Под черным крестом. Том 3. Книга 3. Цена Могущества.

— Если выберут, согласитесь?

— Если выберут.

— Вы знаете, что выберут.

Вернер посмотрел на него.

— Тогда зачем спрашиваете?

Капитул прошёл без той тяжёлой тени, которая сопровождала спор вокруг Карла. Но Вернер не принимал это за доказательство полного единства. Перед голосованием он поговорил отдельно с несколькими людьми, когда-то выступавшими против Карла.

— Вы считаете меня его человеком? — спросил он одного из них.

— Вы были на его стороне.

— Это не ответ.

Брат помолчал.

— Считаю, что вы тогда поддержали его.

— Да.

— И хотите, чтобы я забыл?

— Нет. Хочу знать, сможете ли вы исполнять приказ человека, с которым раньше были по разные стороны.

— Если приказ законен.

Вернер усмехнулся.

— Вот с этого и начнём.

Он не требовал дружбы. Ему было достаточно, чтобы старый конфликт не превращался в постоянный способ делить людей. Шестого июля 1324 года он стал великим магистром. С первых месяцев Вернер видел главную опасность не там, где ожидали многие. Пруссия была сильнее, чем раньше. Замки, города, хозяйство, торговля — всё росло.

Но сам Орден всё лучше умел быть государством и мог хуже помнить, зачем существует как братство. Внешне ничего не изменилось. Белые плащи. Службы. Устав. Обеты. Только должность всё чаще становилась для человека прежде всего властью. Комтурство — областью управления. Замок — собственным домом. Поход — способом отличиться.

Вернер начал объезжать конвенты. В поездках он избегал заранее подготовленных приёмов. Несколько раз менял день прибытия так, чтобы увидеть дом в обычном состоянии. В одном месте въехал во двор сразу после дождя. Возле склада стояли телеги, часть мешков лежала под плохо натянутым полотном. Вода уже добралась до края груза. Комтур выбежал навстречу.

— Великий магистр, мы вас ждали завтра.

— Я тоже.

Вернер подошёл к мешкам.

— Что здесь?

— Зерно.

— Для кого?

— Для гарнизона.

— Почему под дождём?

Комтур начал объяснять, что склад переполнен, люди заняты, крыша в одном помещении протекает. Вернер слушал.

— Сколько испортится?

— Немного.

— Тогда завтра выбросите немного хлеба и скажете гарнизону, что это тоже немного.

Он не наказал комтура. Заставил немедленно переставить груз и прислал позже мастера посмотреть крышу. Для него дисциплина заключалась и в этом. Не только в молитве и обете. В привычке доводить простое дело до конца до того, как оно становится проблемой для всех. В одном прибыл к вечерней службе и увидел, что нескольких братьев нет. Комтур объяснил:

— Один в конюшне. Второй принимает обоз. Третий только вернулся.

— Кто решил, что это важнее общей службы?

Комтур помолчал.

— Я.

— Значит, отвечаете вы.

Наказания не последовало. Позже Вернер говорил с братьями.

— На границе всегда найдётся дело важнее молитвы. Конь заболеет. Гонец приедет. Противник покажется у реки. Если каждый раз выбирать дело, служба останется только для дней, когда ничего не происходит.

Молодой брат спросил:

— А если действительно нельзя уйти?

— Тогда нельзя.

— Где граница?

Вернер ответил:

— Если каждый проводит её сам, границы нет.

В другом доме проблема была иной. Братья жили слишком свободно с личными вещами. Родственники присылали дорогую одежду, хорошее оружие, предметы, которые человек начинал называть своими. Вернер спросил комтура:

— Если брат умрёт, кому это останется?

— Ордену.

— Тогда почему сейчас вы называете это его собственностью?

Он не видел греха в добротной вещи. Опасность заключалась в слове «моё» внутри братства, построенного на отказе от личного имущества. Но одного надзора Вернеру было мало. Можно заставить человека прийти на службу. Нельзя приказом заставить его понимать, зачем он пришёл. Поэтому великий магистр всё чаще обращался к прошлому Ордена.

В эти годы священник Пётр из Дусбурга собирал хронику Пруссии. Он работал со старыми записями, рассказами людей, документами. Писал о первых крепостях, восстаниях, поражениях, голоде, победах и смерти братьев. Вернер просил читать отдельные части вслух за общей трапезой. Братья сначала слушали как военные рассказы. Потом некоторые узнавали собственные замки.

Место, где они сегодня спокойно считали зерно, в рассказе оказывалось крепостью, где люди когда-то не знали, доживут ли до следующего дня. Однажды после чтения Вернер спросил Петра:

— Для кого пишете?

— Для братьев.

— Нынешних?

— И тех, кто придёт после нас.

Вернер посмотрел на рукопись.

— Что должны запомнить нынешние?

Пётр подумал.

— Что получили не то, что досталось без труда.

— Тогда пишите так, чтобы читать было не слишком удобно.

Пётр улыбнулся.

— Неудобно?

— Если только приятно, пользы мало.

Хроника становилась частью того, что Вернер считал внутренней обороной Ордена. Но за стенами государства положение осложнялось. Польша и Литва сближались. В 1325 году королевич Казимир женился на дочери Гедимина Альдоне, принявшей крещение. На совещании один из братьев сказал:

— Язычник отдаёт дочь христианину.

— Она крестилась, — заметил Вернер.

— Отца это не меняет.

— Нет.

— Тогда что меняется?

Вернер посмотрел на карту.

— У Польши появляется родственник в Вильно.

Это значило больше, чем вопрос веры одной княжны. Династический брак мог связать интересы двух соседей Ордена. Вернер искал противовес. Поддерживал отношения с Мазовией. Следил за Силезией. Особенно внимательно смотрел на Иоанна Богемского, чьи притязания на польскую корону делали его естественным противником Владислава Локетка. Брак Казимира и Альдоны Вернер обсуждал не один раз.

Через несколько месяцев после известия в Мариенбург пришёл отчёт о движении польских и литовских посланников. Великий магистр разложил его рядом с картой.

— Если это союз, где они могут ударить вместе?

Маршал показал несколько направлений.

— Пруссия. Мазовия. Или через другие земли против наших союзников.

— А если союз нужен им только для давления?

— Тогда мы потратим деньги на подготовку зря.

Вернер посмотрел на него.

— Деньги, потраченные на готовность, раздражают меньше земли, потерянной потому, что мы решили сэкономить.

Но он не хотел отвечать только войском. Посланники пошли к мазовецким князьям. Переписка усилилась с Силезией. Людей отправляли к Иоанну Богемскому. Каждый союзник требовал своей цены, даже если цена не выражалась серебром. Мазовецкий князь хотел безопасности собственных границ. Силезские правители — поддержки в своих спорах.

Иоанн Богемский видел в польском конфликте возможность укрепить собственные притязания. Вернер принимал это без раздражения.

— Бескорыстные союзники бывают в проповеди, — сказал он одному из братьев. — В договоре лучше заранее знать, что человеку нужно.

В 1327 году война с Польшей стала шире. В 1329 году в Пруссию прибыл Иоанн Богемский и западные рыцари. Приём короля потребовал от Мариенбурга почти столько же забот, сколько небольшой поход. Нужно было разместить людей, коней, свиту, обеспечить корм, определить порядок совместного командования. Западные рыцари приезжали со своими привычками и представлением о крестовом походе, которое не всегда совпадало с опытом тех, кто годами воевал на Немане.

За ужином один молодой гость восторженно говорил о том, что хочет увидеть настоящий бой с язычниками. Сидевший рядом прусский брат спросил:

— Вы были в походе зимой?

— Нет.

— Тогда сначала увидите настоящий холод.

Гость рассмеялся, решив, что это шутка. Прусский брат не улыбнулся. На совещании Вернер отдельно предупредил людей, которые поведут гостей:

— Не позволяйте им искать славу отдельно от колонны.

— Они приехали воевать.

— Именно поэтому.

— Не доверяете?

— Доверяю их храбрости. Меньше доверяю человеку, который хочет рассказать дома историю лучше, чем у соседа.

Он слишком хорошо знал, как быстро желание отличиться разрушает общий порядок. Для гостей поход против Литвы мог быть крестовым предприятием и рыцарской славой. Для Мариенбурга — частью постоянной войны, которую придётся продолжать после их отъезда. Вернер принимал союзников достойно, но не позволял превращать войну в праздник.

Вернер уделял много внимания ещё одному виду дисциплины, о котором не любили говорить на торжественных капитулах: отношению к подданным. Орден имел право требовать повинности, брать платежи, использовать подводы, призывать людей на работы. Но право легко превращалось в привычку брать больше, если никто не спрашивает, сколько именно было нужно.

Однажды великому магистру принесли жалобу из деревни. Люди комтура забрали несколько подвод для хозяйственных работ. Вернули позже обещанного. Одна лошадь погибла. Комтур считал вопрос мелким.

— Работы были для Ордена.

— Я не спрашиваю, зачем взяли подводу, — сказал Вернер.

— Тогда что?

— Почему не возместили лошадь.

— Она могла погибнуть и у хозяина.

— Но погибла у нас.

— Если возмещать всё, люди начнут приносить больных животных и говорить, что они умерли на службе.

Вернер посмотрел на жалобу.

— Поэтому существует проверка. Не отказ платить всем заранее.

Комтур вздохнул.

— Для казны это ничто.

— Именно.

— Тогда почему столько разговора?

Вернер поднял глаза.

— Потому что для человека это не ничто.

Стоимость животного выплатили. Вернер не считал решение милостью. Государство, которое может потребовать у крестьянина последнюю рабочую лошадь и не считает нужным отвечать за её потерю, однажды обнаружит, что у человека больше нет причины беречь порядок, установленный этой властью. Прусские восстания произошли слишком недавно, чтобы забыть подобное.

Другой спор касался самого конвента. Молодой брат получил взыскание за нарушение порядка накануне похода. Старший заступился:

— Он хорошо сражается.

Вернер ответил:

— Тогда пусть научится так же хорошо подчиняться.

— На поле важнее первое.

— Только пока он выполняет приказ.

Для Вернера дисциплина никогда не была противоположностью военной силы. Она была способом не превратить десятки храбрых людей в толпу, где каждый выбирает собственную битву. К 1330 году внутри Ордена стало спокойнее, чем в годы Карла. Люди, бывшие противниками, снова сидели за одним столом. Управление работало. Мариенбург укреплялся в роли главного дома.

Вечером восемнадцатого ноября Вернер закончил дневные дела раньше обычного. До службы оставалось немного времени. На столе лежала незаконченная записка о поставках для одного из замков. Он отложил её до утра, поднялся и направился в церковь. Во дворе уже темнело. Братья шли на вечернюю молитву небольшими группами. Вернер вошёл вместе с ними.

ГЛАВА 13

УБИЙСТВО В МАРИЕНБУРГЕ

18 ноября 1330 года

К вечеру Мариенбург затихал раньше, чем летом. Ноябрьский свет уходил быстро. Несколько минут держался на верхних участках стен, потом красный кирпич темнел под низким небом. От Ногата тянуло сыростью. Ветер проходил по двору, забирался в проходы, гасил плохо защищённые огни. В канцелярии писари складывали грамоты, с которыми предстояло продолжить работу утром. В хозяйственных помещениях проверяли запасы. В конюшнях давали корм лошадям. У ворот менялся караул.

Обычный вечер большого замка. Вернер фон Орзельн завершал дневные дела. Последние месяцы не давали передышки. От Польши приходили тяжёлые известия. На востоке продолжалась война с Литвой. Из комтурств требовали людей, денег, решений. Он отложил последнюю грамоту. Один из братьев хотел задержать его новым вопросом. Вернер поднял руку.

— После службы.

Брат отступил. Великий магистр вышел. Он сам много лет требовал именно такого порядка. Дела государства не заканчиваются. Если ждать часа, когда они закончились, для молитвы не останется времени. В церковь братья входили небольшими группами. Каменные стены удерживали голоса. Горели свечи. Пахло воском и холодом. Белые плащи с чёрными крестами вставали рядом.

Здесь должности хотя бы на короткое время должны были отступать. Великий магистр. Комтур. Маршал. Казначей. В церкви каждый оставался братом. Для Вернера это имело особый смысл после кризиса Карла из Трира. Тогда одинаковый плащ не означал доверия. Теперь ему казалось, что братство снова научилось жить без постоянного внутреннего подозрения.

Служба закончилась. Вернер направился к Золотым воротам. Позади шли люди его окружения. Среди них нотариус Иоганн Вайс. Возле выхода стоял Иоганн фон Эндорф. Само его присутствие не могло насторожить. Он тоже был братом Ордена. Носил тот же плащ. Жил по тому же уставу. Вернер вышел.

Эндорф шагнул навстречу слишком быстро. Иоганн Вайс увидел движение прежде, чем понял смысл. В руке блеснул металл.

Нож.

Первый удар пришёлся великому магистру в грудь. Вернер отшатнулся. Кто-то вскрикнул. Эндорф ударил снова. Белая одежда почти сразу потемнела от крови. Люди бросились вперёд. Один схватил Эндорфа за плечо. Тот вырвался. Другой ударил его сбоку. В тесном проходе братья столкнулись друг с другом, ещё не понимая, есть ли второй нападавший. Вернер сделал шаг. Колени подломились. Его успели подхватить.

— Держите!

Крик относился и к великому магистру, и к убийце. Эндорфа повалили. Несколько слуг навалились сверху, выкручивая руку. Нож упал на камень. Вернера уже несли обратно внутрь. Один брат прижимал ткань к ране. Кровь проходила сквозь неё.

— Священника!

— Врача!

Команды звучали одна поверх другой. На несколько мгновений Мариенбург потерял привычный порядок. Вернера положили в ближайшем помещении. Людей оказалось слишком много. Священнику пришлось дважды приказать лишним выйти. Одежду разрезали возле раны. После первого взгляда люди рядом замолчали. Вернер дышал тяжело. Открыл глаза. Кто-то наклонился, пытаясь понять, хочет ли он говорить.

Губы шевельнулись. Слов не разобрали. Священник начал молитву. Через несколько минут великий магистр перестал дышать. Никто не произнёс это сразу. Священник сказал первым:

— Великий магистр умер.

Иоганн Вайс смотрел на кровь на собственных руках. Он не заметил, когда успел испачкаться. Вернер фон Орзельн умер в нескольких шагах от собственной церкви. Не на войне. Не при осаде. От ножа брата Ордена. Эндорфа закрыли под стражей. Его связали так туго, что руки начали синеть. Он почти не сопротивлялся.

Это пугало сильнее крика. Несколько братьев требовали привести его немедленно.

— На допрос.

— Сейчас!

Другие остановили.

— Он убил великого магистра.

— Поэтому мы не будем решать ножом.

Ответ заставил замолчать. Вернер годами говорил о том, что правило имеет значение именно тогда, когда у человека есть сильная причина его нарушить. Первое испытание после его смерти пришло сразу. Эндорфа оставили под охраной. Но вопрос уже стоял во всех разговорах.

Почему? Никто не знал. Во дворе собирались небольшие группы.

— Кто ещё?

— Что значит «кто ещё»?

— Кто с ним?

— Никого не видели.

— Значит, не видели.

Один брат вспоминал, что Эндорф в последние месяцы вёл себя странно. Другой утверждал, что ничего не замечал. Кто-то говорил о наказаниях. Другой отвечал, что взыскания получали многие. После преступления любое прежнее движение убийцы вдруг начинало выглядеть знаком. Люди перебирали память, пытаясь обнаружить то, чего не увидели раньше.

Ничего ясного не складывалось. В одном из помещений начался спор, который едва не закончился дракой. Двое братьев требовали немедленно вывести Эндорфа во двор и заставить отвечать перед всеми. Один из них служил с Вернером ещё до его избрания и говорил так громко, что люди в коридоре останавливались.

— Он сидит за стеной, а великий магистр лежит мёртвый!

— Именно поэтому он сидит за стеной.

— Вы хотите его защищать?

— Я хочу, чтобы завтра мы могли сказать, что Орден не превратился в толпу через час после убийства главы.

— Он не заслуживает суда.

— Тогда зачем вообще нужны наши правила?

Брат ударил ладонью по столу.

— Не говорите мне сейчас о правилах.

Ответ последовал тихо:

— Вернер говорил о них именно для таких часов.

Гнев не исчез. Но человек сел. Через некоторое время попросил вина, выпил несколько глотков и закрыл лицо руками. Никто больше не спорил. Смерть Вернера превращала его требования к дисциплине из привычных слов в обязанность, которую теперь приходилось выполнять без него. Ворота усилили. На стенах выставили дополнительные караулы.

Никто не знал, один ли Эндорф. Если были сообщники, они могли находиться внутри. Если нападение было частью чего-то большего, ночь ещё не закончилась. Проверяли, с кем он говорил. Куда ходил. Кто входил к нему. Слишком мало необычного. Именно это тревожило. Иоганна Вайса вызвали для подробного рассказа. Писарь записывал.

— Где стоял Эндорф?

Вайс показал.

— Великий магистр видел его?

— Не знаю.

— Что-нибудь сказал?

— Я не слышал.

— Сколько ударов?

Вайс закрыл глаза.

— Два видел точно.

— Только два?

— Я сказал: видел два.

Писарь записал именно это. Ночь прошла без сна. Возле тела Вернера горели свечи. Братья приходили по одному. Одни молились долго, другие стояли несколько минут и уходили. Отдельно сидели старшие сановники. Им приходилось говорить о том, о чём хотелось думать меньше всего. Кто управляет завтра? Польская война не остановится из уважения к трауру.

Литва не закроет границу. Гарнизоны должны получать хлеб. Комтуры — распоряжения. Один из братьев сказал:

— Нельзя позволить, чтобы утром кто-то решил, будто здесь мятеж.

Все поняли. На рассвете ворота открыли вовремя. Обозы вошли. Гонцы выехали. Писари вернулись к столам. Некоторые документы пришлось переделывать: имя Вернера уже нельзя было ставить там, где требовалось действующее распоряжение. Эндорфа начали расспрашивать. Первый разговор длился недолго. Эндорфа посадили напротив трёх братьев. Руки оставили связанными. На столе не было ничего, кроме светильника и листа для записи.

— Почему вы напали на великого магистра?

Он посмотрел на спрашивавшего и не ответил. Вопрос повторили.

— Он знал.

— Что знал?

Эндорф отвернулся.

— Что именно знал Вернер?

— Всё.

Писарь остановил перо. Такой ответ можно было истолковать как угодно и потому он не объяснял ничего.

— Кто-нибудь говорил с вами об этом?

— Все говорят.

— Кто?

Эндорф назвал несколько людей, но когда стали уточнять, выяснилось, что речь идёт об обычных разговорах в конвенте, часть которых происходила месяцы назад. Один из допрашивавших раздражённо спросил:

— Вы понимаете, что убили великого магистра?

Эндорф поднял глаза. На мгновение в его лице появилось что-то похожее на страх.

— Он умер?

В комнате стало совсем тихо. Брат напротив медленно ответил:

— Да.

Эндорф опустил голову. После этого из него не удалось получить почти ничего связного. Когда дверь закрылась, один из присутствовавших сказал:

— Притворяется.

Другой покачал головой.

— Не знаю.

— Очень удобно не знать после убийства.

— Но мы действительно не знаем.

И именно это раздражало сильнее всего. Ясности не прибавилось. Он отвечал сбивчиво. Иногда будто понимал, что сделал. Через минуту замыкался и смотрел в сторону. Один брат считал всё притворством. Другой говорил, что человек болен разумом. Третий требовал не делать вывода раньше разбирательства. Остановились на последнем.

Иоганн Вайс в ту ночь почти не спал. Он несколько раз умывал руки, хотя крови на них уже не было. Перед глазами всё равно оставался момент, когда Эндорф сделал шаг.

Утром его снова попросили рассказать последовательность событий. Вайс раздражённо ответил:

— Я уже рассказывал.

— Расскажите снова.

— Зачем?

— Чтобы понять, что вы вспоминаете одинаково до того, как услышите чужие рассказы.

Это имело смысл. За ночь в замке уже появились версии, которых Вайс не видел. Кто-то говорил, что Эндорф выкрикнул обвинение. Кто-то — что возле него стоял второй человек. Кто-то уверял, будто великий магистр заранее замечал угрозу. Вайс ничего такого не помнил. Он начал снова. Вернер вышел. Эндорф стоял там. Сделал шаг.

Нож. Первый удар. Второй.

— Он что-нибудь сказал до удара?

— Не слышал.

— После?

— Были крики. Не знаю, чьи слова различал.

— Великий магистр видел его заранее?

— Не могу знать.

Писарь несколько раз хотел уточнить формулировку, но Вайс требовал оставлять именно так.

— Не пишите, что не видел. Пишите, что я не знаю.

Эта осторожность была важнее красивой ясности. В замке слишком быстро рождалась легенда. Свидетельство должно было оставаться тем, что человек действительно видел. Через три дня в Мариенбурге находились четыре прусских епископа. Событие было слишком тяжёлым, чтобы оставлять его только внутренним делом братства. Они выслушали свидетелей. Иоганн Вайс снова рассказывал то, что видел вечером восемнадцатого ноября.

Вопросы задавались тщательно. Где находился великий магистр. Откуда подошёл Эндорф. Какое оружие держал. Кто задержал. Были ли рядом другие вооружённые люди. Из свидетельств складывалась короткая последовательность. Вечерняя молитва. Выход из церкви. Эндорф.

Нож.

Смерть. Больше пока доказать не удавалось. Вернера готовили к погребению. Когда гроб вынесли во двор, работа остановилась. Стояли братья, слуги, мастера, стражники. Те, кто видел великого магистра каждый день, и те, кто лишь несколько раз замечал его на расстоянии. Процессия пошла в Мариенвердер. Осенняя дорога была тяжёлой. Колёса вязли. Лошади ступали осторожно.

Вернера похоронили в соборе. Обратная дорога была тяжелее пути к погребению. Когда везли тело, у процессии была одна общая обязанность. Теперь братья возвращались в Мариенбург и снова становились людьми с разными должностями и разными вопросами. В одной из повозок ехали великий комтур и два старших брата. Долго молчали. Потом один сказал:

— Нельзя ждать обычного срока.

— С выборами?

— Да.

— Люди не успеют прибыть.

— Тогда выбирать без них?

— И получить новый спор о законности?

Великий комтур покачал головой.

— Нет. Сообщения отправить сегодня. Пусть едут быстро, но порядок ломать не будем.

Другой брат посмотрел в сторону дороги.

— А если Польша ударит раньше?

— Тогда будем воевать без великого магистра.

— Хорошее начало.

— У нас сейчас нет хороших вариантов.

Эта фраза сопровождала их до самого Мариенбурга. В замке уже ждали новые донесения. Одно касалось польской границы. Другое — снабжения. Третье — денег. Смерть главы не отменила ни одного из них. Только сделала каждое решение временным и потому тяжелее.

После службы братья не расходились сразу. Они знали: следующая обязанность уже ждёт. Нужно выбирать нового великого магистра. В Мариенбурге всё чаще звучало имя Лютера Брауншвейгского. Ордену требовался человек, которого признают быстро. Не потому, что время стало спокойнее. Потому что спокойствия больше не было. Братья возвращались в замок молча, понимая, что утром им снова придётся сидеть за одним столом.

ГЛАВА 14

ПОЛЬСКАЯ ВОЙНА

1331 год

После смерти Вернера Мариенбург прожил почти три месяца без великого магистра. Орден особенно старался показать, что убийство главы не нарушило управление. Высшие сановники продолжали исполнять обязанности. Гарнизоны получали снабжение. Казна работала. Из замка выходили распоряжения. Но война с Польшей не позволяла долго жить временным порядком.

Перемирие, заключённое осенью, давало передышку. Спор о Померелии и Добжиньской земле должны были рассудить король Венгрии Карл Роберт и король Богемии Иоанн. В Мариенбурге мало кто верил, что Владислав Локетек откажется от земли только потому, что два государя предложат ему это сделать. Первые недели после убийства показали, насколько многое в управлении держалось на привычке к подписи одного человека.

Некоторые решения великий комтур мог принять сам. Другие формально требовали главы Ордена. В канцелярии начали складывать отдельную пачку документов — те, которые нельзя завершить до избрания. Пачка росла. Однажды писарь принёс её на совещание.

— Это всё ждёт?

— Да.

— Что самое срочное?

— Назначение в одном из комтурств. Подтверждение расходов. Ответ по польскому перемирию. Ещё спор с городом.

Один из братьев сказал:

— Значит, выбираем быстрее.

Великий комтур ответил:

— Быстро выбрать плохого великого магистра дольше, чем подождать хорошего.