Комментарии к «Метафизике» Аристотеля. Том 1

22. Так как искусство относится к общим, а опыт к единичным вещам, если кто-либо имеет теоретическое знание об искусстве, но не имеет опыта, то он будет совершенен, ибо он знает общее. Но так как он не знает единичные вещи, ибо ему недостает опыта, он будет часто ошибаться относительно исцеления. Так как исцеление в большей степени относится к области единичных вещей, чем общих, ибо оно относится к первой само по себе, а к последней акцидентально.

23. Затем[91] он сравнивает опыт с искусством с точки зрения познания. И относительно этого пункта он рассматривает два вопроса. Во-первых[92], он устанавливает приоритет искусства над опытом. Во-вторых[93], он обосновывает это.

Он устанавливает, что искусство и наука превосходят опыт в трех аспектах. Сначала они превосходят его с точки зрения знания, которое в большей степени можно достичь посредством искусства, чем посредством опыта. Они также превосходят с точки зрения опровержения возражений в диспутах. Ибо в диспуте тот, кто обладает искусством, способен противостоять возражениям, выдвинутым против этого искусства, а тот, кто обладает только опытом, не может этого сделать. Еще они превосходят с такой точки зрения: те, кто обладают искусством, в большей степени приближаются к цели мудрости, чем опытный человек, «при условии», то есть это происходит «что лучше знать, если мудрость стремится познать все вещи», так как она стремится познать универсалии. Ибо тот, кто обладает искусством, рассуждает более мудро, чем человек опытный, так как он рассматривает универсалии. Можно истолковать этот текст иначе: «при условии, что мудрости в большей степени соответствует знать, как тому [знанию], которое стремится познать все вещи», то есть универсалии. Другое истолкование такое: «Как в большей степени соответствующие тому, чтобы знать, если мудрость стремится познать все вещи», то есть как если бы он сказал: «Как в большей степени зависящие от того, чтобы знать», чем от того, чтобы действовать, «если мудрость стремится познать все вещи», то есть она стремится познать каждую единичную вещь. Так что мудрыми скорее называют тех людей, кто больше знает, а не тех, кто больше действует. Поэтому другое истолкование выражает этот смысл более ясно, а именно: «при условии, что все стремятся к мудрости в большей степени с точки зрения знания».

24. Затем[94] он обосновывает вышеназванное превосходство посредством трех аргументов. Во-первых, он обосновывает таким образом: те, кто знают причину и основание, почему такая вещь, знают больше и они мудрее, чем те, кто просто знают, что вещь такая, но не знают почему. Так, опытные люди знают, что вещь такая, но не знают основание, в то время как человек, который обладает искусством, знает не только, что вещь такая, но также знает ее причину и основание. Поэтому те, кто обладает искусством, мудрее и знают больше, чем те, кто обладает только опытом.

25. Сначала[95], он обосновывает первый пункт превосходства. Обоснование состоит в следующем: те люди, которые знают причину и основание, почему вещь такая, сравниваются с теми, кто просто знает, что вещь такая, как искусство архитектуры соотносится с искусством ремесленников. Но искусство архитектуры более достойное. Итак, подобным образом и те люди, которые знают причины и основания вещей, знают больше, чем те, кто просто знает, что вещи такие.

26. Первая часть обоснования становится ясной из того, что архитекторы знают причины вещей, которые необходимо сделать. Для того, чтобы понять это, необходимо отметить, что архитектор означает главный ремесленник от слов «главный» и «искусство». То искусство называется главным, с помощью которого выполняется более важное действие. На самом деле действия ремесленников различаются таким образом: некоторые действия состоят в том, чтобы подготовить материал, как, например, плотники, разрубая и обтесывая дерево, подготавливают материю для формы корабля. Другое действие направлено на то, чтобы придать материи форму, как, например, когда кто-либо строит корабль из дерева, которое было обработано и подготовлено. Третье действие направлено на то, чтобы использовать изготовленную вещь, и это конечное действие. Однако первое действие самое низшее, так как оно ведет ко второму, а второе действие – к третьему. Поэтому тот, кто строит корабли, превосходит того, кто подготавливает дерево. А моряк, который управляет уже сделанным кораблем, превосходит кораблестроителя.

27. Далее если материя существует для формы и должна быть материей, которая подходит форме, то кораблестроитель знает причину того, почему дерево должно быть обработано таким образом. Но те, кто подготавливает дерево, не знают этого. И подобным образом если изготовленный корабль создан для того, чтобы им пользовались, тот, кто его использует, знает, почему такой должна быть его форма. Так как форма должна быть такой, какая благоприятствует его использованию. И поэтому очевидно, что причина действий, которые подготавливают материю, связана с возникновением мысленного представления данной вещи в уме ремесленника, и причина действий, которые создают форму данной вещи, связана с ее использованием.

28. Таким образом, очевидно, что архитекторы знают причины создаваемых вещей. На самом деле мы судим или говорим о других, то есть о ремесленниках, которые делают что-либо руками, как если бы мы говорили о некоторых неодушевленных вещах. Это происходит не потому, что они не совершают соответствующие действия, но так как то, что они делают, они делают, не зная причины. Ибо они знают, что что-то должно быть сделано, но не знают почему, так же как огонь горит, не зная почему. Поэтому некоторое подобие существует между неодушевленными предметами и ремесленниками, которые работают руками, с такой точки зрения, то есть как неодушевленные предметы действуют без знания причин, так как они направляются к их собственной цели некоторым высшим умом, также действуют и ремесленники, которые работают руками. Но они различаются в следующем: неодушевленные предметы выполняют любое из своих действий вследствие их природы, но ремесленники совершают их действия вследствие привычки[96]. И хотя привычка практически то же самое, что природа, так как она склоняется к одному определенному действию, тем не менее привычка отличается от природы, так как она подвержена противопоставлениям по причине человеческого знания. Так как мы не приучаем естественные вещи, как сказано во второй книге «Этики»[97], и также невозможно вызывать привычки в том, чему недостает знания. Так, утверждения, которые были сделаны, как очевидно из самих утверждений, следует рассматривать в том смысле, что некоторые люди мудрее не потому, что они «практичные», то есть люди действия, как и положено опытным людям, но потому что они знают, как создать вещи, и знают их причины, которые есть основа их плана действия. А это соответствует архитекторам.

29. Затем[98] он рассматривает второй аргумент, который состоит в следующем: свойство знания состоит в способности научить, и это происходит, так как всякая вещь совершенна в своей деятельности тогда, когда она может породить другую вещь, подобную себе, как сказано в 4-й книге «Метеорологики»[99]. Итак, как на то, что нечто обладает теплом, указывает тот факт, что одна вещь может нагреть другую, так на то, что некто обладает знанием, указывает тот факт, что один человек может научить другого, то есть привести к знанию другого. Но люди, которые обладают искусством, могут научить, так как, если они знают причины, они могут исходя из них доказать. А доказательство есть силлогизм, который дает знание, как сказано в 1-й книге «Второй аналитики»[100]. Однако опытные люди не могут научить, так как если они не знают причины, они не могут привести другого человека к знанию. И если они обучают других людей вещам, которые они знают на основе опыта, то эти вещи становятся известны не посредством достоверного знания, но посредством мнения или на основе убеждения. Поэтому очевидно, что люди, которые обладают искусством, более мудрые и знающие, чем опытные люди.

30. Затем[101] он рассматривает третий аргумент, который состоит в следующем: знание единичных вещей в большей степени соответствует чувствам, чем какому-либо другому способу познания, так как всякое знание единичных вещей происходит из чувства. Но мы не говорим, что «какое-либо одно из них», то есть какое-либо одно из чувств – мудрость, так как даже если всякое чувство знает, что вещь такая, оно не знает почему эта вещь такая. Так, с помощью тактильного чувства мы знаем о том, что огонь горячий, но мы не знаем, почему он горячий. Итак, опытные люди, которые обладают знанием единичных вещей, но не знают их причины, не могут называться мудрыми.

31. Затем[102] он сравнивает практические искусства[103] с умозрительными. И в связи с этим пунктом он рассматривает два вопроса. Во-первых[104], он показывает, что умозрительное искусство – мудрость в большей степени, чем практическое. Во-вторых[105], он отвечает на возражение. Он обосновывает свое первое утверждение таким образом: относительно всякого знания или искусства мы замечаем, что те люди, кто обладают достоверным знанием, достойны восхищения и уважения больше, чем другие, так как их знание более почетное и в большей степени заслуживает названия мудрости. Так, изобретатель любого искусства достоин восхищения, так как он воспринимает, выносит суждение и выделяет причину, которая превосходит чувственное восприятие других людей и не так как его открытия полезны. Но мы восхищаемся им скорее «как мудрым» и как «отличающим [одну вещь] от других». Как мудрым, если речь идет об искусном методе, с помощью которого он исследует причины изучаемой вещи, и как отличающим [одну вещь] от других, так как он исследует основания, согласно которым одна вещь отличается от другой. Или, согласно другому переводу, выражение «как отличающимcя от других» можно рассматривать с точки зрения формы пассива, то есть как отличающимся в этом смысле от других. Поэтому в другом тексте – «тот, кто отличный». Итак, некоторые науки более достойны восхищения и названия мудрости, так как их исследования более выдающиеся и не так как они полезны.

32. Итак, так как разные полезные искусства были открыты – некоторые из них были открыты для жизненной необходимости, как механика, а другие – для введения в другие науки, как логика, – то те ремесленники должны называться более мудрыми, науки которых были открыты не для пользы, но просто ради самого знания, то есть умозрительные науки.

33. То, что умозрительные науки не были открыты для пользы, ясно из следующего: после того как «уже были развиты», то есть приобретены или открыты, все те науки, которые могут служить как введение для других наук, или для жизненной необходимости, или для удовольствия, как, например, искусства, цель которых человеческое удовольствие, были открыты умозрительные науки, и не ради подобных целей, но ради самих себя. И то, что они не были открыты для пользы, ясно из того места, в котором они были открыты, так как они были открыты в тех местах, где люди прежде всего изучали такие предметы. В другом переводе: «И сначала в тех местах, где люди не были заняты», то есть они имели свободное время для изучения, так как они были освобождены от других занятий по причине того, что все необходимое они имели в излишке. Поэтому математические науки, которые являются наиболее умозрительными, прежде всего были открыты в Египте священниками, которым было дано свободное время для изучения и расходы которых покрывались обществом, как сказано в книге Бытия(47:22).

34. Но так как термины искусство, мудрость и наука использовались без различия, чтобы кто-либо не подумал, что все они синонимы, обозначающие совершенно одно и то же, он опровергает это мнение и ссылается на книгу о морали, то есть на шестую книгу «Этики»[106], где он говорит о различии между наукой, искусством, мудростью, благоразумием и рассудительностью. И если говорить кратко, мудрость, наука и рассудительность относятся к умозрительной части души, которую здесь он называет «знающая часть души». Но они отличаются, так как рассудительность есть хабитус первых начал доказательства, наука относится к заключениям, выведенным из соответствующих причин, а мудрость рассматривает первые причины. Поэтому ее также называют главным знанием. Но благоразумие и искусство принадлежат практической части души, которая рассуждает о наших действиях, зависящих от обстоятельств. И они также отличаются. Ибо благоразумие приводит к действиям, которые не переходят к внешней материи, но есть усовершенствования одного действующего. Поэтому здесь он говорит, что благоразумие – это обдуманный план тех действий, которые необходимо совершить. Но искусство ведет нас к тем творческим действиям, которые переходят к внешней материи, как, например, строить или резать. Поэтому говорят, что искусство есть обдуманный план созидания вещей.

35. Затем[107] из ранее сказанного он выводит свое главное положение: мудрость относится к причинам вещей. Он говорит, что причина «для этого рассуждения», то есть вышеназванного рассуждения, заключается в том, что наука, которая называется мудростью, по-видимому, относится к первым причинам и первым началам. Это очевидно из вышеназванного. Так как чем в большей степени человек достигнет знания причины, тем более мудрым он будет, что также очевидно из вышеназванного, так как опытный человек более мудрый, чем тот, кто имеет только чувственное восприятие без опыта. И ремесленник более мудрый, чем любой опытный человек. И среди ремесленников архитектор более мудрый, чем ремесленник, который делает что-либо руками. Между искусством и науками умозрительные науки в большей степени являются науками, чем практические. И все это выводится из вышеназванного. Поэтому следует, что та наука, которая просто мудрость, относится к причинам вещей. Способ рассуждения был бы подобный, если бы мы сказали: то, что более горячее, в большей степени охвачено огнем, и поэтому то, что охвачено огнем в абсолютном смысле, горячее в абсолютном смысле.

Лекция 2

(пп. 36–51)

Из шести мнений о мудрости Философ выводит определение самой мудрости, которая относится к наиболее общим первым причинам и первым началам.

Комментарии Фомы Аквинского

982а4—982b10

36. После того как Философ показал, что мудрость – наука о причинах, он хочет показать, какие причины и какие начала она рассматривает. Он показывает, что мудрость относится к причинам наиболее общим и первым, и он обосновывает это, исходя из определения мудрости.

Относительно этого пункта он рассматривает три вопроса. Во-первых[108], он выводит определение мудрости из того, что люди думают о мудром человеке и мудрости. Во-вторых[109], он показывает, что все это соответствует общему знанию, которое рассматривает первые и общие причины. В-третьих[110], он выводит заключение.

Относительно первого вопроса он рассматривает шесть точек зрения о мудрости.

Первое мнение[111] состоит в следующем: мы полагаем, что те люди более мудры, кто знает все вещи настолько, насколько это возможно, не зная каждую единичную вещь в отдельности, ибо это невозможно, так как существует бесконечное количество единичных вещей, а бесконечное количество вещей невозможно познать умом.

37. Во-вторых[112], он рассматривает второе мнение, которое заключается в том, что мы полагаем, что тот человек мудрый, кто способен посредством своего ума познать трудные вещи – такие вещи, которые нелегко познать обычным людям. Чувственное восприятие, то есть познание вещей, воспринимаемых чувствами, общее для всех людей. Это легко и не относится к мудрости, то есть это не есть ни свойство, ни задача мудрого человека. И поэтому ясно, что все то, что относится собственно к самой мудрости, нелегко познается всеми людьми.

38. В-третьих[113], он рассматривает третье мнение, которое заключается в том, что мы говорим, что тот человек мудрый, кто уверен в том, что он знает больше, чем все другие.

39. В-четвертых[114], он рассматривает четвертое мнение, которое следующее: мы называем того человека более мудрым в каждой отдельной науке, который может познать причины всего того, что он исследует, и на основе этого научить.

40. В-пятых[115], он рассматривает пятое мнение, которое заключается в том, что среди различных наук наука, которую более всего желают и к которой стремятся ради нее самой, то есть выбирают ради знания и только ради самого знания, – мудрость в большей степени, чем наука, которая существует ради каких-либо других случайных вещей, которые могут возникнуть из знания, как, например, жизненно необходимые предметы, удовольствие и так далее.

41. В-шестых[116], он рассматривает шестое мнение, которое заключается в том, что эта мудрость, о которой мы упоминали, должна быть или есть «та наука, которая главенствует в большей мере», то есть более почетная, чем «вспомогательная». И это очевидно из вышеизложенного, ибо в искусстве механики вспомогательные ремесленники те, которые выполняют ручным образом команды вышестоящих ремесленников, которых выше он называет главные ремесленники[117] и мудрые люди.

42. А то, что понятию мудрости соответствуют науки, которые скорее наставляют, чем те, которые получают наставления, он доказывает посредством двух аргументов. Во-первых, так как вспомогательные науки подчиняются высшим, ибо вспомогательные искусства подчиняются цели высших искусств, как искусство верховой езды подчинено цели военного искусства. Однако, с точки зрения общего мнения, неправильно, что мудрый человек подчиняется кому-то другому, но сам он должен направлять других. Также подчиненные ремесленники побуждаются к действию вышестоящими, так как они полагаются на вышестоящих ремесленников в способе действия или изготовления. Так, кораблестроитель полагается на наставления мореплавателя относительно того, какая должна быть форма у корабля. Однако нехорошо, чтобы мудрый человек был побуждаем к действию кем-то другим, но сам он должен использовать свое знание, чтобы побудить других действовать.

43. Итак, такие взгляды человек имеет о мудрости и мудром. Из всех них можно сформировать некоторое описание мудрости: тот человек называется мудрым, кто знает все, даже трудные вопросы, основательно и на основе их причины, тот, кто ищет это знание ради него самого и кто направляет других и побуждает их действовать. И в этом смысле большая посылка силлогизма становится очевидной. Ибо всякий мудрый человек должен быть такой. И наоборот: тот, кто является таким человеком, мудрый.

44. Затем[118] он показывает, что все вышеназванные свойства подходят тому, кто знает первые и общие причины вещей. И он следует тому же самому порядку, который он установил выше. Так, во-первых, он установил, что знание всех вещей в наибольшей степени принадлежит тому человеку, кто имеет общее знание. Это первое мнение, и оно становится очевидным таким образом: тот, кто знает общее, некоторым образом знает те вещи, которые подпадают под общее, так как он знает общее относительно них. Но все вещи подчиняются тем, которые в наибольшей степени общие. Итак, тот человек, кто знает в наибольшей степени общее, знает некоторым образом все вещи.

45. Затем[119] он показывает, что второе свойство принадлежит тому же самому человеку, посредством следующего аргумента. Те вещи, которые в наибольшей степени отстоят от чувств, трудно познать человеку, ибо чувственное восприятие является общим для всех людей, так как всякое человеческое познание происходит из него. Но те вещи, которые являются наиболее общими, наиболее отдалены от чувственно воспринимаемых вещей, так как чувства относятся к единичным вещам. Итак, общее труднее всего познать человеку. И поэтому очевидно, что та наука является наиболее трудной, которая в наибольшей степени связана с общим.

46. Но то, что говорится в первой книге «Физика»[120], кажется, противоречит этому. Так как там говорится, что прежде всего мы познаем более общее. А те вещи, которые познаются прежде всего, – более легкие. Но известно, что те вещи, которые более общие с точки зрения простого восприятия, познаются первыми, ибо сущее первое, что появляется в уме, как говорит Авиценна, и животное появляется в уме прежде, чем человек. Ибо как, согласно порядку природы, когда происходит переход от потенции к акту, животное прежде, чем человек, так в процессе познания животное появляется в уме прежде, чем человек. Но то, что касается изучения естественных собственных свойств и причин, менее общие вещи познаются первыми, так как мы приходим к общим причинам посредством отдельных причин, которые принадлежат одному роду или виду. Так, те вещи, которые являются общими согласно причинности, познаются нами впоследствии, несмотря на то что они являются теми вещами, которые познаются первоначально согласно их природе, хотя вещи, которые общие вследствие предикации, в каком-то смысле познаются нами прежде, чем менее общие, несмотря на то что они не познаются нами прежде, чем единичные вещи. Ибо чувственное познание, которое направлено на познание единичных вещей, предшествует в нас познанию ума, которое направлено на общее. Также следует обратить внимание на то, что он не говорит, что наиболее общее просто наиболее сложное, но «пожалуй». Так как то, что совершенно отделено от материи по бытию, как нематериальные субстанции, нам познать труднее, чем даже общее. И поэтому хотя то знание, которое называется «мудрость», является первым по достоинству, однако оно является последним с точки зрения познания.

47. Затем[121] он показывает, что третье свойство принадлежит той же самой науке, посредством следующего аргумента. Насколько какие-либо науки первее по природе, настолько они более достоверные. Это очевидно из того, что те науки, которые возникают как результат добавления чего-либо к другим наукам, менее достоверные, чем те, которые рассматривают меньшее количество предметов, как, например, арифметика более достоверна, чем геометрия, так как предметы, которые исследует геометрия, происходят из добавления к тем, которые изучает арифметика. Это становится очевидным, если мы рассмотрим, что эти две науки принимают как свое первое начало, то есть единица или точка. Точка добавляет к единице свойство места, ибо неделимое сущее составляет определение единицы. А так как она выполняет функцию меры, она становится началом числа. И точка к этому добавляет свойство места. Но отдельные науки подчиняются по природе общим наукам, так как их предметы добавляют что-либо к предметам общих наук. Как, например, очевидно, что подвижное сущее, которое изучает натурфилософия, добавляется к просто сущему, которое является предметом метафизики, и к исчисляемому сущему, которое изучает математика. Итак, та наука, которая изучает сущее и наиболее общее, наиболее достоверная. Далее, утверждение, что эта наука изучает меньшее количество начал, не противоречит тому, что было сказано выше, а именно, что она познает все вещи. Ибо общее содержится в небольшом количестве низших вещей актуально, а во многих потенциально. И чем более достоверная наука, тем меньшее количество актуальных вещей ей потребуется для исследования ее предмета. Практические науки наименее достоверные, так как они должны рассматривать многочисленные частные свойства, сопутствующие единичным вещам.

48. Затем[122] он показывает, что четвертое свойство принадлежит той же самой науке, посредством следующего аргумента. То знание более научит или в большей степени способно научить, которое в большей степени рассматривает причины, так как только тот человек научит, кто рассмотрит причины каждой вещи, ибо научное знание возникает вследствие некоторой причины и научить значит породить знание в другом. Но та наука, которая рассматривает общее, рассматривает первую из всех причин. Поэтому очевидно, что именно этой науке более всего подходит научать.

49. Затем[123] он показывает, что пятое свойство принадлежит той же самой науке, посредством следующего аргумента. Те науки, которые рассматривают вещи наиболее достойные познания, познают в наибольшей степени и познают ради них самих, то есть ради самих этих наук и не ради чего-то другого. Но те науки, которые рассматривают первые причины, исследуют наиболее достойные познания вещи. Таким образом, к этим наукам более всего стремятся ради них самих. Он обосновывает первую посылку таким образом. Тот, кто более всего желает знать ради самого знания, более всего желает знать достоверным образом. Но знание в наибольшей степени рассматривает наиболее достойные познания вещи. Итак, более всего стремятся ради них самих к тем наукам, которые исследуют наиболее достойные познания вещи. Он обосновывает вторую посылку таким образом: те вещи, из которых и согласно которым познаются другие вещи, более достойны познания, чем те, которые познаются посредством них. Но эти другие вещи познаются посредством причин и начал, а не наоборот.

50. Затем[124] он показывает, что шестое свойство принадлежит той же самой науке, посредством такого аргумента. Та наука, которая рассматривает целевую причину, или то, ради чего созданы отдельные предметы, связана с другими науками, как, например, главная наука, или основная, связана с наукой подчиненной, или вспомогательной, как происходит в тех случаях, о которых мы говорили выше. Ибо мореплаватель, который знает об использовании или о цели корабля, является как бы главным ремесленником для кораблестроителей, которые ему подчиняются. Но вышеназванная наука рассматривает скорее всего целевую причину всех вещей. Это следует из того, что то, ради чего созданы все отдельные вещи, «есть благо каждой», то есть отдельное благо. Однако цель в каждом роде вещей благо. И то, что есть цель всех вещей, то есть самого универсума, наилучшее благо во всей природе. Итак, это изучает вышеназванная наука, и поэтому она главная для всех остальных наук.