Под черным крестом. Том 3. Книга 3. Цена Могущества.

Это было именно то, чего комтур боялся услышать. Он поклонился.

— Значит, вы мне не доверяете.

— Я не доверяю власти, которая слишком долго привыкает к одному человеку.

Комтур уехал выполнять приказ. Через неделю по Пруссии уже говорили, что Карл снимает людей только затем, чтобы расставить собственных сторонников. Он услышал слух и понял, что объяснить решение теперь труднее, чем принять его.

Зимой Карлу всё чаще приходилось сталкиваться не с открытым отказом, а с медленным исполнением. Приказ выполнялся. Но позже. Сведения приходили. Но неполные. На совещании соглашались. Затем выяснялось, что каждый понял решение по-своему. Карл отвечал ещё более строгим требованием порядка. Это только усиливало сопротивление. Весной он вызвал Фридриха из Вильденберга без свидетелей.

— Я слышу слишком много разговоров о недовольстве.

— Тогда спрашивайте недовольных.

— Я спрашиваю вас.

Фридрих помолчал.

— Хорошо. Братья считают, что вы не доверяете Пруссии.

— Я живу в Пруссии.

— Это не одно и то же.

— Объясните.

Фридрих подошёл к столу.

— Здесь война не ждёт решения капитула. Комтур не может каждый раз спрашивать, правильно ли понял устав, когда люди уже седлают коней. Мы жили так до того, как великий магистр приехал в Мариенбург.

— И продолжаете жить.

— Пока наше решение не противоречит вашему пониманию порядка.

— Моему? Уставу.

Фридрих покачал головой.

— Вы говорите так, будто это одно и то же.

Карл впервые повысил голос:

— А вы говорите так, будто опыт даёт право самому решать, когда правило больше не действует.

— Иногда даёт.

Пауза затянулась. Вот здесь спор проявился честнее всего. Карл видел Орден как систему, в которой опыт полезен внутри правила. Фридрих — как братство людей, где правило должно уступать там, где человек на месте знает больше. Они говорили ещё долго. О назначениях. О Померелии. О должностях.

О границах власти великого магистра. Несколько раз казалось, что можно договориться. Потом одно слово возвращало всё назад. Накануне большого собрания Карл прошёл через замковый двор поздно вечером и увидел свет в помещении, где обычно собирались несколько высших братьев. Он мог войти. Не вошёл. Рядом оказался Вернер фон Орзельн.

— Они там? — спросил Карл.

— Да.

— Знаете о чём говорят?

— О вас.

Ответ был слишком прямым, чтобы сердиться. Карл остановился.

— И?

Вернер пожал плечами.

— У каждого своя причина.

— А у вас?

— Оставаться снаружи и не делать вид, что разговоров нет.

Карл посмотрел на освещённое окно.

— Я могу приказать им явиться завтра и говорить то же самое мне.

— Можете.

— Но?

— Тогда они будут говорить осторожнее. Вы узнаете меньше.

Великий магистр усмехнулся.

— Хороший совет для человека, который должен поддерживать мою власть.

— Я поддерживаю её не тем, что сообщаю приятные вещи.

Они пошли дальше. Карл спросил:

— Если они потребуют моего ухода, вы тоже будете считать это мнением, которое надо выслушать?

Вернер ответил после паузы:

— Выслушать — да. Согласиться — нет.

— Почему?

— Потому что завтра другой круг братьев потребует убрать следующего великого магистра. Тогда у нас останутся выборы без власти.

Карл кивнул. Разговор не успокоил. Но хотя бы давал ощущение, что рядом существует человек, видящий проблему не как борьбу двух лагерей. Перед открытым собранием Вернер попытался ещё раз свести Карла и нескольких прусских сановников за одним столом без формального заседания. Они встретились вечером. Без писарей. Без протокола. Только люди, которые слишком долго говорили друг о друге через третьих лиц.

Сначала обсуждали конкретные дела. Потом один из братьев сказал:

— Дело не в Померелии.

Карл ответил:

— Знаю.

— И не в назначениях.

— Тогда скажите, в чём.

Брат помолчал.

— Вы считаете Пруссию землёй, которую нужно привести к правильному порядку.

— А вы?

— Землёй, которая уже имеет порядок.

Карл повернулся к Вернеру.

— Вот. Наконец.

Фридрих из Вильденберга вмешался:

— Не надо делать вид, что мы против порядка. Мы против того, чтобы каждую местную привычку объявляли ошибкой только потому, что её нет в бумаге.

— А я против того, чтобы каждую привычку объявляли правом только потому, что она удобна вам.

Разговор становился жёстче. Вернер почти не вмешивался. Только один раз, когда оба начали повторять уже сказанное, произнёс:

— Вы спорите о том, кому принадлежит право решать исключение.

Все замолчали. Это было точнее большинства долгих речей. Карл считал, что исключение разрешает центр. Прусские сановники — что человек на месте. Компромисс был возможен в каждом отдельном деле и почти невозможен как общий принцип. Они разошлись поздно. Никто не хлопнул дверью. Но Вернер понял, что следующий разговор будет уже не частным.

Летом стало ясно: речь уже не о нескольких раздражённых людях. Старшие прусские братья собрались открыто. Капитул имел право обсуждать действия главы. Великий магистр не был наследственным государем. Его избирали братья, и именно это делало положение Карла особенно трудным. Обвинения звучали осторожно. Не было одного преступления, которое можно доказать или опровергнуть.

Говорили о способе управления. О перестановках. О вмешательстве. О Померелии. О разрушенном доверии. Один из братьев спросил:

— Если половина руководителей Пруссии считает, что не может служить с вами, кто должен уйти?

Карл ответил:

— Если они не могут служить со мной как с великим магистром, пусть решат, могут ли служить великому магистру вообще.

Фридрих из Вильденберга сказал:

— Великий магистр существует для Ордена. Не Орден для великого магистра.

Обе фразы звучали правильно. И вместе не давали выхода. Карл предлагал менять распределение полномочий. Обсуждать назначения. Отделить часть прусских дел от общих. Но каждую уступку уже воспринимали как попытку удержаться. Он понял это раньше других.

— Если моё пребывание здесь мешает Ордену больше, чем мой уход, я уйду.

Несколько человек переглянулись.

— Я не стану превращать Мариенбург в крепость против собственных братьев.

Он уехал. Отъезд оказался тише, чем ожидали многие. Во дворе не было толпы. Несколько братьев пришли попрощаться. Другие сознательно остались внутри, чтобы их присутствие не выглядело поддержкой человека, с которым они только что разошлись. Карл заметил это. Ничего не сказал. Вернер подошёл перед самым выездом.

— Вы едете в Трир?

— Сначала на запад. Потом увидим.

— Вернётесь?

Карл посмотрел на стены Мариенбурга.

— Сегодня я не хочу отвечать на вопросы, ответ на которые зависит не от меня.

Он сел на коня. У ворот задержался на мгновение, будто хотел ещё что-то сказать. Не сказал. После его отъезда замок не изменился. Те же люди шли в церковь. Те же писари работали с документами. Те же караулы стояли у ворот. Но отсутствие Карла ощущалось почти физически. Несколько лет прусские братья спорили с его вмешательством. Теперь часть тех же людей обнаружила, сколько дел автоматически уходило к великому магистру просто потому, что он находился рядом.

Фридрих из Вильденберга принял восстановленную должность ландмейстера и уже через несколько дней получил пачку вопросов, которые раньше отправили бы Карлу. Один из братьев заметил:

— Теперь хотя бы решаем сами.

Фридрих посмотрел на бумаги.

— Теперь хотя бы сами отвечаем за ошибки.

Это прозвучало не как торжество. После его отъезда в Пруссии снова восстановили отдельную должность ландмейстера. Её получил Фридрих из Вильденберга. Для прусских братьев это было возвращением работоспособного порядка. Для сторонников Карла — доказательством того, что конфликт шёл не только вокруг его характера, но и вокруг власти.

Однако Пруссия была не всем Орденом. На западе Карла встретили иначе. В германских домах задавали простой вопрос: может ли одна земля заставить главу всего братства отказаться от должности? Если сегодня это делает Пруссия, завтра то же может потребовать другая область. Карл не устраивал поездок в поисках сторонников.

Его присутствие само превращалось в спор. Карл тем временем ехал через дома Ордена, где его конфликт с Пруссией выглядел совсем иначе. В одном германском доме после ужина комтур спросил прямо:

— Вы отказались от должности добровольно?

Карл подумал.

— Я согласился уйти.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

— Вас заставили?

— Если человек остаётся там, где половина руководителей больше не хочет с ним работать, кого он заставляет сильнее — их или себя?

Комтур нахмурился.

— Но если Пруссия может убрать великого магистра, почему завтра мы не сможем сделать то же?

Вот этот вопрос Карл слышал всё чаще. Он не убеждал людей поддерживать его. Не требовал писем. Но каждый подобный разговор превращал личный конфликт в вопрос устройства всего Ордена. К Эрфурту Карл приехал уже понимая: обсуждать будут не только его ошибки. Будут решать, где заканчивается право одной земли сопротивляться главе и начинается распад общего управления.

В начале 1318 года созвали общий капитул в Эрфурте. Теперь прусский конфликт обсуждали перед братьями из разных земель. Карл не требовал мести. Один из близких людей спросил:

— Значит, забыть?

— Нет.

— Простить?

— Устроить так, чтобы это не повторилось.

Общий капитул подтвердил Карла в должности. Но в Мариенбург он не вернулся. Это стало компромиссом. Пруссия сохраняла непосредственное управление. Фридрих оставался ландмейстером. Карл руководил Орденом с запада. Система выглядела странно, но позволяла не расколоть братство на две стороны. После заседания один из братьев поздравил Карла.

— Вас восстановили.

— Да.

— Значит, победили.

Карл посмотрел на него.

— Победа была бы, если бы мне не пришлось уезжать из Мариенбурга.

Он не говорил больше. Внутренний кризис закончился не торжеством. Усталостью и необходимостью жить дальше вместе.

ГЛАВА 11

ЗА НЕМАНОМ

1316–1324 годы

Когда Гедимин стал великим князем литовским, война с Орденом уже не нуждалась в объявлении. Она существовала как время года. Когда мороз связывал болота и реки, в прусских замках проверяли оружие, считали коней, сушили припасы. По другую сторону Немана следили за дорогами, уводили скот, укрепляли места, где можно было встретить отряд.

Генрих фон Плоцке знал эту войну давно. С 1313 года как великий маршал он снова и снова вёл людей на восток. Бисена. Медининкай. Паштува. Велюона. Пештве. Названия возвращались в донесениях, будто сами земли отказывались исчезать после разорения. Перед походом Генрих фон Плоцке несколько дней провёл в Мемеле.

Он проверял не только людей и коней. Вызывал проводников, расспрашивал о дорогах, требовал повторить сведения по отдельности, чтобы один не подстраивался под другого.

— Здесь лес сухой?

— Летом да.

— После дождя?

— Тяжёлый.

— Здесь можно пройти двумя колоннами?

Проводник покачал головой.

— Одной.

Генрих отметил место. Опыт прошлых походов учил его: карта редко показывает то, что решает судьбу отряда. На ней нет глубины грязи, ширины просеки, дерева, которое можно свалить поперёк дороги. Один из братьев спросил:

— Вы ожидаете засаду?

— Я ожидаю, что они знают свою землю лучше нас.

— Тогда зачем идти той же дорогой?

— Потому что другой для тяжёлых коней почти нет.

Ответ не понравился ни одному из них. Но хороших дорог война не обещала. Летом 1320 года Генрих снова пошёл в Медининкай. С ним было около сорока братьев и значительно больше служилых воинов, прусских всадников, людей из Самбии и Мемеля. Отряд вошёл глубоко. Сопротивление казалось слабым. Поселения жгли. Брали скот. Уводили людей. Часть деревень оказалась покинутой заранее.

На обратном пути добыча растянула колонну. Лес становился гуще. Дорога уже. Впереди лежали срубленные деревья. Генрих понял первым.

— К знамени!

Приказ пошёл назад. Почти одновременно ударили жемайты. Они не пытались остановить Орден в начале похода. Ждали возвращения, когда люди устали, кони были нагружены, а колонна растянулась. Тяжёлой коннице негде было развернуться. Лошадь одного брата рухнула поперёк дороги. Следующий наткнулся на неё. Третий ушёл между деревьями и потерял строй.

Жемайты били сбоку, отходили и снова появлялись. Генрих пытался собрать людей вокруг знамени. Долгое время это удавалось. Потом строй начал ломаться. Он видел, как падают братья, с которыми ходил в походы годами. Сам Генрих из леса не вышел. В Мариенбург люди возвращались поодиночке. Одни говорили, что видели великого маршала мёртвым. Другие не были уверены. Проверяли имена. Ждали тех, кто мог выбраться иной дорогой. Искали сведения о пленных.

В одном из помещений перед великим комтуром лежал список. Имя. Должность. Где служил. Что известно. Писарь остановился на очередной строке.

— Здесь два сообщения.

— Какие?

— Один видел его убитым. Другой говорит, что его увели.

— Значит, не записывать погибшим.

Писарь помолчал.

— Родственникам что сообщать?

Великий комтур посмотрел на строку. У орденского брата не должно было быть собственной семьи в обычном смысле. Но где-то оставались мать, братья, сёстры, дом, из которого он когда-то ушёл.

— Что известно, то и сообщать. Не больше.

Писарь кивнул. В другой комнате считали потерянных коней и оружие. Так поражение разбирали на части. Человек. Конь. Меч. Хоругвь. Деньги. Один молодой брат, вернувшийся без товарища, с которым делил комнату, долго стоял у двери церкви. Священник заметил.

— Почему не входишь?

— Не знаю, что говорить.

— Не обязательно говорить.

Молодой брат посмотрел на него.

— Мы шли крестить язычников.

— И?

— А они убили нас лучше, чем мы их.

Священник не ответил. Открыл дверь.

— Тогда просто зайди.

После Медининкай на восточной границе стали осторожнее. Но не тише. Гедимин тоже не собирался ждать следующего похода, ничего не меняя. В Вильно у него на столе лежали совсем другие средства войны. Письма. Княжеский писарь разложил несколько листов. Рядом сидел францисканец Генрих, немец по происхождению, знавший язык западных канцелярий и привычный им способ обращения. Гедимин слушал, как ему читают уже составленную часть.

— Слишком много о них, — сказал он.

Писарь поднял голову.

— О ком?

— Об Ордене.

— Вы хотите жаловаться папе на Орден.

— Я хочу, чтобы папа услышал меня.

Монах осторожно сказал:

— Для этого нужно объяснить, почему великий князь Литвы, оставаясь язычником, обращается к нему.

Гедимин посмотрел на него.

— Вот это и напишите.

— Что именно?

— Что христиане живут в моих землях. Что им не запрещают молиться. Что купцы приезжают. Что священники тоже могут приезжать.

Писарь записывал. Монах спросил:

— А крещение?

В комнате стало тише. Гедимин не ответил сразу. За стенами находился двор. Где-то лаяла собака. В соседнем помещении говорили люди.

— Напишите, что я готов слушать.

Монах нахмурился.

— В Риме захотят большего.

— Пусть сначала ответят.

— Они могут понять это как обещание.

Гедимин посмотрел прямо на него.

— А вы напишите так, чтобы они поняли, что я открыл дверь. Не то, что уже вошёл в неё.

Генрих не записал сразу.

— В Риме различие могут не услышать.

— Тогда заставьте услышать.

— Я могу подобрать слова. Не могу управлять надеждой человека, который их читает.

Гедимин поднялся и подошёл к окну.

— Если я напишу слишком мало, письмо выбросят. Если слишком много — мои люди решат, что я уже сделал выбор за них.

В комнате сидели несколько княжеских советников. Один из православных людей великого князя до этого молчал.

— И не только твои язычники, — сказал он.

Гедимин повернулся.

— Говори.

— Если ты принимаешь римскую веру, русские земли спросят, что будет с их церковью.

Другой, жемайтский вельможа, резко добавил:

— А мы спросим, чем римская вера отличается от белых плащей.

Францисканец Генрих опустил глаза к листу. Он оказался посередине спора, который нельзя было разрешить хорошей латынью. Гедимин вернулся к столу.

— Поэтому пока письмо не о том, что я уже крестился. Оно о том, что я готов говорить.

— Запад услышит обещание, — снова сказал монах.

— Пусть услышит возможность.

На этом остановились. Слова оставались намеренно широкими. Каждый адресат мог увидеть в них немного больше, чем другой. И именно поэтому письмо имело шанс открыть разговор. Писарь остановил перо. Он тоже понял, насколько важна разница. В другом письме говорили о городах. Гедимин хотел ремесленников, купцов, земледельцев, людей, умеющих строить и лечить.

— Зачем столько обещаний? — спросил один из литовских вельмож, когда текст прочитали ему позже.

— Потому что люди едут туда, где могут жить.

— Немцы?

— И немцы.

Вельможа посмотрел тяжело.

— Те же, что приходят с белыми плащами?

— Не всякий немец носит белый плащ.

— Пока.

Гедимин не рассердился. Такие разговоры были полезны именно потому, что показывали предел, за который он не мог зайти одним решением. Для части его людей католическая вера была не отвлечённым спором о догматах. Она приходила с крепостями Ордена. Отделить одно от другого в письме было легче, чем в памяти людей.

Письма ушли на запад. К папе Иоанну Двадцать Второму. К городам. К духовным орденам. Через некоторое время их содержание стало известно и в Мариенбурге. Копию положили перед старшими братьями. Один из них прочитал несколько строк и бросил лист на стол.

— Ложь.

Другой поднял.

— Какая именно?

— Всё.

— Это не ответ.

— Он хочет остановить войну.

— Разумеется, хочет.

— Значит, обманывает.

Разговор становился громче. Старший брат у стола остановил их.

— Если папа поверит ему хотя бы наполовину, что мы скажем?

— Что Гедимин язычник.

— Он этого не скрывает.

— Что его люди разоряют христианские земли.

— Он скажет то же о нас.

Теперь замолчали. Проблема была не в том, что Мариенбург не знал своих доводов. Проблема была в другом: впервые великий князь говорил с теми же людьми, перед которыми Орден привык объяснять эту войну сам. С запада пришло письмо Карла из Трира. Его прочитали на совещании. Карл требовал собирать свидетельства о нападениях, нарушениях договорённостей и действиях литовских отрядов. Но отдельно предупреждал: нельзя выглядеть людьми, которым выгодно, чтобы Гедимин оставался язычником. Один из братьев раздражённо сказал:

— Значит, мы должны помочь ему креститься?

Читавший письмо ответил:

— Если он действительно хочет — разве нет?

В комнате снова стало тихо. Вопрос был слишком простым. И потому неудобным. Тем временем в Риге письма Гедимина читали люди, которых интересовала не только вера. Купцы спрашивали о дороге по Двине. Сколько раз придётся платить. Кто отвечает за товар. Можно ли снова отправлять людей в литовские земли без страха, что их задержит первый вооружённый отряд. Один из городских людей сказал представителю духовенства:

— Если великий князь действительно откроет дорогу, мне всё равно, сколько богов он чтит у себя дома.

— Папе не всё равно.

— Папа не везёт воск и ткань через лес.

— А если завтра война начнётся снова?

Купец пожал плечами.

— Тогда я потеряю деньги. Но сегодня война уже мешает мне их заработать.

Так дипломатия Гедимина находила союзников не только среди тех, кто спорил с Орденом о власти. Мир был нужен людям, которые хотели торговать. Для Мариенбурга это делало положение сложнее. Военный довод можно опровергать военным доводом. Купца, который хочет свободной дороги, труднее убедить, что война должна продолжаться ради его же пользы.

Осенью 1323 года в Вильно приехали послы из Ливонии, Риги, епископских земель и Северной Эстонии. На переговорах говорили уже не о намерениях, а о дорогах, торговле, безопасности и мире. Гедимин принимал их не как проситель. Перед ним сидели люди, каждый из которых хотел своего. Рига — торговли.

Епископы — меньшего давления Ордена. Ливонские представители — передышки и понятной границы. Гедимин — времени. Один из послов спросил:

— Если мы объявим дороги свободными, кто отвечает за купца, которого ограбят ваши люди?

— Тот, на чьей земле это произошло.

— А если виновные уйдут?

— Будем искать.

— Так отвечают все правители.

Гедимин усмехнулся.

— Значит, сегодня я ответил как христианский князь?

Посол не улыбнулся.

— Сегодня вы ответили как князь.

Это Гедимина устроило больше. Соглашение было заключено. Когда известие дошло до прусских братьев, радости оно не вызвало.

— Ливония получит мир, — сказал один из них.

— Если договор удержится.

— А Гедимин освободит людей против нас.

— Возможно.

— И мы должны смотреть?

Старший брат ответил:

— Мы должны знать, что именно они подписали, прежде чем решать.

Это было раздражающе медленно. Но после Медининкай многие уже осторожнее относились к решениям, принятым только потому, что хочется ответить быстро. Когда договор вступил в действие, первые торговые люди двинулись осторожно. Никто ещё не верил бумаге настолько, чтобы отправлять самый дорогой товар. Один обоз вернулся без потерь.

Другой задержали на несколько дней из-за спора о платеже, потом отпустили. Из подобных мелочей соглашение превращалось либо в мир, либо снова в пергамент. В Мариенбурге следили за этим почти так же внимательно, как за передвижением литовских отрядов. Если дороги действительно оживут, Рига и часть ливонских сил будут заинтересованы сохранять договор собственными деньгами. Один брат сказал на совещании:

— Значит, Гедимин покупает мир торговлей.

— Он делает так, чтобы другим было выгодно не воевать, — ответил старший.

— Разве это не одно и то же?

— Нет. Покупка заканчивается, когда закончились деньги. Выгода живёт, пока существует дорога.

Это был ещё один вид войны, к которому Пруссия только привыкала. В 1324 году в Литву приехали папские представители. Теперь вопрос о крещении перестал быть только словами в письме. В Вильно об этом знали заранее. За несколько дней до встречи один из жемайтских вельмож сказал Гедимину:

— Если ты примешь их веру, что будет с нами?

— А что должно быть?

— Ты знаешь.

— Скажи.

— Сегодня Орден идёт на нас потому, что мы язычники. Завтра он скажет, что мы плохие христиане.

Гедимин устало ответил:

— Орден скажет то, что ему выгодно.

— Тогда зачем тебе их вера?

Великий князь посмотрел на него.

— Я ещё не сказал, что она мне нужна.

Именно это он повторял и перед посланниками, только другими словами. Он говорил о мире. О христианах в своих землях. О папе. О готовности слушать. Но когда требовалось сделать ясный шаг, которого от него ждали, становился осторожен. Папские люди задавали вопросы. Гедимин отвечал. Каждая сторона пыталась понять, что скрывается за словами другой.

В Мариенбурге ждали известий. Когда они пришли, один из братьев прочитал сообщение до конца и сказал:

— Значит, не крестится.

— Пока не крестится, — поправил другой.

— Есть разница?

— Для нас — да.

На стол легло очередное донесение с Немана. Разведчики видели движение людей у переправ. Спор о письмах закончился сам собой. Нужно было решать, кого отправить к реке. В феврале пришло другое известие. Карл из Трира умер. Мариенбург снова остался без великого магистра. Теперь братьям предстояло выбрать человека, которому поверит Пруссия и которого признают западные дома. Имя Вернера фон Орзельна звучало всё чаще.

ГЛАВА 12

ВЕРНЕР

1324–1330 годы

Известие о смерти Карла из Трира пришло в Мариенбург спустя недели. Вернер фон Орзельн прочитал письмо стоя. Он поддерживал Карла в самые тяжёлые годы, заплатил за это отъездом из Пруссии, потом вернулся и снова занял место среди высших сановников. Последние годы во многом удерживал связь между Мариенбургом и великим магистром на западе.

Теперь этой связи не существовало. Один из братьев спросил:

— Когда собирать капитул?

Вернер сложил письмо.

— Когда успеют прибыть те, кто должен быть здесь.

— Это долго.

— Значит, долго.

Он не хотел, чтобы смерть Карла снова разделила людей на прусских и западных. Но собственное имя Вернера начали называть почти сразу. Он был великим комтуром, знал Мариенбург, служил в Рагните и понимал восточную войну. Особенно важным было другое: после кризиса 1317 года сумел работать рядом с теми, кто тогда оказался по другую сторону. Один из старших братьев спросил: