Зеркало без будущего

— Иногда.

Тарен спокойно отпил из своей чашки.

— Только для людей, которые задают слишком много вопросов.

Каэл уже открыл рот для ответа, но Лиэльмира отложила письмо и поднялась со своего места. Она подошла к внуку, положила ладони ему на плечи и внимательно всмотрелась в его лицо. После лёгкой шутки её серьёзность ощущалась особенно ясно.

— Не позволяй им превратить тебя в удобное объяснение, — сказала она. — Твоя магия не обязана укладываться в чужие теории. И ты не обязан терпеть боль только потому, что кому-то хочется узнать больше.

— Я помню, — ответил Тарен.

— Помнить недостаточно. О границе нужно говорить до того, как её нарушат, а не после, когда останется только объяснять, почему тебе было больно.

Тарен на мгновение задержал взгляд на бабушке, затем посмотрел на Эллиана и Каэла. Оба были рядом и, судя по выражению лица Каэла, уже мысленно готовились объяснять академическим магистрам устройство личных границ — вероятно, громко и с примерами.

— Теперь рядом будут люди, которые говорят раньше меня.

— Особенно один, — заметил Эллиан.

Каэл нахмурился.

— Почему ты смотришь на меня?

— Потому что Тарен не уточнил.

— Это мог быть ты.

— Я обычно сначала собираю сведения.

— Именно. А я экономлю время.

Элдан вернулся к деревянным пластинам.

— Значит, при столкновении с академической бюрократией Каэл действует первым, Эллиан объясняет, почему это было незаконно, а Тарен извиняется перед мебелью.

— Я никогда не извинялся перед мебелью, — возразил Тарен.

— В башне после истории с зеркалом, — напомнил Каэл.

— Я извинялся перед деревом, из которого была сделана рама.

— Это значительно лучше.

Следующие два дня прошли настолько быстро, что Эллиан начал подозревать Каэла в сознательном выборе срока, не оставляющего времени на сомнения.

Копию карты заверили в магической башне. Илмара Дейн лично наложила на футляр три защитных контура и предупредила, что при попытке открыть его без согласия всех троих содержимое не уничтожится, как предположил Каэл, а громко сообщит имя нарушителя ближайшим представителям закона.

— Насколько громко? — спросил он.

— Проверить хочешь?

— Нет.

— Тогда достаточно.

Оделла Кэррис передала Эллиану записи наблюдений за серебряной линией, а Тарену — отдельный журнал изменений фейского следа. Магистр Аделар Фенн добавил собственный анализ и три страницы вопросов к прорицателям Астрария, половина которых начиналась словами «на каком основании». Лорен составил ещё один список, сократил его с шестидесяти двух пунктов до тридцати девяти и объявил это значительной уступкой.

Каэл договорился с караваном Брена Корриса, а затем без приглашения проверил лошадей, повозки, запасы воды, состояние колёс и репутацию каждого охранника. К вечеру второго дня Брен явился в дом Ривенов и заявил Элвару, что его сын либо прекращает командовать чужим обозом, либо получает официальное место среди охраны и отвечает за всё, что успел раскритиковать.

Каэл согласился прежде, чем Брен закончил перечислять условия.

Тарен подготовил лекарства вместе с Иарой, навестил святилище Вейлов и вернулся оттуда уже после заката. Он ничего не рассказал о случившемся среди старых камней, а Эллиан не стал расспрашивать. Серебряная бабочка не появилась. По словам Тарена, это могло означать всё что угодно и потому не означало ничего полезного.

Эллиан собирал книги.

Сначала Эллиан выбрал четыре книги: старый учебник по прорицанию, справочник по магическим печатям, дорожное описание Северных Пределов и собственную тетрадь с записями времён учёбы в Астрарии. Затем добавил ещё две, потому что учебник ссылался на более подробный труд, а в дорожном справочнике отсутствовала половина маршрута после последнего крупного поселения.

Седьмую книгу он взял без убедительной причины, кроме той, что однажды уже пожалел, оставив её дома.

Каэл обнаружил стопку на кровати и некоторое время молча её рассматривал.

— Мы едем в академию, — напомнил он. — Там обычно бывают книги.

— Не обязательно нужные.

— Конечно. Именно поэтому академии и строят такими большими.

— Нет, — сказал он.

Эллиан, стоявший возле шкафа с девятым томом в руках, медленно повернулся.

— Что именно?

— Всё.

— Это не ответ.

— Восемь книг.

— Семь и журнал.

— Журнал в твёрдом переплёте и весит как книга.

— Вес не определяет назначение текста.

Каэл поднял самый толстый трактат.

— Этим можно убить человека.

— При достаточно небрежном обращении почти любым предметом можно причинить вред.

— Хорошо. Оставим ложку и возьмём четыре книги.

— Шесть.

— Четыре.

— Пять и журнал.

Каэл посмотрел на Тарена, сидевшего у окна.

— Почему я снова участвую в торге?

— Потому что сразу сказал «нет», — ответил тот.

— Поддержи меня.

— Пять и журнал звучит разумно.

Эллиан удовлетворённо кивнул.

— Решено.

Каэл перевёл взгляд с одного на другого.

— Вы заранее договорились?

— Нет, — произнёс Тарен. — Но теперь я понимаю, почему тебе нравится краткость. Она не оставляет времени заметить поражение.

В итоге в сундук положили пять книг, журнал, два набора одежды, защитные перчатки, запасные очки Ардена, лекарства Иары, плащ Серелии, стрелы Ривенов, два мотка верёвки, дорожный набор Каэла и небольшой горшок варенья, который Лаэлис спрятала между рубашками, не сообщив Эллиану.

Ещё одну книгу Эллиан положил в дорожную сумку. Утром Каэл обнаружил её, когда попытался поднять сумку с пола и едва не выронил себе на ногу.

— Мы вчера договорились о пяти.

— Эта не считается.

Каэл достал книгу и посмотрел на её толщину.

— Она тяжелее некоторых людей.

— Она нужна мне в дороге.

— Для чтения?

— В том числе.

Каэл вернул книгу в сумку и затянул ремень.

— Хорошо. Но если лошадь начнёт хромать, будешь читать ей вслух.

У северо-западных ворот собрались почти все.

Рассвет только начинал окрашивать крыши Риверфолла тёплым светом. Сарвен шумел под пятью каменными арками, ветер тянул от воды сыростью, а над городом ещё держался тонкий серый туман. Караван Брена Корриса растянулся вдоль дороги: шесть крытых повозок, запасные лошади, десяток охранников и несколько торговцев, которые сонно проверяли ремни и спорили, кому досталась самая неудобная скамья. На первой повозке висел деревянный знак в форме колеса с тремя спицами. Брен, коренастый мужчина с густой рыжей бородой, ходил вдоль обоза и громко перечислял вещи, которые запрещалось делать в пути. Судя по реакции опытных сопровождающих, список не менялся много лет и воспринимался как разновидность утренней молитвы.

Торвисы стояли ближе к воротам. Арден в последний раз проверял документы, Серелия поправляла защитную застёжку на плаще Эллиана, Лаэлис держала корзину с едой, а Лорен пытался незаметно привязать к сумке брата маленький зеркальный амулет.

— Он отслеживает расстояние, — объяснил Лорен, когда Эллиан поймал его за руку.

— Каким образом?

— Я сам его сделал.

— Это я уже понял. Как он определяет, где находится дом?

— Не определяет. Только показывает направление и меняет яркость, чем дальше мы отходим.

Каэл заглянул через плечо Эллиана.

— Полезно.

— До тех пор, пока не перепутает дом с ближайшей отражающей поверхностью, — заметил Эллиан.

Лорен оскорблённо выпрямился.

— Я проверял.

— На каком расстоянии?

— От своей комнаты до кухни, двора, башни и дома Каэла.

— Следовательно, на расстоянии более километра…

Лорен снял амулет. Улыбка исчезла с его лица так быстро, будто её и не было, а пальцы сжались вокруг серебряной нити.

— Я понял, — тихо сказал он и потянулся к карману.

Эллиан поймал его за запястье — осторожно, лишь останавливая движение.

— Я не сказал, что не возьму.

Лорен поднял на него взгляд.

— Но он может не работать.

— Может, — согласился Эллиан.

Он разжал пальцы брата и ещё раз рассмотрел амулет. Серебряная нить лежала немного неровно, один из знаков оказался мельче остальных, но узор был собран аккуратно и держался без чужой помощи. Эллиан невольно улыбнулся.

— Ты сделал его сам?

Лорен настороженно кивнул, всё ещё не понимая, к чему тот ведёт.

— Тогда тем более возьму. Даже если он перестанет работать за северными воротами, мы узнаем предел его действия. А если не перестанет — тебе придётся объяснить мне, как ты этого добился.

На лице Лорена снова появилась улыбка.

— И ты всё запишешь?

— Нет, — Эллиан протянул ему амулет. — Записывать будешь ты. Это твоя работа.

Лорен улыбнулся уже по-настоящему и крепко привязал амулет к внутренней стороне сумки.

— Разумеется.

— Только оставь его там, где я смогу иногда на него смотреть, — добавил Эллиан. — Мне нравится знать, в какой стороне дом.

Лорен на мгновение замер, а затем затянул узел особенно тщательно.

— И если он начнёт показывать не туда…

— Не пойду за ним без проверки.

— Я собирался сказать: постучи по оправе.

— Это менее надёжно.

— Но обычно помогает.

Арден закончил пересчитывать документы и протянул футляр Эллиану.

— Копия карты, свидетельства, записи башни, письмо Совета и ответ Риверфолла. Всё заверено.

— Я проверил.

— Я тоже.

У Ривенов прощание было громче. Мара передала Каэлу еды на неделю, несмотря на то что караван имел собственные припасы. Элвар ещё раз повторил названия безопасных стоянок. Элина потребовала письма с каждой почтовой станции и пригрозила лично отправиться следом, если пропустят хотя бы две. Аэрин молча проверил лук младшего брата, затянул ремень колчана и вернул оружие.

— Хороший лук, — произнёс он.

— Ты сам помогал его выбирать.

— Поэтому хороший.

Каэл обнял брата. На этот раз никто не стал шутить первым.

— Не исчезай, — сказал он тихо.

Аэрин сжал его плечо.

— Ты тоже.

Иара передала Тарену дорожную сумку с лекарствами. Элдан повесил ему на шею одну из вырезанных защитных пластин, а Лиэльмира коснулась лба внука двумя пальцами, произнеся несколько слов на старом эльфийском языке. Серебряная нить на пластине вспыхнула и погасла.

— Это защита? — спросил Каэл.

— Напоминание, — ответила Лиэльмира.

— О чём?

Она посмотрела на Тарена.

— Что дверь можно закрыть с обеих сторон.

Тарен кивнул, явно понимая больше остальных.

У внешнего караула стояла Мирена Дорр. Капитан держала руки за спиной и наблюдала за троицей с выражением человека, который заранее не одобряет все решения, способные быть принятыми дальше чем в пределах её власти.

— Итак, — произнесла она, когда друзья подошли, — вы едете как участники официального расследования.

— Да, — ответил Эллиан.

— Не как беглецы, самозваные спасители или люди, которые решили осмотреть ближайший участок дороги.

Каэл прикрыл глаза.

— Это уже записали в городской архив?

— Пока нет, но я рассматриваю возможность.

— Формулировка слишком узкая, — заметил Эллиан.

Мирена перевела на него взгляд.

— Не помогай ему.

Она протянула три небольших металлических жетона с гербом Риверфолла.

— Знаки городских свидетелей. Не дают власти за пределами марки, но подтверждают, что вы действуете с ведома Совета. В Астрарии могут пригодиться, если кому-нибудь покажется, будто троих молодых людей проще разделить и опрашивать по отдельности.

Каэл взял свой жетон.

— Мы не разделяемся.

— Все говорят это до первого коридора с тремя дверями.

— Тогда пойдём через одну.

— Каэл.

— Понял.

Мирена посмотрела на Эллиана.

— Пишете после прибытия.

— Да.

— Если обнаружите непосредственную угрозу Риверфоллу, отправляете сообщение немедленно.

— Разумеется.

— Если непосредственной угрозы нет, но вам кажется, что она может появиться…

— Тоже отправляем.

— Если ничего не происходит…

Каэл вздохнул.

— Всё равно пишем.

— Видишь? — сказала Мирена. — Обучаемый.

Брен Коррис громко объявил, что караван отправляется через пять минут и никого не станет ждать, кроме людей, заранее оплативших ожидание. Судя по тому, что повозки всё ещё не двигались, подобные заявления были частью его метода поддержания дисциплины.

Серелия обняла Эллиана последней.

— Не пытайся увидеть весь путь сразу, — сказала она ему на ухо.

— Я не собирался.

— Собирался.

Он улыбнулся и крепче прижал её к себе.

— Хорошо. Не буду.

Арден положил ладонь ему на затылок, как делал в детстве, и тихо произнёс:

— Возвращайся не потому, что обязан. Возвращайся если это выберешь.

— Выберу.

Лаэлис поцеловала его в щёку. Лорен обнял так резко, что зеркальный амулет ударился о пряжку ремня.

— Не разбей, — предупредил младший брат.

— Амулет или себя?

— Лучше ничего.

— Наконец разумное предложение, — сказал Каэл.

Трое друзей сели на лошадей. Каэл устроился в седле первым, проверил, как закреплён лук, и оглянулся на ворота. Тарен провёл ладонью по шее светло-серой кобылы, успокаивая её перед шумом каравана. Эллиан поправил ремень сумки, ощутил под тканью край футляра с серебряной печатью и посмотрел на дорогу.

В начале лета он въехал по ней в Риверфолл один, не зная, встретят ли его друзья и осталось ли место, которое можно назвать домом. Теперь дорога уходила в противоположную сторону, к Астрарию, туманному озеру и зеркалам, способных показать их будущее.

За спиной стояли семьи. Рядом — Каэл и Тарен.

Впереди путь раздваивался у дальнего холма: одна ветвь вела к западным фермам, вторая — на северо-западный тракт. Самое обычное дорожное разделение, отмеченное столбом, который сохранял правильную тень, честно указывал расстояние и не пытался измерить время вместо километров.

Эллиан всё равно некоторое время смотрел на него.

— Что? — спросил Каэл, заметив задержку.

— Ничего.

— У тебя снова особое лицо.

— Какое именно?

Каэл прищурился, изучая его.

— Будто дорога допустила грамматическую ошибку.

Тарен повернул голову к развилке.

— Пока она ведёт себя прилично.

— Вот и не будем привлекать внимание, — решил Каэл.

Брен подал знак. Первая повозка тронулась, за ней заскрипели остальные. Лошади пошли по мосту, и стук копыт смешался с шумом Сарвена. Ветер развернул плащи троих друзей в сторону города.

Эллиан не пытался увидеть, что ждёт их впереди. Он уже сделал этот выбор на другом мосту, десять недель назад. Но когда они миновали середину переправы, футляр под его рукой едва заметно дрогнул. Серебряная печать на мгновение проступила сквозь ткань, и семь маленьких зеркал отразили одну и ту же дорогу.

Только одну.

Глава II. Дорога к туманному озеру

Северо-западный тракт поднимался от Сарвена плавными длинными поворотами. Первые несколько километров город ещё виднелся между деревьями: серые стены, тёмные крыши, верхушка колокольни и пятиарочный мост, по которому продолжали двигаться повозки, всадники и пешие путники. Пока Риверфолл оставался в поле зрения, Каэл то и дело оглядывался через плечо. Эллиан поначалу делал вид, будто не замечает, но к полудню оставил это бесполезное занятие.

Затем дорога перевалила через первый холм, и город исчез, оставив после себя только дым над дальними кронами да едва слышный шум реки. Каэл посмотрел назад ещё один раз, уже скорее по привычке, и повернулся к дороге.

Караван Брена Корриса двигался неторопливо. Шесть крытых повозок растянулись по тракту, запасные лошади шли в поводу, охранники держались по обе стороны обоза, а сам Брен ездил от головы каравана к хвосту и с одинаковым недовольством проверял ремни, колёса и людей. Судя по его лицу, всё перечисленное было изготовлено недостаточно тщательно и существовало главным образом затем, чтобы однажды создать ему дополнительные трудности.

— В следующий раз возьмём собственных лошадей и поедем быстрее, — сказал Каэл, снова посмотрев через плечо на пустую дорогу позади.

Эллиан поправил ремень сумки, в которой лежал футляр Совета, и некоторое время наблюдал за другом. Каэл ехал чуть впереди, удобно устроившись в седле и почти не пользуясь поводьями. Здесь, за городскими стенами, он сразу стал выглядеть спокойнее: плечи расслабились, взгляд перестал цепляться за каждое незнакомое движение, а голос приобрёл привычную уверенность человека, наконец оказавшегося там, где большинство опасностей оставляет следы.

— Верхом со сменой лошадей дорога заняла бы восемь или девять дней, — ответил Эллиан. — При условии хорошей погоды, свободных мест на почтовых станциях и отсутствия необходимости перевозить карту, записи и половину запасов наших семей.

— У меня одна сумка.

Тарен, ехавший с другой стороны от Эллиана, посмотрел на свёрнутый плащ, привязанный к седлу Каэла, на лук, колчан, два ножа, короткий меч, моток верёвки и небольшую кожаную сумку с дорожными принадлежностями.

— Три, — уточнил он.

— Оружие не считается.

— Почему?

Каэл ненадолго задумался, но убедительного ответа не нашёл.

— Потому что оно полезное.

— В отличие от еды, лекарств и запасной одежды, — сказал Эллиан.

— Я не говорил, что остальное бесполезно. Я сказал, что это не моё.

— Сумку с едой привязала к твоему седлу Мара.

— Именно. Она принадлежит моей матери.

Тарен слегка склонил голову, рассматривая его с невозмутимым интересом.

— Думаешь, это объяснение поможет, когда она потребует вернуть пустую посуду?

Каэл снова оглянулся на дорогу, словно рассчитывал увидеть там мать, уже отправившуюся следом за своим горшком.

— Я передам её с обратным караваном.

— Пустую?

— Разумеется.

— Тогда она поймёт, что мы всё съели, — заключил Тарен. — И пришлёт ещё.

Каэл посмотрел на него с уважением.

— Иногда мне кажется, что твоя магия связана не с феями, а с выживанием в больших семьях.

— Я единственный ребёнок.

— Но общаешься с нами с девяти лет. Это считается.

Эллиан улыбнулся и позволил разговору продолжаться без него. Первое утро пути проходило слишком спокойно, чтобы искать в нём скрытый смысл. Дорога оставалась обычной дорогой: сухая земля, следы недавних повозок, редкие лужи в тени и столбы с вырезанными расстояниями до ближайших станций. На полях по обе стороны тракта убирали поздние травы. Несколько крестьянских телег пропустили караван, прижавшись к обочине, дети махали всадникам, а один старик долго спорил с Бреном о том, кто обязан уступить дорогу на узком мостике через ручей. Спор закончился тем, что уступили оба: караван остановился, старик тоже, после чего каждый несколько минут ждал, когда другой признает поражение. В конце концов лошадь старика решила вопрос сама и пошла вперёд.

К вечеру они добрались до первой почтовой станции — большого приземистого дома у развилки, окружённого конюшнями, сараями и огородами. Над дверью висела деревянная вывеска с двумя вязами, хотя настоящие деревья рядом с домом были берёзами. Брен сообщил, что исправлять название поздно, поскольку станция стояла здесь уже семьдесят лет, а высаживать два взрослых вяза дороже, чем терпеть несоответствие. Караван разместился во дворе, лошадей отвели под навес, а путники заняли почти весь общий зал. После дня в седле Эллиан с благодарностью опустился на скамью у стены. Каэл сел рядом, вытянул ноги и с явным облегчением упёрся спиной в стену.

— Я начинаю подозревать, что караваны двигаются так медленно исключительно затем, чтобы всадник успел почувствовать каждую кость.

— Ты ездишь почти каждый день, — напомнил Эллиан.

— Именно поэтому знаю: семь часов в седле должны включать хотя бы один повод куда-нибудь торопиться.

— Мы останавливались дважды.

— Чтобы проверить колёса. Моим ногам от этого легче не стало.

Тарен устроился напротив, прислонив посох к стене. Он выглядел менее уставшим, чем остальные, хотя почти весь день провёл в седле, сохраняя одну и ту же непривычно прямую посадку. Лишь то, как осторожно он вытянул ноги к огню, выдавало, чего ему это стоило.

— Можешь завтра идти пешком, — предложил он.

Каэл задумался.

— Я ещё не настолько устал.

Хозяйка станции прошла между столами, перечисляя ужин: густую чечевичную похлёбку, запечённую форель, пирог с луком и яйцом, тушёного кролика с корнеплодами и вчерашний сыр, который она настойчиво называла выдержанным. Когда женщина подошла к их столу, Эллиан уже решил взять рыбу. На словах о кролике Каэл поднял голову и одобрительно посмотрел в сторону кухни. Тарен обычно предпочитал что-нибудь лёгкое после долгой дороги.

— Чечевичную похлёбку, — сказал Каэл.

— И мне, — почти одновременно произнёс Тарен.

Эллиан услышал собственный голос прежде, чем успел задуматься:

— Три похлёбки.

Хозяйка кивнула и сделала отметку на восковой табличке. За соседним столом один из торговцев тоже заказал чечевичную похлёбку. За ним — двое охранников, возница третьей повозки и пожилая женщина, путешествовавшая с дочерью. Через несколько минут из дальнего конца зала донёсся раздражённый голос хозяина станции:

— Форель сегодня никто есть не собирается?

Люди засмеялись. Кто-то потребовал больше хлеба, другой напомнил, что чечевица входит в стоимость ночлега, в отличие от рыбы, а молодой торговец объявил, что не доверяет форели, которая провела весь день в бочке и всё ещё выглядит удивлённой.

Эллиан посмотрел на Каэла.

— Ты ведь собирался заказать кролика.

Следопыт нахмурился.

— Собирался.

— Почему передумал?

— Похлёбка показалась лучше.

— Ты ещё не видел ни её, ни кролика.

— Я слышал описание.

— В описании кролика было больше слов.

Каэл опёрся локтями о стол и несколько секунд честно пытался восстановить собственное решение.

— Не знаю, — признал он наконец. — Просто другое сегодня не подходит.

Сказав это, он замолчал.

За соседним столом торговец произнёс почти те же слова:

— Рыба здесь хорошая, но сегодня как-то не подходит.

Эллиан повернул голову. Мужчина не смотрел в их сторону и не мог слышать Каэла сквозь общий шум. Он спорил с женой, которая спрашивала, почему тогда он последние десять минут жалуется, что хотел рыбы.

Тарен проследил за взглядом Эллиана.

— Я собирался заказать пирог, — негромко сказал он.

— Почему не заказал?

— Похлёбка показалась правильной.

Последнее слово он произнёс без уверенности, будто обнаружил его уже после того, как мысль была закончена.

Эллиан ощутил знакомое напряжение, начинавшееся где-то между лопатками всякий раз, когда случайность переставала выглядеть случайной. Он прикрыл глаза и осторожно коснулся Ткани. Зал сразу наполнился тонкими следами бытовой магии: защитная отметка над дверью, слабый согревающий контур под кухонной плитой, старое благословение очага и несколько личных амулетов у постояльцев. Ничего, что могло бы заставить десятки людей выбрать одно блюдо, здесь не было. Никакого чарующего узора, внушения или эмоционального давления он не почувствовал.

— Ты опять делаешь это лицом, — заметил Каэл.

Эллиан открыл глаза.

— Что именно?

— Решил, что произошло нечто подозрительное, но пока не хочешь говорить, потому что тогда оно станет официально подозрительным.

— Это не выражение лица.

— У тебя их несколько. Я научился различать.

Тарен взял со стола деревянную ложку и повертел её между пальцами.

— Люди часто выбирают одинаковую еду.

— Да, — согласился Эллиан. — Особенно когда она дешевле.

— Похлёбка входит в стоимость ночлега, — напомнил Каэл.

— Именно.

— Тогда всё объяснимо.

— Возможно.

Каэл посмотрел на него, потом на почти полный зал, где продолжали заказывать чечевичную похлёбку.

— Тебе не нравится это объяснение.

— Оно мне нравится. Я пока не уверен, что оно верное.

Ужин принесли в большом медном котле, и следующие полчаса странность растворилась в гораздо более практических обстоятельствах. Похлёбка оказалась густой, горячей и достаточно хорошей, чтобы никто не пожалел о выборе. Каэл съел две миски, Тарен добавил в свою сушёные травы из дорожной сумки, а Эллиан перестал наблюдать за остальными постояльцами после того, как хозяйка спросила, собирается ли он изучать людей или всё-таки ужинать. За ночь ничего необычного не произошло. Утром часть каравана заказала остатки той же похлёбки на завтрак, но это уже объяснялось нежеланием хозяйки выбрасывать еду и способностью Брена убедить людей, что дорожная дисциплина начинается с отсутствия лишних расходов.

Первые четыре дня тракт шёл через обжитые земли. По обе стороны дороги тянулись поля, небольшие рощи и пастбища, между которыми встречались деревни, мельницы и усадьбы. Караван пересекал ручьи по каменным мостам, останавливался у колодцев, пропускал стада овец и дважды уступал дорогу коронным посыльным. К вечеру четвёртого дня земля стала заметно подниматься. Поля уступили место холмам, лес подступил ближе к тракту, а поселения начали встречаться реже. Ночи сделались холоднее. Брен велел каждому достать тёплые плащи и с мрачным удовлетворением наблюдал, как те, кто утром смеялся над его предупреждением, теперь пытались развязать промокшие ремни на сундуках.