задают такие вопросы, когда хотят поговорить, но не могут придумать повод. Молоко лежало у неё в корзине, апельсины тоже. Сигареты ждали за кассой. Я вернулся в комнату.

На мониторе она уже выкладывала покупки на ленту. Сначала молоко, потом пакет с апельсинами. Сумку поставила рядом с терминалом и достала деньги. Каждый раз наличные. Это ничего не значило: старуха с кормом тоже платила наличными, а дальнобойщик менял карточки так часто, будто собирал их в мотелях.

Кассирша сняла с полки сигареты. Женщина кивнула.

Мне нравилось думать, что я умею определять, кто передо мной. Было достаточно увидеть, как человек держит дверь, ждёт сдачу, смотрит на чужого ребёнка, мешающего пройти. Потом я записывал что-нибудь удачное и несколько часов чувствовал себя менее бесполезным.

С ней не получалось.

Пальто хорошо сидело. Обувь была чистой, на невысоком каблуке. Когда лента остановилась, она не потянулась подтолкнуть молоко к кассирше, а подождала, пока та нажмёт кнопку. Взяла сдачу. Убрала чек. Ни суеты, ни вялости. Я видел фасад и никак не мог найти вход.

От этого хотелось смотреть дольше.

Я включил звук, когда кассирша уже протягивала ей пакет.

— Хорошей ночи.

Женщина что-то ответила. Вентилятор монитора загудел громче, и я не разобрал слов.

Она направилась к выходу.

Четвёртая камера показывала её спереди и немного сверху. Под этим углом люди обычно выглядели застигнутыми врасплох: слишком большой лоб, опущенные плечи, рот, который они забыли закрыть после последней фразы. Она шла, держа сумку на плече, покупки — в правой руке.

Перед дверями она подняла голову.

На секунду лицо оказалось обращено прямо к объективу. Из-за очков нельзя было понять, куда она смотрела. Я всё равно выпрямился в кресле.

Двери разошлись. Она вышла.

Люди часто смотрели вверх перед выходом. На часы. На датчик. На собственное отражение в тёмной полосе стекла. Четвёртая камера висела как раз там.

Я переключился на парковку. Женщина прошла через освещённую полосу и скрылась за краем кадра. Камера не охватывала дальний ряд. Я мог встать и пройти до входа, откуда была видна вся площадка.

Вместо этого я открыл тетрадь.

Написал время. Потом апельсины. Слово «опять» добавил, прежде чем успел придумать что-нибудь ещё.

Теперь я смотрел на вдавленный след на чистом листе. В комнате пахло свежим кофе и нагретым пластиком. На шестом экране работник продолжал возиться с ящиками.

До конца смены женщина больше не появилась. Разумеется, не появилась. Она никогда не возвращалась.

В шесть Гас принёс два бумажных стакана кофе. Свой поставил рядом с моим локтем, второй оставил себе.

— Выглядишь так, будто отработал две смены подряд, — сказал он.

Я взял стакан.

— Спасибо.

Он заметил тетрадь, раскрытую возле клавиатуры.

— Опять пишешь?

— Иногда.

— Про меня напиши, что я уехал на пенсию богатым.

— Это журнал наблюдений.

— Тогда наблюдай за мной получше.

Я закрыл тетрадь и положил в нижний ящик. Гас рассказывал, что перед рассветом ветер стих и вода в субботу, скорее всего, будет хорошая. Я слушал, пока застёгивал куртку. Когда он снова упомянул место с берега, я сказал, что подумаю.

Он сделал вид, что это обычный ответ.

Днём я спал с телефоном под подушкой, потому что на полу не слышал вибрации. Никто не позвонил. Проснулся после четырёх, съел холодный сэндвич и долго стоял у раковины, ожидая, когда вода станет горячей. Из окна было видно парковку за прачечной, мусорные баки и чей-то фургон с пустым кузовом. Я выпил воды из ладони и выключил кран.

К десяти снова был в магазине.

Гас жаловался на спину. На этот раз он ничего не сказал о рыбалке, только попросил не выливать остатки кофе в мусорное ведро: у пакетов текло дно. Я показал ему раковину.

— Мало ли, — сказал он. — Я уже ничему не удивляюсь.

Ночь шла с небольшими изменениями. Старуха не пришла. Заехал другой дальнобойщик, худой, в футболке, хотя на улице похолодало. Взял горячую еду из витрины и съел половину у кассы, пока ждал чек. Я отметил заедающую дверь в настоящем журнале. Потом достал из нижнего ящика свой.

Рядом с кофеваркой осталось мокрое кольцо. Я вытер его бумажным полотенцем и выровнял тетрадь по краю стола.

В два двадцать восемь прошёл к холодильникам. Упаковки молока стояли неровно, передняя полка была почти пустой. Я проверил замок запасного выхода, хотя уже проверял его после полуночи. На обратном пути заметил, что апельсины досыпали. Они громоздились над краем ящика, и один лежал на полу. Я поднял его и отнёс в корзину для повреждённых фруктов.

В два тридцать восемь сел перед мониторами.

На четвёртом экране кассирша вытряхивала из пакета крошки на ладонь. На первом было пусто. У входа колыхался край рекламного плаката: воздух из вентиляции добирался и туда.

Я открыл чистую страницу.

02:40.

Цифры написал заранее. После точки оставил место.

Автоматические двери оставались закрытыми. Я взял кружку и обнаружил, что кофе кончился. В кувшине было ещё достаточно, но я не встал.

На часах стало 02:41.

Я посмотрел на первый экран, потом на шестнадцатый. У края парковки стояла машина с погашенными фарами. Я видел её там с начала смены. К двери подошёл мужчина с пакетом из другого магазина, прочёл объявление на стекле и вошёл.

Я перевёл взгляд на тетрадь. Под цифрами темнел маленький след: ручка коснулась бумаги, пока я смотрел в монитор.

В два сорок три я включил звук у касс. Мужчина спрашивал, где батарейки. Ему объяснили.

Я снова выключил звук.

Она могла купить молоко днём. Могла уехать на несколько дней. В другом магазине тоже продавались апельсины. Я перебирал это, глядя на закрытые двери, и ни одно объяснение не задерживалось надолго.

В два сорок пять я убрал колпачок с ручки в карман, потом достал обратно. Возле кофеварки щёлкнул нагреватель. Я вздрогнул и разозлился.

Её имени я не знал. Не знал даже, на чём она приезжала.

На часах появилась следующая минута.

Я придвинулся к монитору, будто в дальнем конце пустой парковки было что-то, что ещё можно было разглядеть.

Глава 2. Трещина

В три двенадцать я закрыл тетрадь. Раньше, чем обычно. Будто она могла войти и увидеть, что я написал.

До утра оставалось достаточно времени, чтобы проверить замки, обойти подсобку и дважды прослушать, как холодильник у молочного отдела пытается взлететь. Я всё сделал. Холодильник остался на месте. Женщина не пришла.

В шесть Гас положил на стол пакет с пончиком.

— Тот, который ты ешь.

Я посмотрел внутрь. Сахарная глазурь прилипла к бумаге.

— Я любые ем.

— Тогда я угадал.

Он снял куртку и повесил её на спинку моего стула. Я ещё сидел. Обычно к этому времени я уже стоял у двери.

— Что-нибудь было? — спросил он.

— Нет.

Гас посмотрел на мониторы. Потом на меня.

— Хорошая смена.

Я подвинул ему настоящий журнал. Заедающая дверь. Перегоревшая лампа над дальним рядом парковки. Время обходов. Всё, что магазин соглашался считать событиями.

Свою тетрадь я сунул в карман куртки.

Дома положил её рядом с тарелкой. Пока жевал пончик, смотрел на чёрную обложку. На ней оставалось серое пятно от старой наклейки. Я однажды попробовал его оттереть. Стало хуже.

Тетрадь я не открыл.

Лёг в одежде и проспал до звонка будильника. Во сне мне несколько раз приходилось объяснять человеку за дверью, что магазин работает круглосуточно. Он слушал, кивал и снова спрашивал, когда мы откроемся.

На вторую ночь я принёс тетрадь обратно.

Гас сидел перед экраном парковки и ел крекеры из рукава упаковки. На столе лежал сложенный лист с расписанием.

— Посмотри, — сказал он. — Мне поменяли вторник. Сможешь выйти на час раньше?

Я взял лист. Вместо ответа посмотрел на часы.

— Не сегодня, — сказал Гас. — Во вторник. Я к врачу.

— Смогу.

— Просто проверка.

— Я ничего не спросил.

— Вот именно. Приходится самому поддерживать разговор.

Он вытряхнул крошки в ладонь, подумал и отправил их в рот.

— Ты спишь вообще?

— Днём.

— Это я помню. Я о том, получается ли.

Я вернул расписание.

Гас ещё постоял у двери, разминая большим пальцем основание другого большого пальца. Потом сказал, что кофе свежий, хотя по виду кувшина это было спорное утверждение, и ушёл.

Около полуночи я достал Журнал.

Не с последней страницы. С той, где впервые появились апельсины.

Запись нашлась между мужчиной, покупавшим батарейки по одной упаковке, и женщиной, которая вернула замороженный обед, потому что на фотографии горошек был крупнее.

«02:40. Молоко, сигареты, три апельсина. Очки. Перчатки».

Внизу я тогда нарисовал прямоугольник. Не помнил зачем. Прямоугольники я рисовал до сих пор. На полях, на обороте чеков, на запотевшем стекле. Профессия уходила из человека медленнее, чем работодатель.

Через несколько страниц:

«Корзину держит слева, прижав к бедру. Правой берёт товар. Кошелёк открывает левой, корзину ставит на пол».

Ещё через две:

«Ни разу не сняла перчатки. Даже когда искала мелочь».

Я провёл пальцем по этой строчке.

Помнил тот вечер. Монеты высыпались в ладонь, и она перебирала их кончиками обтянутых пальцев. Кассирша сказала, что не хватает двух центов. Женщина снова полезла в кошелёк, хотя рядом стояла чашка с мелочью и кассирша уже потянулась к ней. В результате дала доллар. Перчаток не сняла.

В записи этого не было. Только мои пять слов.

Я пролистал назад и прочёл остальные места, где упоминалась женщина.

«Не берёт пакет для фруктов».

«Ждёт, пока покупатель отойдёт от кассы. Хотя вторая свободна».

«Сегодня другое пальто. Перчатки те же?»

После вопросительного знака ручка прорвала бумагу. Я тогда писал на весу, положив тетрадь на колено.

Я искал в этих записях что-то, что пропустил. Сам не знал что. Пакет с лекарствами. Забытую покупку. Жест, который можно было бы принять за прощание с нашим молоком и нашими апельсинами. Люди меняли магазины без заявления в трёх экземплярах. Мне это было известно.

На восьмом экране покупатель в рабочем комбинезоне зажал телефон плечом и выбирал между двумя одинаковыми коробками хлопьев. Рот у него двигался. Собеседник, видимо, тоже выбирал.

Я вернулся к странице.

Корзина слева. Всегда слева. Прижата не локтем, а всей внутренней стороной предплечья, ручки сведены вместе. Так можно нести вещи, когда другая рука занята. У неё другая рука почти всегда оставалась свободной.

Впрочем, покупатель в комбинезоне тоже держал коробки так, словно от этого зависело устройство мира.

123...5
bannerbanner