Крестоносцы в «Заморье»

Балдуин без промедления отправился, во главе ста сорока рыцарей, вызволять попавшего впросак Боэмунда. Однако граф Эдесский, при всем своем несомненном мужестве, был расчетливым и осторожным человеком, предпочитавшим не искушать чрезмерно судьбу, и потому не дал себя уговорить преследовать сельджукского эмира, когда тот, со своим весьма ценным пленником, стал отступать вглубь Анатолии, чтобы самому не попасть в западню. В итоге Боэмунд, по прошествии нескольких дней, ни с чем возвратился в ставшую ему родной Эдессу, не подозревая, как много для него значит пленение Боэмунда «измаильтянами»…

По воле честолюбивого, эгоистичного патриарха Иерусалимского Дагоберта-Даимберта, поставленного в конце июля венецианскими моряками в известность о смерти первого «франкского» правителя Святого Града Иерусалима – нижнелотарингского герцога Готфрида Бульонского, брата Боэмунда Эдесского – ставшую вакантной должность «Заступника Гроба Господня» должен был занять не брат усопшего Готфрида Балдуин, а норманн Боэмунд Антиохийский. Однако Морелл, секретарь патриарха Дагоберта, получивший от своего господина поручение сообщить этот план князю Антиохийскому, был схвачен в Лат(т)акии-Лаодикии, ограблен до нитки и, возмущенный этим произволом стоявшего за ограблением архиепископа Пизанского, заключен в узилище. И потому ничего не подозревавший Боэмунд отправился в начале августа из Антиохии не в Иерусалим, а в горы Антитавра, где его ожидали засада и турецкая неволя…

Небо решило вопрос наследства Готфрида Бульонского в пользу Балдуина Эдесского. Случайное, до смешного случайное, стечение обстоятельств избавило его от наиболее опасного конкурента.

Между тем в Эдессу прибыло посольство от завладевших Иерусалимом лотарингцев из окружения в Бозе почившего Готфрида Бульонского. Балдуин принял посланцев и услышал от возглавлявшего делегацию Роберта – епископа Рамлы – что доблестный Готфрид, Страж Святого Гроба – приложился к роду отцов своих, и теперь ему, Балдуину, младшему брату новопреставленного, надлежит унаследовать его столь же почетную, сколь и ответственную должность. Граф Эдесский, судя по сообщению его придворного хрониста Фульхерия Шартрского, как ему и надлежало, состроил скорбную мину, но в то же время возликовал, и это ликование по поводу доставшегося ему наследства превосходило его скорбь по поводу кончины возлюбленного старшего брата. Не мешкая, Балдуин начал готовиться к походу на Иерусалим. Он назначил своего двоюродного брата и тезку Балдуина де Бура (Ле Бурга, де Бурка, Буржского, Бургского), призванного им с этой целью в Эдессу из Антиохии, своим заместителем, и собрал все имевшиеся в его распоряжении вооруженные силы. 2 октября Балдуин во главе двухсот рыцарей и примерно тысячи пехотинцев отправился в Святой Град Иерусалим, где с нетерпением ждали его прибытия сторонники «лотарингской партии».

Прибыв в Антиохию, Балдуин посадил свою жену-армянку Арду с ее придворными дамами на корабль и отправил морем в Яффу – доказательство того, что он трезво оценивал опасности, ожидающие его на пути в Иерусалим. Впрочем, поначалу, предметом его забот и треволнений были скорее турки-сельджуки, чем сторонники патриарха Дагоберта. На подступах к Бериту-Бейруту (современной столице Ливана), в слывшей особо опасной узкой долине так называемой Собачьей реки (или, по-арабски, Нахр эль-Кальб), графа Эдессы поджидало значительно превосходившее его отряд по численности сельджукское войско – «аскар» – Дукака Дамасского. Рать Балдуина оказалась в крайне сложной ситуации. С одной стороны – море, по которому крейсировали мусульманские корабли, с другой – отвесные стены скалистой горной гряды, впереди – грозный турецкий «аскар»…

В своих записках Фульхерий Шартрский признался, что предпочел бы оказаться в родном Шартре или Орлеане, и что был далеко не единственным, кто испытывал аналогичное желание.

Однако Балдуин уверенно и с блеском решил стоявшую перед ним непростую задачу. После первого боевого соприкосновения, октябрьским вечером, он отвел назад свои передовые части. На следующее утро – разыграл притворное отступление, перешедшее в столь же притворное бегство. Турки поспешно бросились преследовать графа Эдесского силами пятисот конных воинов. Когда Балдуин уверился в том, что турецкие конники оторвались от не поспевавшей за ними пехоты, он, повернув назад, обрушился на тюркских всадников силами своих бронников-рыцарей. Разгорелась жестокая сеча, в ходе которой около четырехсот турок были убиты стрелами, секирами, булавами, копьями и мечами христиан. Уцелевшие «измаильтяне», еще шедшие через теснины и не способные из-за узости горных троп своевременно прийти на помощь своим гибнущим от «франкского» оружия соратникам и единоверцам, утратили всякое мужество и обратились в бегство…

К вечеру того памятного дня граф Балдуин Эдесский одержал полную победу над сельджуками Дукака Дамасского, пленив сорок восемь знатных турок и захватив сто пятьдесят прекрасных лошадей. Прибрежная дорога оказалась полностью очищенной от неприятеля. Эдесское войско могло без помех продолжать свой поход.

Правда, завистливый норманн Танкред, племянник Боэмунда, подговоренный патриархом Иерусалима Дагобертом, попытался еще раз силой задержать Балдуина под Яффой, но смог лишь дать графу Эдесскому несколько арьергардных боев. Победа Балдуина под Беритом прославила его и необычайно способствовала росту его популярности во всем «Леванте» (как «франки» называли Ближний и Средний Восток). Невероятный триумф графа Эдессы в сече с «сарацинами» у Собачьей реки придал Балдуину не просто авторитет, но прямо-таки ореол неодолимого и явно пользующегося благословением и милостью небес военачальника, избранника Божьего. Где бы он с тех пор не появлялся, повсюду его с ликованием встречали греки, сирийцы, армяне, славя его как спасителя восточных христиан от «агарян». Но и население Святого Града Иерусалима в восторге приветствовала Балдуина, как долгожданную «сильную личность», в которой оно так нуждалось, и сопровождало его с пальмовыми ветвями в руках и с пением хвалебных гимнов и псалмов, к Святому Живоносному Гробу Господню. Там Балдуин, как было предписано обычаем, сотворил молитву, после чего приверженцы «лотарингской партии» торжественно вручили ему ключи от «Башни Давидовой» – иерусалимской цитадели.

Единственным, кто не приветствовал графа Эдесского при вступлении в Иерусалим, был его главный ненавистник – патриарх Святого Града Дагоберт. Испытав упадок духа при виде победного въезда Балдуина в «Град Давидов», патриарх удалился в монастырь на горе Сионской, где, в надежде на наступление лучших времен, искал утешения в уединенных молитвах и в книгах, до которых был большой охотник. Балдуин же, бывший ученик духовной школы и безземельный граф Булонский, переживал свой «звездный час».

3. Дагоберт коронует Балдуина в Вифлееме

9 ноября граф Балдуин вступил в Святой Град Иерусалим. 11 ноября он, не спросив ни у кого, принял отвергнутый год назад его братом Готфридом Бульонским титул короля Иерусалимского. Чтобы продемонстрировать, что Иерусалим под его руководством станет чем-то гораздо большим, чем маленьким, подвергающимся постоянной опасности, христианским анклавом, новый король уже через несколько дней во главе ста пятидесяти рыцарей и пятисот пеших воинов выступил в поход – сначала на Аскалон, затем – во внутренние области Иудеи, вплоть до южного берега Мертвого моря (Асфальтового озера) и, наконец, углубился в пустыню Петрейской (Каменистой) Аравии.

Альберт Ахенский посвятил этой демонстрации Балдуином своего могущества, своей отваги и решимости, несколько страниц своей увлекательной хроники. Он сообщает, например, о том, что «франкские» бароны повстречали на пустынном Синайском полуострове внушающую страх народность, или племя, азопартов, невероятно опустившихся и грязных, обитавших под землей, предававшихся дьявольским искусствам в уединенных пещерах, откуда благочестивому королю Балдуину приходилось регулярно выкуривать их дымом от подожженных дров, кустарников и высушенных солнцем трав. Хронист описывает зловонные реки Содома и Гоморры, а также захват крестоносцами богатого и снабженного в избытке всем необходимым города Гор Сафии, перед стенами которого «латинские» рыцари смогли спокойно предаться уходу за своим телом, прежде чем разграбить и поджечь это осиное гнездо «неверных псов».

Если очистить повествование Альберта ото всех свойственных ему цветистых выражений, риторических украшений, описаний чудес и фольклорных элементов, в «сухом остатке» мы получим следующее: король Иерусалимский Балдуин дал своим верным вассалам возможность перебеситься, обогатиться и распространить вокруг себя страх и ужас. При этом он, однако, не пускался в рискованные, крупномасштабные военные авантюры. В результате король Святого Града, вновь озаренный ореолом победителя, смог через несколько недель с триумфом возвратиться, во главе уверенного, как никогда, в своих силах и в Божественном покровительстве, крестоносного воинства, в Иерусалим.

Теперь и для патриарха Дагоберта настал час озарения, о котором он так долго молился в безмолвном одиночестве своей монастырской кельи. Он осознал, что было бы в высшей степени неразумно пытаться «поставить на место» этого сильного, хитрого, явно непобедимого Балдуина, напоминая ему обещания, данные его беспомощным во всех делах, кроме чисто военных, старшим братом Готфридом патриарху Святого Града, фактически вынудившего Готфрида уступить ему власть. Баллуин же, со своей стороны, оказался достаточно умным, чтобы не мстить патриарху, и чтобы недооценивать могущество послушного последнему пизанского флота, чьи пиратские капитаны все еще ощущали себя вассалами Дагоберта, архиепископа Пизы.

Поэтому оба соперника – светский и духовный – предпочли забыть о своей былой вражде, осознать общность своих интересов и достичь «консенсуса», то есть взаимопонимания. 25 декабря, в день Рождества Спасителя, патриарх Дагоберт короновал в Храме Рождества Христова города Вифлеема графа Балдуина Булонского и Эдесского первым королем Иерусалима. Тем самым окончательно похоронив мечту главы римской Церкви о создании крестоносцами в Святой Земле теократического государства, подчиненного лишь далекому папскому престолу – Латерану. Дагоберт Пизанский, наверняка не новичок в высокой науке борьбы за власть, нашел себе светского владыку. Признанная совсем недавно Готфридом Бульонским ленная зависимость светского правителя Иерусалима от патриарха Святого Града была вновь низведена до уровня защитно-охранительной функции Заступника Святого Гроба Господня. С тех пор и впредь патриарх Иерусалима считался не более чем митрополитом города, пользовавшегося особым почитанием верующих и отличавшегося особой святостью.

Одним словом, у короля Балдуина были все основания пировать три дня со своими верными вассалами и, как подчеркивал хронист Альберт Ахенский, восседать, в качестве полновластного короля, на иерусалимском престоле.

Но его положение осложнил Танкред – давний соратник и соперник Балдуина еще со времен их совместных авантюр в Киликии. Этот лихой норманн, принявший от Балдуина в лен княжество Галилейское, упорно отказывался признать себя вассалом короля Иерусалима по всей форме, принеся ему присягу верности – «оммаж». Чувствуя себя в полной безопасности за мощными стенами портового города Хайфы, или Кайфы, норманн Танкред фактически игнорировал своего сеньора-короля, не реагируя ни на официальные вызовы в Иерусалим, ни на неофициальные, приглашения для дружеской беседы. Но в итоге Балдуину повезло. Само время нашло соломоново решение вопроса. Танкред решил взять на себя, за своего томившегося в турецкой невеле, дядюшку Боэмунда, управление осиротевшим Антиохийским княжеством последнего, возвратив королю Иерусалима Галилею (очень недовольный утратой этого лена, но зато сохранивший лицо).

И потому король Иерусалимский смог весной 1101 года продолжить расширение территории своего маленького королевства за счет владений соседних «неверных» восточных правителей, не оставляя своих жаждущих добычи баронов без дела и без вознаграждения. Свою тактику он давно уже приспособил к специфическим условиям Святой Земли. Балдуин старался по возможности избегать отнимавшей много сил и времени осады укрепленных поселений «сарацин», специализируясь на гораздо более доходной тактике установления контроля над караванными путями. Современные его правлению хронисты сходятся во мнении, что эти грабительские набеги (или, выражаясь языком донских казаков Степана Разина – «походы за зипунами») – своего рода партизанская война – и впрямь решали все его материальные проблемы. Захватив в марте гнездо богатого арабского бедуинского племени и получив за возврат взятых им в битве у Собачьей реки сорока восьми турецких военнопленных солидную сумму в пятьдесят тысяч «византинов» (или же «безантов» – «византийских» золотых монет), он смог, наконец, доверху наполнить свою войсковую казну.

При своих набегах (или же наездах) на арабские кочевья и поселения Балдуин действовал предельно беспощадно, последовательно применяя стратегию и тактику систематической, сознательной жестокости. В скором времени этот метод ведения военных действий вызвал к нему огромное уважение со стороны «неверных». Однако, по мере необходимости, он умел располагать к себе «муслимов» благородными, рыцарственными поступками и жестами. Как говорится, применяя «кнут и пряник…».

Когда во время кровавой акции против очередного племени арабских «бедави» – «сынов пустыни» – в руки Балдуина попала собиравшаяся вот-вот родить жена бедуинского шейха, он великодушно принял ее под свою королевскую опеку. Он набросил на нее свой плащ, даровал ей свободу, пощадил и ее прислужниц, снабдив их питьевой водой, провизией и парой верблюдиц, после чего оставил пощаженных им женщин в совершенно разоренном стойбище. Сообщение о том, что молодая бедуинка той же ночью благополучно разрешилась от бремени на обочине караванного пути, возможно, было выдумано хронистами Крестового похода, известными своим пристрастием к драматическим эффектам. Но факт остается фактом – ни единый волос не упал с головы бедуинки. А ее супруг, нисколько не пострадавший при набеге «троебожников» и вскоре возвратившийся к брошенной им на милость «латинян» супруге, был настолько обрадован великодушием венценосного «франкского» разбойника, что обещал в свое время воздать ему за добро добром сторицею.

Настал, однако, день, когда Балдуин осознал военную и экономическую необходимость установления своей власти над прибрежными городами Земли Воплощения. С помощью генуэзского флота, прибывшего 15 апреля 1101 года в порт Яффу с новым папским легатом – кардиналом-епископом Морисом, или Маврикием, из Порто – на борту, король Иерусалима овладел сначала Арсуфом, а – затем Кесарией Палестинской, отняв их у египтян. Правда, этот успех достался ему дорогой ценой.

Визирь египетского фатимидского халифа Аль-Афдаль ответил на утрату египтянами двух крупных портов мобилизацией тридцатитысячного войска, стянутого по его повелению под Аскалон. Оттуда египтяне двинулись на Аль-Кудс-Иерусалим. Путь египетского «аскара» шел через Рамлу, чьих предместий египтяне достигли в начале сентября. Король Иерусалима Балдуин, способный противопоставить столь внушительным силам «неверных» всего лишь двести шестьдесят рыцарей и девятьсот «пешцев» (как называли пехотинцев в Древней Руси), оказался в очередной раз перед дилеммой: либо разом поставить все на карту, либо капитулировать перед лицом превосходящих сил противника. Посоветовавшись со своими баронами, король Святого Града принял типично рыцарское решение – не мешкая, атаковать «проклятых сарацин».

Как обычно в подобных случаях, хронисты при описании битвы «латинян» с «агарянами» при Рамле не скупились на красивые слова и впечатляющие фразы, восхваляя при этом (как и подобало им – лицам духовного звания) в цветистых выражениях не только доблесть и отвагу, но и благочестие «франкского» короля. Тем не менее, из их столь же драматичных, сколь и высокопарных репортажей о битве, явствует, что своей очередной победой крестоносцы были обязаны исключительно достигнутому ими эффекту внезапности.

После разгрома «сарацинами» и беспорядочного отступления трех из пяти отрядов королевской рати, отважный Балдуин на глазах своих начавших колебаться рыцарей, простерся ниц перед Святым Крестом, молниеносно сотворил достойный плод покаяния во всех своих грехах, после чего очертя голову бросился в самую гущу яростной схватки. Верхом на славившемся своей резвостью арабском боевом коне по имени Газель – сказочно-прекрасном чистокровном скакуне, будто сошедшем с страниц «Тысяча и одной ночи» – король Святого Града во главе своего последнего уцелевшего от разгрома отряда пробился до самого центра египетского «аскара» и привел его, собственноручно отрубив фатимидскому военачальнику голову одним-единственным взмахом меча, в такое смятение, что «неверные», как двумя годами ранее – под Аскалоном, обратились в «гиблое» (используя выражение древнегреческого драматурга Эсхила из трагедии «Персы») бегство, оставив на покинутом ими поле боя несметную добычу.

День битвы при Рамле стал днем новой блестящей победы «латинян» над «агарянами». С этого дня даже стоики-мусульмане могли произнести имя «Балдуин» лишь с тяжелым сердцем и чувством стыда. Иерусалим смог, наконец, перевести дыхание. Хотя одновременно в Святой Град пришли известия из Анатолии, поколебавшие миф о непобедимости «вооруженных паломников» с Христианского Запада.

Что же там произошло?

4. Ломбардцы и другие крестоносцы

В странах Христианского Запада (или, как говорили мусульмане, «Франкистана»), чьи уроженцы дали увлечь себя идеей «вооруженного паломничества» в Землю Воплощения – прежде всего, во Франции, известие об освобождении «паломниками» от «сарацинской» власти Иерусалима в 1099 году вызвало настоящую волну энтузиазма. Монахи-проповедники – бродячие церковные пропагандисты – в очередной раз разбрелись по Христианскому миру тысячами, убеждая своих слушателей в очевидном и несомненном Божественном благоволении участникам «вооруженного паломничества» в Иерусалим, и призывая их не только к новому Крестовому походу, но и к переселению как можно большего числа западных христиан в Святую Землю (иначе говоря – к ее колонизации). Впечатление от их пламенных и убедительных проповедей усиливалось рассказами «пилигримов», возвратившихся из Земли Воплощения и повествовавших, по неписаным правилам ветеранов, больше о чудесах и радостях своего паломничества, чем о перенесенных ими в походе тяготах и страданиях. Однако и они не скрывали, что освободителям Святой Земли срочно необходимы подкрепления.

Похоже, что успех этой новой массовой «рекламной кампании» (а по существу – вербовки новобранцев) превзошел успех Клермонского воззвания папы Урбана II 1095 года. Особый паломнический энтузиазм на этот раз проявило население Северной Италии. Уже в начале 1100 года в североитальянской области Ломбардии (бывшем царстве германцев-лангобардов) под главенством архиепископа Миланского Ансельма и графа Альберта Бьяндрате были сведены воедино многочисленные вооруженные отряды, довольно пестрые по составу. Ядро новой «рати Творца» составили несколько сотен рыцарей, испытанных в боях, основную же массу – всевозможный сброд, бродяги и разбойники с большой дороги, бездельники из городских трущоб, распаленная проповедями до фанатизма, склонная к дракам и всяческим эксцессам чернь, ничем, по существу, не отличавшаяся от буйной и бесчинствующей «паствы» Петра Пустынника – предводителя «Крестового похода бедноты» 1096 года, ставшего прелюдией к Первому «вооруженному паломничеству» в Землю Воплощения рыцарской Великой армии Готфрида, Раймунда, Боэмунда и других государей Христианского Запада.

Но ломбардский контингент был не одинок. Во Франции взял Крест герцог Гийом, или Вильгельм, IV Аквитанский, прославленный рыцарь и трубадур, образованный и культурный, легкомысленный и испорченный, а также – заклятый враг графа Раймунда Тулузского, с которым он ожесточенно боролся за наследство. Ветеран Первого Крестового похода Стефан Блуас(с)кий, тайно и самым бесславным образом бежавший ненастной ночью из осажденной Антиохии, теперь повторно принес обет свершить паломничество в Иерусалим, униженный постоянными упреками своей жены-норманнки Адели, обзывавшей его презренным трусом даже на супружеском ложе. Да и брат французского короля граф Гуго де Вермандуа, не проявивший, мягко говоря, особой доблести в Первом Крестовом походе, оказался под таким давлением осуждавшего его поведение общественного мнения, что решил повторно взять на себя апокалиптические тяготы «вооруженного паломничества» в Святую Землю.

К Гуго присоединился граф Стефан, или Этьен, Бургундский с небольшим, но хорошо вооруженным войском. Сильнейший контингент, численностью примерно пятнадцать тысяч воинов, был мобилизован опытным военачальником графом Гийомом, или Вильгельмом, I Неверским. Духовно окормляли «ратников Христовых» архиепископ Безансонский, а также епископы Парижский, Ла(о)нский и Суассонский.

На этот раз волна крестоносного энтузиазма в гораздо большей степени, чем в месяцы после Клермонского призыва, прокатилась и по землям Священной Римской империи – Германии с прилегающими областями. Шталмейстер римско-германского императора Конрад собрал под своим знаменем две тысячи «Христовых воинов». Баварский герцог Вельф IV – уже немолодой, однако не утративший былой бодрости, знатный вельможа, возжелавший, устав от треволнений своей бурной жизни, благочестиво и созерцательно провести ее конец в Святой Земле, последовал страстному призыву проповедников. Его сопровождала маркграфиня Ида Австрийская, в прошлом – писаная красавица, начавшая, однако, увядать, и потому готовая отказаться от всего мирского, предавшись впредь молитвам и спасению души. Князей римской Церкви баварско-австрийского региона в этом «вспомогательном» или «промежуточном» Крестовом походе (не удостоившемся порядкового номера в истории «вооруженных паломничеств» в Святую Землю) представлял архиепископ Зальцбургский Тимо(н).

5. Бойня под Мерсиваном

Пылкие ломбардцы первыми из «воинов Креста» дошли весной 1101 года до «Второго Рима» на Босфоре. Уже под стенами Константинополя выяснилось, что они совершенно непригодны ни для создания государства, ни для ведения войны. Несмотря на благожелательное отношение ромейских императорских властей и на добросовестное снабжение ими «лонгивардов» (то есть «лангобардов», как ломбардцев называли «византийцы») всем необходимым, пришельцы из Северной Италии вели себя так неподобающе и недисциплинированно, что радушный василевс ромеев Алексей I Комнин пересмотрел свое отношение к «пилигримам» и прекратил снабжать их продовольствием. Они ответили на эту вполне обоснованную меру «греческого» императора тем, что взяли приступом Влахернский дворец василевса ромеев. Согласно хронисту Альберту Ахенскому, не скрывавшему своего презрения к североитальянским «паломникам», они, вооружившись кирками, топорами и железными молотами, в двух местах ворвались во дворец, для начала умертвили юношу императорской крови, а затем убили безобидного ручного льва, доверчивого к людям, прохаживавшегося по дворцовому саду.

Разгневанный донельзя, но привыкший скрывать свои чувства василевс ромеев Алексей, предоставив миланскому князю Церкви Ансельму и графу Альберту Бьяндрате успокаивать разъяренных «лонгивардов», позаботился о том, чтобы как можно скорее переправить их из Европы в Малую Азию, подчинив ломбардцев командованию графа Раймунда Тулузского. Последний провел зиму в гостеприимном Константинополе, теперь же был избран василевсом ромеев Алексеем на роль предводителя новых «паломнических» ратей, которым предстояло повторить путь прежних, пройдя по старому «паломническому» маршруту 1097 года через Анатолию и Сирию – дальше, в Палестину.

В Никомидии Раймунд дождался прибытия войска, собранного двумя Стефанами – Блуаским и Бургундским – а также контингента римско-германского императорского маршала Конрада, после чего, эскортируемый пятью сотнями служилых печенегов василевса ромеев, во главе своего сводного отряда дошел до Анкиры (современной Анкары, столицы Турции).

В Анкире, где дисциплина «рати трех народов» настолько ослабла, что, если верить опечаленному данным обстоятельством хронисту Альберту Ахенскому, «многие из народа» предались достойным осуждения порокам и половым излишествам, предводители ломбардцев пришли к абсурдной мысли отправиться сначала в северную Анатолию, дабы вызволить князя Боэмунда Антиохийского, все еще томившегося в Неокесарии в узилище, в которое норманн был заключен эмиром Данишмендом. Идея была совершенно безумной и нелепой с военной точки зрения, ибо идти походом на Неокесарию означало бесконечно странствовать по пустыне и скалистым горам под убийственными лучами палящего летнего солнца, подвергаясь постоянным нападениям неприятельских конных лучников. Причем совершить этот «марш в никуда» должно было не организованное войско, а пребывавшее в полном беспорядке и разброде разноязыкое скопище, в чьих рядах число безоружных некомбатантов – женщин и детей, монахов и священников – похоже, превышало число вооруженных.