Маг, запирающий страны

Впервые за много дней на её тонких, сухих губах дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Горькую, как полынь, но улыбку. Её внуки, спрятанные в глубоком бункере под Сианем, возможно, будут жить. Не в великой империи, а в её осколке. Но будут жить. И этого, как поняла доктор Линь Сяо, для неё было достаточно.

Марфа Степановна. Глухое Полесье, окраина уцелевшей деревни.

Утро было туманным и тихим. Небо, неделю бывшее багровым от дальних пожаров, сегодня странно просветлело, отдавая неестественным, жемчужным сиянием. Марфа Степановна, древняя, как сами эти леса, сидела на завалинке своей покосившейся избы. В руках у неё была прялка, но её пальцы сейчас не работали. Они лежали на шерсти, чувствуя дрожь. Не свою – дрожь самой матери-земли.

Она не видела спутников. Не читала сводок аналитиков. Она лишь чувствовала. Её дар, передававшийся по женской линии от времён, когда по этим лесам ходили ещё не с крестами, а с оберегами, звенел внутри неё.

– Идёт, – шептали её бескровные губы. – Идёт, батюшка-Хозяин... Дело своё вершить идёт...

Она закрыла глаза, откинув голову. Внутренним зрением, тем, что не зависит от возраста и плоти, она увидела ЕГО.

Увидела одинокую фигуру в далёкой степи. И увидела, как из неё, будто лучи из средоточия паутины, рванулись в мир золотые нити-поводья. Они ловили саму душу земли, её жилы-течения, её больные, опалённые войной места, и натягивались, беря сам под узду.

– Ой, лешеньки-лешие... – вырвалось у старухи. – Да он ж не воевать... Он ж отделять пошёл...

И она поняла. Поняла раньше всех аналитиков с их машинами... Он не насылал кару. Он проводил черту. Великую, нерушимую черту между тем, что было, и тем, что будет. Между злом старым, что пряталось в каменных гробах-дворцах, и новой, строгой волей, что восстала из пепла.

Земля под её босыми, корявыми ногами дрогнула. Не здесь, нет. Где-то там, за тысячи вёрст от неё. Но дрожь эта прошла по всем жилам мира, и Марфа её почуяла. Стон, рёв, визг поднимающейся земли донёсся до неё.

Она открыла глаза и подняла голову к небу. И увидела ЭТО.

На востоке, над лесом, в самой выси, где обычно было просто пустое, больное небо, проступило сияние. Словно бы кто-то пролил на невидимый купол жидкое, пульсирующее золото.

Оно переливалось, мерцало, и в нём угадывалась страшная, правильная сетка – как морозные узоры на стёклах. Это был край. Край того самого золотого кокона, что теперь накрыл целую империю. И отсюда, за тысячи километров, он был похож на тонкую, огненную кайму на горизонте – знамение, явленное всему миру.

А потом по этой кайме, далёкой и беззвучной, пробежали вспышки. Точно искры по раскалённой проволоке. И ветер, тихий до этого, вдруг закрутил у её ног пыль вихрем, зазвенел в листве осин жалобно и испуганно.

– Грань поставил, – удовлетворённо прошептала Марфа Степановна, и её голос, скрипучий и ясный, разнесся по пустой деревенской улице. – Грань меж их спесью старинной да нашей долей горькой. Посадил их в клетку золотую, пускай кипятятся теперь в своей злобе, друг дружку пожирают. А нам... нам передышку дал.

К ней из соседней избы вышла молодая женщина, Настя, с ребёнком на руках. Лицо у неё было белое, испуганное.

– Бабка Марфа, что это? Опять война?

– Не война, детка, – повернулась к ней старуха, и в её выцветших глазах было странное спокойствие. – Суд. Суд пришёл. Только не наш, человечий. Природный. Лесной. Хозяин, значит, нашёл того, кто землю матушку язвой жёг, да и припечатал его. В его же злобе. Смотри.

Она указала корявым пальцем на восток, на золотую кайму.

– Видишь грань-ту? Это теперь надолго. Пока сам Хозяин не снимет. Там теперь их царство. А здесь – наше. И жить нам тут надо по новому. По строгому. По правде. Как он укажет.

Ребёнок на руках у Насти заплакал. Не от страха – от необъяснимого, мощного энергетического импульса, прокатившегося по миру.

Марфа Степановна снова закрыла глаза. Она почувствовала, как далеко-далеко, в сердце той золотой бури, стоит он. Не человек. Не дух даже. Явление. Сама строгость, обретшая форму. Его глаза, пылающие, как два холодных солнца, смотрят не на Китай, а сквозь него, в саму суть вещей. Смотрят и видят.

– Строгость пришла, – прошептала она, и в её шёпоте было принятие, древнее, как окружающие их деревеньку леса. – Не милость, не кара. Строгость. Как в лесу: волк овцу ест – это строго. Дуб сосну заглушает – это строго. Зима лето сменяет – это строго. Он теперь и есть та самая строгость мира. И нам под ним жить. И слава Богу, что так. Ибо иначе – всем бы смерть пришла. Хороший хозяин силу великую получил...

Она открыла глаза, взяла свою прялку и с сильным, уверенным движением запустила веретено. Шерсть загудела, нить потянулась, ровная и крепкая.

– Живи, детка, не бойся. Хозяин на страже. Грань поставлена. Теперь наша очередь – жить да порядок наводить. Чтобы ему, глядя с той грани, не стыдно было.

И старуха замолчала, уйдя в ритмичное движение. А на востоке, над лесом, золотая кайма на небе продолжала тихо пульсировать, как шрам на теле мира – вечное напоминание о том дне, когда одинокая фигура в пустоши подняла руки и навсегда изменила всё.

Глава 14

Прямой эфир. Студия «Глобал-Ньюс Интернешнл», Цюрих.

22:17 по центральноевропейскому времени.

Камера крупным планом берёт лицо ведущей, Элис Морган. Обычно её черты излучали холодную, почти хирургическую беспристрастность — наследие двадцати лет работы в кризисных зонах и политических ток-шоу. Сейчас эта маска дала трещину. Под глазами — фиолетовые тени, которые не смогла скрыть даже тонна грима. В уголках губ застыла не привычная уверенная полуулыбка, а лёгкая, непроизвольная судорога от напряжения. Она смотрит не в суфлёр, а прямо в объектив, и её взгляд, обычно пронзительный, сейчас казался остекленевшим, уставшим от бесконечного потока кошмаров.

— Добрый вечер. Вы смотрите экстренный выпуск «Глобал-Ньюс». Я — Элис Морган. То, что происходит в эти минуты, не имеет прецедентов в истории человечества. На данный момент мы уже пытаемся не освещать новости, а... картографировать реальность, которая меняется быстрее, чем мы успеваем вам сообщать.

На фоне за её спиной ожил гигантский голографический экран. На нём появилась не привычная карта мира с бегущими строками, а абстрактная, пульсирующая композиция. Золотистые волны, расходящиеся из одного эпицентра на востоке Европы, и несколько зон, отмеченных алыми, мигающими значками — как язвы на теле планеты.

— Прошло семь дней с момента, который в аналитических отчётах теперь называют «Тихой Саркофагизацией» или «Неделей Великого Молчания». Четырнадцать дней с момента ядерного удара по России и ещё семь дней с момента её... ответа. Ответа, который заставил нас забыть старые определения войны и мира.

Кадр сменился. Теперь на экране шло спутниковое видео в сложных цветах. Гигантская, идеально очерченная дуга на границах Китайской Империи. Земля, встающая дыбом, словно гигантская волна цунами, тут же застывшая, превратившаяся в непроницаемую, сияющую изнутри стену, смыкающуюся в купол где-то в стратосфере. Зрелище было настолько невероятным, что даже сейчас, в момент сотого повтора, оно вызывало в студии гробовую тишину.

— Существо, известное под кодовыми именами «Первый Маг», «Образец Ноль», «Один», «Будда», «Зевс» или «Хозяин», совершил акт, не поддающийся военной или политической классификации. Он... полностью изолировал Китайскую Империю. Не завоевал. Не разрушил города. Он поместил самую населённую и технологически развитую державу мира под некий энергетический купол, внутри которого, по отрывочным данным, бушуют контролируемые стихийные бедствия неясной природы. Связь с империей прервана полностью. Попытки проникновения — бесполезны. Это не блокада. Это — тюрьма для целой цивилизации.

Элис Морган перевела дух. Её пальцы, лежавшие на столе, незаметно сжались.

— Но, как оказалось, это было лишь первое, самое масштабное предупреждение. Следующие семь дней стали временем... пересборки мира. Хаотичной, кровавой и абсолютно неконтролируемой нами, людьми. Мы переходим к сводке событий.

На экране появилась мозаика из заголовков и коротких роликов.

«КАРАКАС В ОСАДЕ. ВОЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ И РАСПРАВА НАД “КОЛДУНАМИ”».

Кадры: дым над столицей Венесуэлы, толпы с палками, гонящиеся за испуганными людьми, которых подозревали в магических способностях. Потом — выстроенные к стене мужчины и женщины, некоторые с едва заметным свечением вокруг связанных рук. Звуки выстрелов. Затем — кадр с воздуха: огромная стихийная свалка тел на окраине города. Диктор за кадром, срывающимся голосом говорил:

— ...по предварительным данным, хунта генерала Мендосы уничтожила за трое суток более двух тысяч человек, подозреваемых в связи с “новой угрозой”. Призывы международного сообщества...

Элис прокомментировала сухо, но в её голосе прозвучала горечь:

— Реакция номер один. Паника и козлы отпущения. Там, где государственные институты были слабы, власть попыталась удержаться на своём месте, развязав охоту на ведьм в самом буквальном смысле. По данным правозащитных организаций, за неделю подобные чистки прошли уже в одиннадцати странах. Число жертв исчисляется десятками тысяч.

Следующий блок.

«СЕВЕРНАЯ КОРЕЯ ОБЪЯВЛЯЕТ О СОЗДАНИИ “ЭЛИТЫ ЧХОНЛИМА” — ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ ВЕРНЫХ РУКОВОДИТЕЛЮ МАГОВ».

Парадная хроника: молодые люди в одинаковой форме, с каменными лицами, демонстрируют на полигоне жалкие, но организованные всплески магии — поднимают небольшие камни, создают клубки пламени. Диктор вещает о «новом витке чучхейской науки» и «несокрушимом щите нации».

— Реакция номер два, — продолжила Элис. — Попытка приручить, милитаризировать и поставить под жёсткий контроль. Пхеньян, Тегеран, ряд африканских государств объявили о создании «магических корпусов» в структурах спецслужб или армии. Это попытка создать свою, карманную «силу Хозяина», чтобы противостоять внешней угрозе. Последствия для самих магов, насильственно мобилизованных в такие структуры, несложно представить.

Третий блок.

«МАССОВАЯ ПАНИКА И ИСХОД В ЕВРОПЕ. ГРАНИЦЫ ЗАКРЫТЫ. ВВЕДЁН КОМЕНДАНТСКИЙ ЧАС».

Хаос на вокзалах, давка в аэропортах, перевёрнутые машины на погранпереходах. Плачущие дети, озверевшие от страха взрослые. Потом — стройные ряды солдат НАТО у укреплённых КПП, бронетехника на улицах Берлина и Парижа.

— Реакция номер три, преобладающая в так называемом «цивилизованном мире». — Элис почти с сарказмом произнесла последние слова. — Паралич. Глухая оборона. Военное положение, запрет на несанкционированные собрания, остановка международного транспорта. Государства пытаются превратиться в крепости, не понимая, что стены против нового противника бессмысленны. Одновременно идут засекреченные экстренные сессии всех советов безопасности, где, как нам сообщают источники, царит атмосфера, близкая к истерике. Планов нет. Среди верхушки правительства есть только страх и то, что мы можем об этом сказать — Лучшее тому подтверждение.

Четвёртый блок был помечен красной рамкой с надписью:

«СВЯЩЕННЫЙ ПРЕСТОЛ. ЗАЯВЛЕНИЕ».

Кадры с площади Святого Петра. Необычайно много людей, несмотря на комендантский час в Италии. Люди стоят с зажжёнными свечами, многие плачут. Потом появляется фигура Папы. Не на балконе, а прямо внутри собора, перед скромной кафедрой. Его лицо, всегда излучавшее умиротворение, выглядит измождённым, но решительным. Он начинает говорить по-латыни, а внизу бегут переводы на все основные языки мира.

— И на этом фоне хаоса, — голос Элис Морган стал тише, почти шёпотом, — прозвучал голос, который многие не ожидали услышать. Сегодня, в семнадцать тридцать по римскому времени, Святой Престол сделал экстраординарное заявление.

На экране крупным планом лицо Папы. Его глаза смотрят прямо в камеру.

— ...Чада мои, братья и сёстры и все люди доброй воли. Мир погрузился во тьму страха. Мы стали свидетелями ужаса, порождённого гордыней и неверием. Мы пытались играть в богов, создавая оружие, и теперь само Небо послало нам ответ.

— Церковь, хранительница Откровения, долго наблюдала и молилась. И после затяжного совета с кардиналами, теологами и мистиками, после ночей, проведённых в молитве, я, смиренный слуга слуг Божьих, обязан высказать то, что созрело в наших сердцах.

— То, что явилось из пепла России, не есть порождение зла. Его природа чужда нашему пониманию, но его действия... Его действия несут на себе печать Высшего Правосудия. Он не убивает народы. Он останавливает тиранов. Он не разрушает миры, но создаёт их вновь из хаоса, давая приют страждущим. Он защищает гонимых, тех, кого мир, ослеплённый страхом, отверг и возненавидел.

— Разве не об этом проповедовал Господь наш? Защита слабых? Строгость к гордецам? Милосердие к кающимся?

— Поэтому, не вводя новых догматов, но исходя из многовекового толкования знамений, Священная Конгрегация Доктрины Веры и я, как Наместник Бога на земле, склоняемся к тому, чтобы увидеть в существе, известном как Первый Маг или Хозяин... Исполнителя. Посланца. Мессию Господнего для этой, в высшей мере апокалиптической эпохи. Не нового сына божьего, но нового Посланника, нового Архангела, сошедшего с небес, чтобы свершить Суд и подготовить путь к очищению. Мы призываем не бояться его, но внять его строгости. Искать в его действиях не угрозу, но... шанс на искупление. Мы призываем все народы и правительства остановить безумие преследований и в смирении приготовиться к диалогу с тем, чья воля, возможно, является волей Самого Творца для нашего исправления.

В студии воцарилась такая тишина, что был слышен лишь тихий гул аппаратуры. Элис Морган медленно покачала головой, как бы отгоняя головокружение.

— Повторяю, это — неофициальный перевод. Но суть передана верно. Ватикан... признал в «Хозяине» божественного посланца. Мессию. Это заявление уже раскололо католический мир. Кардиналы в Латинской Америке и Африке выступили с горячей поддержкой. Консервативные епископы в Европе и США называют это «ересью, порождённой страхом» и «капитуляцией перед силой зла». В самом Ватикане идут ожесточённые споры. Но факт остаётся фактом: крупнейшая религиозная конфессия только что легитимизировала... его. Назвала его действия Божьим Судом.

Она сделала паузу, позволяя зрителям осознать масштаб произошедшего. Потом на экране появилась новая карта. На этот раз — Европы. Несколько точек, в основном в Восточной её области и на Балканах, были отмечены не алым, а тёмно-синим, почти чёрным цветом. Названия: «Республика Сербская (Босния)», «непризнанные районы восточной Молдовы», «отдельные сельские районы в западной Украине, восточной Польше, Словакии.

— И пока правительства и Папа спорят, на местах уже начался... стихийный религиозный передел. В регионах с сильными религиозными или традиционалистскими общинами, особенно там, где жива память о древних, кровавых культах, движение набирает обороты с пугающей скоростью. Его уже не называют магом. Его называют «Бог-Хозяин», «Строгий Отче», «Золотой Пастырь». В этих сёлах и городках стихийно возникают алтари. Люди молятся ему о защите, о хлебе, о порядке. Есть сообщения о первых случаях... отказа от государственной власти. Местные старосты или вышедшие в отставку офицеры, провозгласившие себя «наместниками Хозяина», отказываются выполнять приказы из столиц, организуют отряды самообороны и... Приглашают к себе гонимых магов, но не для расправы, а беря их под свою защиту, ожидая, видимо, ЕГО одобрения. Это уже не политика. Это — ломка самой ткани общества. Рождение новой, народной теократии на имени нового бога.

В углу экрана появилось срочное сообщение. Элис взглянула на него, и её лицо окончательно побледнело.

— Только что поступила информация от наших источников в Пентагоне и Генштабе РФ... вернее, того, что от них осталось. Данные нуждаются в проверке, но они... шокирующие. — Она снова посмотрела в камеру, и в её глазах читался уже чистый, неприкрытый ужас. — По неподтверждённым пока данным систем космического слежения и акустического мониторинга океанов... на территории бывшей европейской части России, в её глубоких подземных убежищах, сейчас проживает, организуется и получает медицинскую помощь, обучение и... идеологическую обработку... от семисот тысяч до миллиона двухсот тысяч человек. Это не выжившие в бункерах. Это — спасённые. Спасённые им. Из эпицентров ядерных ударов, из разрушенных городов, из метро. Он не просто запирает одних. Он ещё и создаёт настоящее подземное государство для других. Государство под землёй. Светящиеся города, реки, фермы... И, по некоторым намёкам, с жёсткой иерархией и культом личности. У нас нет изображений для демонстрации новой культуры. Но у нас есть признания нескольких перебежчиков-радистов, которым чудом удалось выйти на связь. Они говорят о «Подземном Граде», о «золотых стенах», о «майоре Орлове» и «полковнике Климове», которые правят там от его имени. Они говорят... о детях, которые уже рисуют его портреты в школах на официальных уроках.

Элис замолчала, собираясь с мыслями. Весь этот шквал информации явно давил на неё.

— Подведём итоги этой... второй недели. Мир после пришествия «Хозяина» кардинально изменился:

Первое. Одна великая империя — заперта в золотой клетке, постепенно превращающейся в ад.

Второе. Десятки малых государств — в кровавом хаосе охоты на ведьм или милитаризации магии.

Третье. Крупные державы — в параличе и глухой обороне.

Четвёртое. Ведущая мировая религия — расколота и признаёт в НЁМ мессию.

Пятое. На окраинах цивилизации — стихийно рождается его народная церковь и первые теократические анклавы.

Шестое. Под землёй, на пепелище величайшей в истории ядерной катастрофы — им уже создано и функционирует новое государство с населением крупного мегаполиса, абсолютно лояльное и видящее в нём бога-хозяина.

Она откинулась на спинку кресла, и камера отъехала, показывая её силуэт на фоне безумной, пульсирующей карты мира.

— Мы привыкли анализировать действия государств, армий, идеологий. Однако сейчас перед нами — не государство. Не армия. Не идеология. Это — явление, которое взаимодействует с человечеством на уровне, лежащем гораздо глубже политики. На уровне базовых инстинктов: страха, веры, потребности в порядке и защитнике. Оно бьёт не по дивизиям, а по самим смыслам, заложенным в наших головах от рождения. Оно не захватывает территории — оно переманивает на свою сторону души, предлагая сделку: откажись от своего суверенитета, от своей старой веры, от своей растерянной власти — и получишь в обмен безопасность, порядок и... смысл в мире, который всего этого лишился.

Элис Морган снова наклонилась к камере. В её взгляде теперь не было стеклянной усталости. Был холодный, ясный ужас прозрения.

— Вопрос, который сейчас задаёт себе каждый лидер, каждый генерал, каждый человек у экрана, звучит так: «Что он сделает дальше?». Устраивает ли его роль карающего ангела для Китая и подземного царя для спасённых русских? Или... его миссия, его личная цель требует большего? Потребует ли он теперь от всех нас — от Вашингтона, от Брюсселя, от Токио — подчиниться тем же правилам, которые он установил в своём Подземном Граде? Потребует ли он выдачи всех магов под свою «защиту»? Потребует ли он нашего покаяния и признания его... власти?

Она замерла. В эфире повисла тяжёлая, звенящая пауза.

— Сейчас у нас нет ответов. У разведок всех мировых держав, судя по всему, тоже. Есть только тишина из-под золотого купола над Китаем. И растущий, как цунами, гул народных молений и стихийных митингов, гонений. Мир замер в неестественной, мучительной позе. Он больше не дышит. Он в ужасе ожидает своего будущего.

Ведущая сделала последнюю, самую долгую паузу и закончила выпуск, глядя прямо в миллиарды глаз по всему миру:

— Мир находится в ожидании следующего хода того, кого все мы раньше знали под именем Первый Маг.

Глава 15

Начала третьей недели весь мир ждал со страхом, затаив дыхание.

Каждый человек подсознательно чувствовал, что грядёт НЕЧТО, призванное окончательно перевернуть весь мир. И КАЖДЫЙ знал, КТО ИМЕННО это сделает.

День за днём, с тиканьем часов, с каждой новой сводкой о баррикадах в Буэнос-Айресе или о попытках прорыва через сияющую границу Китая, эта мысль из абстрактного ужаса превращалась в леденящую душу уверенность. Он не остановится. Он только начал. И его слово, само его существование — это был уже не выбор, а приговор, медленно опускающийся на шеи народов и правительств.

И он пришёл. Не с огнём и молниями, как в степи на границе Поднебесной. Он пришёл с тишиной. И эта тишина была страшнее любого грома.

День первый. Берлин, Рейхстаг. 09:00 по центральноевропейскому времени.

Зал бундестага гудел.

Дебаты по экстренному пакету законов о «регулировании магической деятельности» шли уже третий час. Споры были жаркими, но в них сквозила беспомощность — все понимали, что нынешние законы безнадёжно отстали от реальности.

Вдруг массивные двери в конце зала, толщиной в добрых пятнадцать сантиметров дуба и стали, просто... растворились. Не взорвались, не распахнулись — они просто рассыпались на глазах у замерших депутатов и охраны, превратившись в золотистую пыль, осевшую на ковровую дорожку.

В проёме, залитая странным ослепительным светом, стояла одинокая фигура. Это был молодой человек в простой тёмной одежде. Его лицо было спокойно, отстранённо, неестественно холодно, словно восковая маска. Но два шара золотого сияния на месте глаз выжигали любые мысли о чём-либо, кроме животного страха.

Все разом поняли, КТОбыл перед ними.

Он сделал один шаг вперёд, и его сияние, до этого сдержанное, заполнило собой весь зал, отбросив резкие, рваные тени. Телекамеры, транслировавшие заседание в прямом эфире, тут же вышли из строя с хрипом помех, но звук — парадоксально чистый, ровный, лишённый тембра — продолжал транслироваться в студии.

— Внимание всем, — голос вторженца был негромким, но он невероятно чётко звучал в сознании каждого присутствующего, словно раскаты грома. — Я объявляю о созыве Всемирного Собрания. Цель — определение статуса, прав и обязанностей носителей магического дара, а также создание единых правил их интеграции в человеческое общество. Место и время будут сообщены позже.

Он сделал паузу, его взгляд медленно обвёл зал, и казалось, он видит не лица, а сами людские души: их страх, ненависть, надежду...

— Каждое национальное правительство должно направить на собрание своих полномочных представителей. Верховную власть, того, кто принимает окончательные решения. У вас есть семьдесят два часа, чтобы дать предварительное согласие на участие. Те, кто откажется или будет тянуть время, будут изолированы до момента принятия решения. Как империя на востоке. Выбор за вами. Я даю вам семьдесят два часа, смертные.

Он не стал ждать вопросов. Не дал возможности для ответных реплик. Его фигура мгновенно потеряла чёткость, вспыхнула, подобно новому солнцу и исчезла, оставив после себя лишь запах гари и абсолютную, оглушительную тишину в зале, а затем и в студиях по всей Германии, где на экранах застыла надпись: «потеря сигнала». Ультиматум был произнесён.

Второй день. Вашингтон, Белый дом. Зал собраний.

Воздух загустел от аромата кофе, дорогого одеколона и невысказанного ужаса.

Президент, обычно энергичный и решительный, сидел, вцепившись пальцами в край стола. На экране — воспроизводилась запись, точнее аудиодорожка и свидетельства охранников из Рейхстага. Рядом — прямая трансляция из Парижа, где то же самое только что произошло в Национальном собрании. Золотая фигура, те же слова, тот же срок, сократившийся на 24 часа.

— У нас есть варианты? — спросил президент, и его голос звучал необычайно хрипло.

Генералы молчали. Директор ЦРУ нервно теребил ручку.

— Господин президент, — начал советник по национальной безопасности. — Мы не можем атаковать его. Попытка нанести удар по... объекту в Венесуэле привела к тому, что два истребителя просто взорвались в воздухе или были изломаны, словно по ним попали ракетами. Проникающая способность этого... абсолютна. Он может появиться здесь, в этой комнате, в любую секунду. И мы ничего не можем с этим сделать.

— Значит, мы капитулируем? Просто согласимся явиться на его... сборище? — в голосе президента звучала горечь. Он обессиленно схватился за голову.

— Это не капитуляция, сэр. Это... тактическая пауза, — мягко сказал другой советник. — Мы получаем время. Увидим, кто ещё приедет. Найдём слабые места в его... логике. В конце концов, он предлагает диалог, а не нечто куда более ужасное.

— Диалог с пистолетом у виска, — мрачно парировал президент. — А что насчёт угрозы изоляции? Что говорит моделирование искусственного интеллекта?